Читать онлайн Ларцовый Утес бесплатно
Глава 1. Лишний среди чужих
История о ребёнке, чьё имя знают взрослые и дети, называя его приключения сказкой – «О мальчике из Ларцового Утеса». Вначале я позволю себе несколько общих замечаний, начав рассказ издалека – с описания Восточного Царства.
Родина великих правителей, славных свершений и горькой скорби – её незримые «шрамы» будоражат любопытные взоры, обжигая могильным холодом даже самые смелые сердца.
Местные стараются помалкивать о причинах заката некогда великого простора, опасаясь рассуждений на тему давно минувших событий. О них в летописях времён наберётся разве что полстраницы рукописного текста – не богаче заголовков газетного издательства «Полуденный Вестник», всегда скупого на факты, но витиеватого в их интерпретации.
Среди хвойных лесов, застилающих горное подножье, вечно пребывавшее в полумраке скалистых вершин, укрылись множество опустевших городков и поселений.
На лесной прогалине, среди несуразных домиков, увенчанных остроконечными крышами, мелькают угрюмые силуэты расплывчатых теней, тонущих в бледной пелене тумана, крепко сковавшего Озёрные Земли под порывистым накатом дуновений северного ветра, вольготно чувствующего себя близ покинутых жилищ.
Будучи единственным «гостем», он часто проникал за стены брошенных построек, точно ночной вор, избегая быть застигнутым кем‑то неизведанным. Ветер будто выжидал и набирался сил, тщательно готовясь к штурму следующего дома. Врываясь яростным потоком, сквозившим из разбитых окон, он издавал протяжный свист, повергавший в небытие очередную крепость тишины.
Мрачные вехи прошлого, среди которых гуляет переменчивая стихия – пришлый ветер родом из Долины Мечей, рыскающий по сельским хибарам у подножия «Колдовского Дома».
Колдовской Дом, он же Замковая Гора, – магическая крепость, заложенная на каменистом плато Безмолвствующей Вершины, возведённая задолго до войн Расколотой Короны. Своими чёрными башнями, издали похожими на каменные столбы, она напоминает железную кисть с пятью разжатыми пальцами, ныне «захваченными» шайками пернатых разбойников, свивших себе гнёзда под сенью обветшалых крыш.
Годы молчат о былых временах так же хладнокровно и ревностно, как высокие стены из почерневшего камня, ретиво стерегущие тайны прошлого и оставляющие без ответов тысячи любознательных умов.
Восточное Царство на закате своего величия оставило наследникам некогда великой империи враждующих между собой соседей и орды недобитых чудовищ, то и дело рыщущих по истерзанным окрестностям в поисках очередной добычи.
Для одних период войн Расколотой Короны стал трагедией, тяжким бременем поражений и забвения. Для других же, напротив, – поводом назвать это время не иначе как Золотой Век Открытия и Триумфа, положивший начало новой эры, именуемой среди волшебников не иначе как «Рассвет Магистрата». Именно тогда маги, колдуны и все возможные чародеи хлынули к границам «Скрытого мира», место нахождения которого раскрыл «Авангард Искателей», расшифровав тексты «Нетленных свитков» из архивов погибшей цивилизации.
Искатели вознамерились сохранить в тайне все ранее обретённые знания. Они постарались сделать их недосягаемыми для людей и прочих любопытных глаз. Но добрые вести о новом доме разнеслись быстрее, чем следовало ожидать. Так, для одних Магистрат стал сбывшейся мечтой, а для других – разочарованием всей жизни, способным в миг нагнать чёрную тоску и вызвать бурное негодование.
Будучи ребёнком, на подобные события не обращаешь должного внимания – до тех пор, пока происходящее вокруг не затронет тебя самого.
В первые годы после развала Восточного Царства пережившие события прошлого страдали от вороха невзгод. Одних губила голодная смерть, других забирали страшные болезни. Вид осиротевших детей давно перестал быть диковинкой: родители могли погибнуть от чего угодно. И если ребёнку посчастливилось выжить, то дальнейшая его участь была незавидной.
Руины «Расколотой Короны», в землях которой ещё теплилась жизнь, проверяли уцелевших жителей на прочность ежедневно.
Как наш герой попал в руки к семейке колдунов, он не помнил – слишком давно это было. Первые воспоминания о родном доме время нещадно стёрло из детской памяти, оставив лишь отголоски в виде обрывочных событий прошлого. Одно из них – чернеющий вдали замок Анклава, отбрасывающий корявую тень на шумную деревушку, где некогда жили его нынешние мучители.
Так началась история о мальчике, оказавшемся среди чужаков. Как он ни старался припомнить своих родных – маму или отца, хотя бы их голос или образ, даже цвет глаз, – вспомнить ему было не под силу. Ведь своей семьи, близких и родных он не знал, поэтому и вспоминать было нечего.
Когда‑то он осмелился выведать у своих мучителей, кем были его родные.
Толстый и неповоротливый, точно бочонок, дядька лишь недовольно хмыкнул, уставившись своими мелкими, острыми глазками на супругу – худую и высокую женщину с неприветливыми чертами лица, вздорную бабу с властолюбивым характером, тяжелее пудовой гири.
– Не было у тебя родителей! Мы подобрали тебя на пороге заколоченного дома – такого же брошенного и ненужного, как ты!
После сказанных слов грубиянка замолчала, лишь её глаза продолжали искриться злобой. В отличие от своего мужа, она гордилась собственным взглядом: её очи были недурны собой и даже «по‑своему» красивы. Но годы тяжёлого характера и озлобленности обратили некогда тихие «озёра» глаз в чёрные омуты, укрывавшие под «тихой» гладью дюжины химер, от коварства которых становилось дурно, а холодок по спине пробегал регулярно.
Каждые сутки с такими «внимательными добряками» походили на странный, а чаще всего кошмарный, даже бесконечный день длиною в жизнь!
Начиная с утренних придирок от Леди Жабы – королевы колдовского омута, издевательств её дочки – Злюки, и завершая всё это насмешками из уст главы семейства, его величества сэра Бочонка Кривоногого – единственного в своём репертуаре!
Ребёнка постоянно упрекали, нагружая с каждым днём новыми обязанностями, стараясь свалить всю домашнюю работу на безропотного мальчугана. При этом не забывали регулярно попрекать найденыша куском съеденного хлеба и иждивением на шее.
Про «шею» любил рассуждать толстяк! О да! Для него это была любимая «тема». Он усаживался на стул, который неловко трещал под его весом и в минуту‑другую легко мог сломаться от взгромоздившейся на него туши. Но, игнорируя «стоны» бедной мебели, Бурдюк заводил привычный «скулёж», хлопая себя по шее, которая давненько срослась с его ненасытным брюхом.
Бурча в унисон со своим животом долгую и протяжную трель о безответственности найденыша, отец семейства колдунов между делом покуривал трубку, воняя на весь дом «Горьким Табаком», от которого слезились глаза и щипало ноздри.
– Эка как заморщился! Недовольная морда! – брякнул Бочонок, отставив в сторону руку с трубкой и брезгливо поглядывая на ребёнка, робко подметавшего пол в кухне.
– А ты думаешь, мне легко? Моя дочка учится в Ларцовом Утесе! – ткнув пальцем в никуда, Бурдюк заметно приободрился от собственной важности.
– Она умница! И завтра приезжает домой! А дома не убрано!
Затем, демонстративно сбросив пепел на пол, толстяк нехотя поднялся со своего «трона» под очередной протяжный скрип, в котором так и слышалось: «Спасибо! Наконец‑то муки кончились!»
И если бы мебель могла ликовать, то, уверяю вас, стул бросился бы скакать по всей кухне, не дожидаясь, пока хлопнет дверь старого дома и Бурдюк свалит по одним ему ведомым делам.
Горько испытывать унижение и отвратительно чувствовать беспомощность: проползая под столом, выметая мусор и пепел, найдёныш сдерживался от слёз, утирая ладошкой покрасневшие веки.
Только ночью, лёжа в своей кровати, мальчик часами мечтал о том, как в скором времени вырастет и оставит злосчастную семейку колдунов, которая постоянно его изводит.
Он был ребёнком войны. А когда Анклав покинул Восточный простор, перебравшись в «Скрытые земли», в разрушенном царстве по‑прежнему было неспокойно. Даже спустя двадцать лет местные окрестности не смогли оправиться от многих бед, которые то затихали, становясь тлеющими угольками будущей вражды, то снова вспыхивали со страшной силой.
Место было не из лучших, но другого для него не нашлось. Он жил с чужой семьёй, приютившей его не из благих побуждений. И, будучи ребёнком сызмальства неприхотливым, найдёныш, к собственному ужасу, стал воспринимать злое отношение к себе как норму – как нечто должное и само собой разумеющееся, будто в мире нет другого места, где его жизнь станет лучше. Так временное становится постоянным.
Разгул диких зверей по округе, разные странные, а порой и пугающие существа, скитающиеся по ночным дорогам или лесным угодьям Восточного края… Путник с заходом солнца нервно ищет место для ночлега – в деревушке или, ещё лучше, в городке за высокими, крепкими стенами, сложенными из камня. В таких поселениях, слухами полнится земля: на постоялых дворах обсуждают странных людей, преследующих чудовищ. Охотники разных призваний и умений – «проводники смерти» – наводнили некогда цветущий край.
Восточный простор стал для них негласным домом – без дверей и окон, с вечным небосклоном вместо крыши над головой. Одни рыскали днём, подмечая логово разных чудовищ; другие, напротив, предпочитали охотиться по ночам.
Да‑да, бывали даже такие смельчаки, кто выходил ночью за городские стены. Жители называли их «Серебряными Мечами Анклава». Сходясь во мнении, что это не люди вовсе и от чудищ они мало чем отличаются, разве что могли ходить средь бела дня. Зато силы им было не занимать, и в колдовстве они были знающими. С ними предпочитали не связываться и дел общих не иметь: Анклав магов всегда был сам у себя на уме и в «цепных псах» особой нужды не испытывал.
Так, одни из них «стерегли» Колдовской Дом на холме, а рассказы о неких человекоподобных охотниках на нечисть давно стали лучшей сказкой на ночь. В трактирной обстановке, всегда располагающей к легкомысленным рассуждениям о чудовищах и тех, кто их убивает, эти истории особенно ценились.
Всем нравились повествования о зловещем и гнетущем замке, величественно возвышающемся близ юго‑восточных границ павшего царства. Твердыня, окружённая непролазными лесными зарослями, с дюжинами троп и дорожек, понятных разве что населявшим крепость стражам.
Найдёныш не умел читать, но, когда его любопытство брало верх над жутким страхом наказанья, он подслушивал разговоры толстяка и леди Жабы. Она любила выспрашивать у мужа о новостях с округи – ведь они жили в лесной глуши, где не было крестьянских хижин или городков, лишь густые заросли из кустарников да деревьев, напоминавших крепостные стены, тянущиеся за горизонт на многие десятки вёрст.
Откуда Бурдюк узнавал свежие новости, найдёныша волновало меньше всего. Главное – толстяк не умел молчать. И если «милая» супруга начинала его расспрашивать о подробностях, он мог часами рассказывать ей о чём угодно.
Так найдёныш в своё время узнал из очередного подслушанного разговора, что на севере, у берегов морских вод, стоит давно оставленный город – в прошлом столица Восточного простора, покинутая коренным народом и его правителями, ушедшими с флотилией на северо‑запад, следуя течению Белого Моря.
Брошенный город стал пристанищем для нищих, беглых селян, разбойников, бродяг, чувствующих себя увереннее за высокими стенами, нежели в полях и лесах местной погибели.
О том, как выглядит брошенный город, найдёныш мог только догадываться: здесь Бурдюк оказался на редкость скуп на описания. Он умышленно обходил стороной данную тему, открыто презирая прошлого правителя восточных земель.
– Люди не умеют управлять! – надменно булькал Бочонок. – Всё эти цари и царевны – чего они добились за годы своей власти? Развязали очередную войну! Сначала с Анклавом, затем с Пантеоном! Тьфу… – выругался толстяк. – То ли дело мы! Маги открыли новую страницу истории! Они основали Магистрат! И когда наша дочка выучится… Она‑то своего не упустит… Моя малютка Дэлатрис! Я в ней уверен! Её стараниями мы скоро будем жить в великом городе! Любоваться роскошью и красотами вместо обыденного захолустья!
«Интересно… Чем так красив город, о котором толстяк говорит с неким нездоровым благоговением?.. А при упоминании имени Дэлатрис…» – у найдёныша кровь закипала в жилах. Он звал её просто – Злюка, за букет её недостатков, от которых никуда было скрыться.
– Дорогой! Твои сладкие речи укрепляют мою веру в лучшую жизнь! – проскрипела писклявым голосом её величество Жаба, верная жена бурлящей напыщенностью Бочки.
О Пантеоне найдёныш знал не больше, чем о брошенной столице Восточного царства. Оплот – так именовалась крепость Священного Пантеона, которая была выстроена у подножья Крутогорного хребта, близ западных границ восточных земель. Город‑цитадель, именуемый последним оплотом некоего Пантеона и его Святейшества, продолжал стоять и по сию пору.
Святейшеством называл себя верховный хранитель и управленец цитадели – он же старик на золочёном троне… Со слов того же толстяка, имевшего неосторожность обсуждать очередную историю.
– Невидаль какая! Ты слышала новость, дорогая?! Ловчие старика на золочёном троне стали законными стражами Восточного простора! Они время от времени рыщут по округе в поисках колдунов, вынюхивая укрытия и местонахождения отщепенцев и изгнанников Анклава! Ещё злые языки поговаривают, верные преторианцы старика убивают всех нарушителей границ – если кто‑либо только вздумает посягнуть и пересечь окраину земель Пантеона!
При разговоре о цитадели толстяк пытался сохранить самообладание: голос его иногда становился тихим настолько, что расслышать и понять, о чём он говорит, становилось не под силу.
– Благо им не хватает сил в попытках навязать свои порядки! – довольно квакнула Жаба, поглядывая заискивающе в тревожное лицо мужа.
– Верно, дорогая! – чуть приободрившись и повеселев, толстяк продолжил: – Пусть эти олухи смотрят на нас издалека своим жадным взглядом! Им не взять верх над брошенным захолустьем!
Затем, после смелой речи, Бочонок достал платок из‑за пазухи, решив промокнуть им лоб и затылок.
– Дорогая! У нас очень жарко в доме! Ты не чувствуешь?
Заслушавшись чужим рассказом, найдёныш спохватился слишком поздно: он даже не заметил, как переборщил с углём и сильно протопил комнаты.
– Переводишь казённое добро, поганец! – завизжала злобным голосом леди Жаба, схватив мальчишку за ухо и впившись острыми «когтями» в перепуганную жертву.
– Я не хотел… Честное слово! Всё случайно получилось! – запричитал ребёнок, чувствуя, как один из «коготков» больно ужалил его мочку уха.
– Пошёл вон отсюда! Сгинь с моих глаз и не показывайся, пока тебя не позовут! – приказала колдунья, ослабив крепкую хватку.
Решив не драконить бестию – а то мало ли, вдруг Жаба осерчает настолько, что испепелит его своим гневом, – ребёнок мышью юркнул через щёлку открытой двери. Скрывшись в темноте собственной каморки и плотно закрыв за собой дверь, он, едва дыша, принялся ощупывать уши.
– Вот ведь Жаба! Ещё чуть-чуть – и оставила бы меня с одним ухом! – тяжело выдохнув, мальчишка попытался прислониться правым ухом к двери, но от боли, прижав к нему ладошку, невольно повернулся другой стороной. – Благо левое ухо в порядке… И, может, толстяк ещё что ни будь расскажет?!
Но как ни пытался найдёныш расслышать тонкости чужой беседы, всё было напрасно. Грустно подойдя к своей кровати, которая занимала почти всё свободное пространство кладовки, он невольно присел на её край, устало подперев подбородок ладошками. Мальчик стал всматриваться в щель под дверью, улавливая лёгкое свечение из растопленного камина.
Найдёныш так и не узнал, чем знаменит оплот Пантеона, почему у старика золочёный трон и кто такие преторианцы, которые убивают всех нарушителей границ.
– А если я случайно стану нарушителем границ?! – испуганно предположил ребёнок, в спешке поджав ноги и скрючившись на краю массивной кровати, словно воробушек на заснеженной ветке.
Обхватив дрожащие колени, найдёныш легко оказался в плену сомнений, тревог и предположений. Ведь он долгое время мечтал сбежать – но вокруг был лишь лес, за пределы которого он ещё не выходил.
– А если Оплот совсем рядом?! И его преторианцы поймают меня?!
– Нет! – запротестовал ребёнок. – Они не могут быть рядом! Они где-то далеко, на западе. А мы… мы ведь не так далеко на западе, правда?
«Как плохо не знать, где ты…» – продолжал думать про себя найдёныш. Теперь все его надежды на спасение собственными силами оказались под угрозой.
Дети войны не питают особых иллюзий. Да и куда бежать, когда ты один?
Глава 2. “Благодарный” слушатель
Спустя некоторое время после недавних событий найдёнышу вновь улыбнулась удача: он подслушал очередной разговор семейной пары. Только в этот раз голоса доносились из дома, а ребёнок находился снаружи – усердно пропалывал клумбы, расположившись под окнами хозяйской спальни.
Сварливая Жаба, по странному стечению обстоятельств, питала нездоровую страсть к красивым цветам – особенно к изящным бутонам бархатной южнобережной розы. Саженцы этих роз не без хлопотливых стараний выкупал и, разумеется, привозил её заботливый супруг – Тавольд. Попутно он узнавал свежие подробности недавних слухов.
Копаясь по обыкновению в саду, найдёныш едва уловил первые отзвуки тяжёлой походки увесистого главы семейства. Мальчик предусмотрительно навострил уши, отложил садовый инвентарь в сторону и притаился за кустистыми зарослями зелёной изгороди, растущей под самыми окнами хозяйской опочивальни. Перед глазами тускло отражались солнечные блики, едва мерцавшие на поверхности запылённых стёкол распахнутых настежь оконных рам.
Жаба прихорашивалась перед зеркалом, явно довольная новым нарядом. Ей не терпелось повидать дочку после долгой разлуки.
В комнату вползло нечто бочкообразное – именно вползло, на коротеньких ножках. Хотя, если задуматься, оно могло и вкатиться… если бы не узкие проёмы ветхого дома, которые толстяк запросто мог вынести, едва облокотившись на них всем весом.
– Дорогая! – произнёс он.
– Я говорил с торговцем цветов, и он утверждает, дескать, на юге Восточного Царства, у самых берегов тёплого моря, есть некий город‑крепость! – протараторил толстяк, словно скороговорку, и от усталости бухнулся на супружеское ложе.
Кровать дрогнула, но выдержала. Лёжа в постели, Бурдюк продолжал свой рассказ:
– Тамошние люди именуют себя не больше не меньше как «Осколок старой короны»! Верные давней династии царей… – Толстяк характерно медлил, стараясь не упустить все подробности и вспоминая ускользающую мысль. – Там с роду никаких городов не было! – вымолвила равнодушным тоном леди Жаба. Ей всегда претило, если кто‑то отвлекал её от любимых дел – одного из которых было красоваться в дорогих нарядах перед зеркалом.
– Знаю! Напоминать об этом мне излишне! – устало простонал толстяк.
Тишина между супругами длилась меньше обычного. Вскоре глава семейства продолжил начатый рассказ:
– Пустырь южного берега за годы оброс хорошими, уютными домами! А портовый городок превратился в неприступную крепость, которой правит ветеран второй войны! Жаль только, он человек… – фыркнул недовольно лежебока.
– А ты предпочёл бы видеть на его месте колдуна‑отщепенца? – съехидничала жена, обернувшись к мужу вполоборота. Нехотя оторвав свои злые чёрные омуты от зеркальной поверхности, она направила их на мужа.
Слушая её, Бочонок лишь недовольно поморщился.
– Отщепенцы… изгнанники… беглецы… Несусветная глупость! Кому в ясной памяти и добром здравии захочется покинуть славный город Магистрат?!
– Я считаю все рассказы о «недовольных волшебниках» жалкой людской выдумкой! – с презрением в голосе выпалил задыхающийся от досады Бурдюк. – Мы раз упустили возможность выбраться отсюда – второй раз этому не бывать!
Приподняв брови, болтун провёл своей ручищей с несуразной ладонью, напоминавшей медвежью лапу, по выпяченному вперёд животу.
– Моё мнение таково: людям давно плевать, кто ими управляет… В отличие от нас! Нам, волшебникам и магам, самозванца в правители не поставишь! Мы радеем за мудрых, умных… э‑э… – Замешкавшись, Бурдюк смолк. Уставившись мелкими глазками в потолок, он бегал взглядом, усиленно напрягая голову с намерением припомнить финальное слово.
– Образованных! – обрадованно выкрикнул здоровяк, хлопнув в ладоши так сильно, словно поймал в них шустрого зайца. – А для них? Люди ведь, кроме махания мечом, особо ничего и не умеют! Сколько драконов погубили… или других редких видов… А всё одно орут своё: «Он опасен и хочет на нас напасть!» Кричат эту фразу и рубят всех, кто только под руку попадётся!
Поэтому, дорогая, я был бы рад, если бы юг принадлежал посланнику Анклава или наместнику из Магистрата. Но, видно, до нашего захолустья великим умам нет дела!
Жаба помалкивала, продолжая «прыгать» рядом с большим зеркалом, мерцавшим в дорогой позолоченной оправе. Цепкие женские пальцы выбирали из украшений наиболее подходящее. Затем она смотрелась в зеркало, брезгливо морщилась, недовольно отбрасывала находку в сторону и продолжала поиск идеального сочетания.
– За долгие годы из маленького портового городка – в негласную столицу сгинувшего царства! Но это ещё не всё! – громко добавил муж Жабы. – Людишки смогли выстроить перед собой грандиозную по высоте и ширине крепостную стену – на протяжении многих вёрст, от одного горного хребта с запада до горного хребта с востока!
Болтая пухлыми ладошками в воздухе, Бурдюк явно разошёлся, представляя Южную Твердыню в красочных подробностях.
«Интересно… А если на эту стену затащить толстяка… Он застрянет по дороге в одном из проёмов или, будучи наверху, станет непроходимым препятствием, загородив собой проход», – проглатывая смех и прикрывая рот ладошками, найдёныш сильно зажмурился.
– Такую стену не может одолеть ни одна напасть! Даже нечисть и та не рискует близко приближаться к стенам Южнобережья!
Подобные рассказы будили ярое желание раскрыться и выкрикнуть:
– Ты сам‑то видел то, о чём сейчас рассказываешь? Или твоя история – очередная небылица?!
Мальчишка едва сдерживался, продолжая помалкивать в тени своего ветвистого укрытия.
– Торговец убеждал меня, что верные Расколотой Короне южане не помогают Оплоту Пантеона! Не без основания считая старика на позолоченном троне одним из виновников разрушения Восточного Царства! Горожане за стеной питают сильную неприязнь к Оплоту и преторианцам, а моряки частенько поднимают тост за то, «чтобы рухнул лживый трон, а с ним – тщедушный Пантеон!» И такие тосты находят жаркие отклики в сердцах многих людей, вынужденных мириться с лишениями и разными невзгодами.
– Говоришь так, словно сочувствуешь им! – злобно проквакала Жаба.
На сказанное её муж отреагировал в типичной манере: забурлил в негодовании, точно кипящий котел.
– Не мели чепухи, вздорная баба! Я только пересказал тебе слова торговца! Для меня все люди одинаковы… – с пренебрежением в голосе процедил сквозь зубы толстяк.
«Как и вы для меня! – подумал про себя ребёнок, подслушавший чужой разговор. – Все колдуны на одно лицо! Они делятся на таких, кто тебе улыбается, а сам что‑то затевает, или на таких, как Жаба, её муж Бурдюк и их общая дочка Злюка! У этих всё на лице написано! Если ты им не нравишься, значит, они не упустят возможности поиздеваться над тобой!»
«Интересно, хватило бы им смелости сказать всё ранее озвученное в лицо правителю Восточного Царства? Или преторианцам Священного Пантеона… Или южанам – морякам, жителям крепости „Осколка Старой Короны“?»
Думая об этом, мальчишка постарался незаметно скрыться, уходя как можно дальше от хозяйских окон. Он вовремя почувствовал беду: леди Жаба высунула голову наружу и стала вращать ею в разные стороны, выглядывая из распахнутого окна, словно хотела разыскать несносного мальчишку.
Слегка успокоившись и в итоге скрывшись из виду, она нырнула обратно в спальню своего ветхого дома, пропищав тонким голосом:
– Почудилось!
Добраться до южной стены, будучи ребёнком‑сиротой, – попытка не из лёгких. Она скорее обречена на провал, нежели на успех. От этого вкус жизни горчит вдвойне сильней. Когда ты оказываешься далеко от возможности спасения, при этом знаешь о её существовании – но ничего не можешь с этим поделать.
Глава 3. Змеиный клубок
Свет утренней зари, отдалённо блиставшей на горизонте, растворился в багряном приливе, оспаривающем могущество ночных сумерек.
Подобно неуёмной морской стихии, багряный «потоп» стремился заполонить собою всё вокруг. Заглядывая под каждый камень, пробираясь через лесные дебри, пронизанные вереницей звериных троп, он охватывал весь мир – начиная с окраин бескрайних полей и завершая нежным поглаживанием макушек лесных угодий, едва пропускавших солнечные клинья к сырой земле.
Давая новый отсчёт привычной обыденности дней, проведённых поодаль пустующих земель Анклава, где вяло текущая жизнь была скупа на события.
Все рассказы остались в прошлом, а отголоски минувших лет обрастали слухами и домыслами, где эхо правды звучало всё тише – точно голос затерявшегося в глуши путника. Как знать, может, виной тому древний замок, возвышавшийся над утопающей в низине деревушкой?
Переехав из неё за десятки вёрст в глухую даль, обустроившись на лесной прогалине среди деревьев‑великанов, семья обрела предсказуемую монотонность бытия. А самым жутким зрелищем за прожитые годы стали растерзанные тушки двух овец, когда стая серых волков с голоду забрела в имение колдунов.
Об оборотнях, вурдалаках, вампирах, оживших мертвецах, даже о «Редведах» и прочих им подобных существах найдёныш слышал больше из ужасных выдумок, которыми его щедро потчевала Дэлатрис.
Она была старше найдёныша на пять лет: ей уже исполнилось семнадцать, а ему – всего‑навсего двенадцать. Будучи маленьким, невзрачным ребёнком, найдёныш заметно уступал в силе грозной Злюке, зато всегда был ловчее и сообразительнее её. Смекалка и расторопность не раз выручали предприимчивого мальчишку, спасая от грандиозной взбучки.
При всём удивлении, Дэлатрис не была похожа внешностью на своих родителей – разве что аппетитом на отца Тавольда и злобным нравом на сварливую матушку.
Касаемо фигуры, Злюка была худощавой и подтянутой, несмотря на зверский аппетит. Видно, фигурой она пошла в леди Жабу: та тоже была худой и могла позволить себе обходиться без диет, спокойно уплетая всё, что угодно её алчной душе. При всём этом Злюка являлась гордой обладательницей недурного бюста. Несмотря на свои семнадцать лет, она смотрелась ощутимо старше. Но за обманчивой, на первый взгляд, привлекательностью скрывался омерзительный характер – склочный и гадкий. Настолько, что, если бы Злюка родилась не в семье колдунов, а, например, в стае волков, её бы легко приняли за свою, стоило ей завыть «бархатным» голоском на полную луну.
В довесок к неплохой фигуре Дэлатрис гордилась аккуратной стрижкой. Длинные причёски она недолюбливала, предпочитая некую асимметрию: её густые тёмные локоны окружали девичье лицо характерным объёмом пышности и частично скрывали его – наподобие удлинённого каре с косым подбором. Длинная прядь чёлки закрывала собой часть миловидного личика, ещё не успевшего сильно исказиться под влиянием зловредного коварства.
Глазами Злюка пошла в матушку: это был «молодой иссини‑чёрный омут», в котором горела гремучая смесь колдовского нрава и беспринципности – качеств, вспыхивавших в разы сильнее при бессчётных попытках достижения собственных целей.
Дэлатрис была далека от идеалов воспитания: близкие избаловали её настолько, что прощали родной дочери любые проступки и гадости, даже самые отвратительные. Чего не наблюдалось в отношении второго ребёнка, который был для них чужим и имел на порядок больше обязанностей, нежели привилегий.
Хотя нет ничего дурного в помощи ближним, однако, когда помощь становится ежедневной повинностью и лишь увеличивается с каждым годом в объёмах обязанностей – и только в отношении одного ребёнка, тогда как другой, всеми обласканный, получает безграничную свободу, невольно испытываешь молчаливое негодование.
Злюка – не подарок. О подобных девушках обычно говорят: «сущее наказание!» Она ещё с детства любила задираться, унижать, издеваться, оскорблять и подстрекать.
В четырнадцать лет, за счёт родительских стараний, горе‑дочку отправляли учиться в одну из школ магии – коих при Магистрате то ли пять, то ли шесть… Но даже там она выказывала бойкость своего характера. Зато, когда она уезжала на обучение, для найдёныша наступал негласный праздник: он торжествовал про себя тишайшей, незаметной радостью, какая только возможна на земле! Обучение займёт больше полугода, и Дэлатрис будет далеко от родного дома – а значит, тумаков и затрещин поубавится!
«Как жаль, что обучение не длится больше восьми месяцев… И на лето стерва вернётся домой… Эх… Если бы я управлял такой школой, я бы не отпускал домой таких, как Злюка…» – думал про себя нахмурившийся мальчик.
Когда до её возвращения оставались считанные дни, найдёныша прошибал холодный пот от одной только мысли о приближающейся дате. Ведь всё, чему в школе научили Злюку её высокопарные и заумные наставники, не успеешь и глазом моргнуть – переходило в активную практику. Участником всех изысканий неизменно становился найдёныш, не смеющий дать отпор колдунье, которая с порога встречала всех ехидной улыбкой и заявляла угрожающим тоном:
– Подкидыш! Я наконец узнала, как превратить тебя в лягушку!
Частенько такое признание звучало с издёвкой – и этот год не стал исключением. Стоило стерве вернуться домой и едва отворить входную дверь, она презрительно вымолвила:
– Соскучился, щенок?! Сегодня я в хорошем настроении! Поэтому… так и быть, не буду превращать тебя в мерзкую и склизкую тварь! А ты не зли меня!
Швырнув к ногам мальчишки свои перепачканные туфли, Дэлатрис, сверкнув омутом глаз, добавила:
– Хорошенько отмой мою обувь! Да смотри аккуратнее с позолоченными пряжками – я не хочу, чтобы ты их испортил своими кривыми лапами! Поэтому протри их аккуратно. А ещё не забудь сменить мои обувные ремешки на вельветовые ленты! Сегодня я буду самой красивой!
Отвесив найдёнышу подзатыльник, Тавольд, решив поиграть в заботливого папочку, расплылся в улыбке и встретил любимую дочь крепкими объятиями.
– Па‑а‑а‑а‑па… – произнесла радостно молодая змея, обвившись вокруг Бочонка.
Затем она поцеловалась со своей матерью, чуть не засосавшей щёки злобной дочери.
«Тьфу!» – наблюдая за всем этим зрелищем вполглаза, найдёныш брезгливо поднял с пола грязную обувь и поспешил выйти вместе с ней на улицу. Расположившись на крылечке, он изредка поглядывал назад.
От переваливающегося с ноги на ногу толстяка половицы в коридоре гуляли ходуном. Бурдюк ещё долго будет улыбаться во всю ширину своей жадной морды, пока мамаша с обожанием в глазах начнёт прыгать вокруг вернувшейся домой «идеальной доченьки».
«Бр-р-р… Мерзкая семейка…» – молча думал про себя найдёныш, сидя за мытьём обуви – с грязной тряпкой в одной руке и изящной туфелькой в другой. За спиной раздавался частый смех, восторженные крики, переходящие в похвалу и аплодисменты со стороны родителей, пока их дочка Дэлатрис показывала колдовские умения.
– Сейчас я сделаю чашку мышкой! – произнесла гордым тоном Злюка.
В свете колдовской вспышки фарфоровая чашка внезапно обзавелась тонкими лапками, хвостом и нахальной мордочкой с острым усатым носиком. Мышь, заподозрив неладное, попыталась улизнуть, но Дэлатрис легко поймала бедняжку за хвост. Прежде чем грызун рискнул укусить дамские пальчики, его снова охватило облако тумана. Из вспышки света, вырвавшейся от волшебного предмета, именуемого у колдунов палочкой, грызун снова стал фарфоровой чашкой – в руке Злюки, сделавшей из посуды пару уверенных глотков.
– Фу, мерзость! – прошептал найдёныш. Его лицо скривилось в отвращении. Он, конечно, знал, что колдуны всеядны, но настолько… По крайней мере, Жаба и Бурдюк готовили нормальную еду: они брезговали есть крыс, лягушек, пауков и червей, считая это пережитком прошлого. Да и в Магистрате такие вкусы не приветствовались. Зато молодёжь из школ магии словно противопоставляла себя всему миру – и чем вызывающе был поступок, тем сильнее они собой гордились.
– Чего уставился на меня, лягушонок? Ха‑ха‑ха… – засмеялась Дэлатрис, заметив, как найдёныш поморщился от её фокуса.
Направив в его сторону волшебную палочку – похожую скорее на зубочистку для горного тролля, чем на опасное оружие, – колдунья угрожающе выпрямилась в полный рост. Её алые губы разошлись в злобной ухмылке, а в омутах глаз сверкнули отблески коварства. Готовая произнести заклинание, она мешкала, словно подбирала наилучший вариант для наказания несносного мальчишки.
Её родители вовремя спохватились – особенно леди Жаба! Ещё бы! Если мальчик станет лягушкой или вовсе исчезнет, все заботы по дому свалятся на её «хрупкие» и «женственные» плечи, которые не привыкли работать.
Бурдюк между тем тоже попытался привстать со своего места. В его раскрасневшемся лице читалась некая озабоченность, но, не сумев подняться, толстяк только водил мелкими глазками из стороны в сторону да посасывал погасшую трубку.
– Оставь его, Дэлатрис! – спешно положив ладонь на руку дочери, леди Жаба переключила внимание Злюки на себя.
– Хорошо… – великодушно согласившись и сделав вид послушной девочки, молодая колдунья отвела руку в сторону так, что зажатая в ней палочка устремилась в потолок.
«Вот уж не подумал бы, что окажусь обязан мерзкой Жабе!» – мысленно произнёс ребёнок. Затем, нервно выдохнув, он снова уставился на грязную обувь, пообещав себе больше не оглядываться – что бы за его спиной ни происходило и как сильно ему ни хотелось взглянуть хотя бы одним глазком!
Худощавая и бледная леди Жаба с острыми чертами лица быстро спровадила собственную дочь и готовилась направиться за ней следом – желая поскорее вернуться к праздничному столу.
На прощание она натужно улыбнулась: тончайшие силуэты её губ, словно две неуловимые змейки, растянулись почти до самых ушей. Чёрные омуты, в которых тонули окружающие предметы, бросили пустой взгляд на молчаливого сорванца и обдали его напоследок холодным ушатом безразличия. А мальчишка усердно домывал вторую туфлю, радуясь тому, что у Злюки не восемь ножек, как у пауков, живущих с ним в одной кладовке.
Продолжая ёжиться от холода, сидя на крыльце с закатанными по локоть рукавами, перепачканный найденыш ждал скорого наступления ночи. Он ждал, когда все разойдутся спать, а Злюка, по своему обыкновению, свалит из дома. Тогда он сможет в спокойствии и тишине забыться сладким сном – единственным счастьем в этом странном месте.
За спиной снова зазвучали смех и шум от болтовни набитых едой ртов. Дэлатрис охотно делилась с родственничками последними новостями и байками «волшебного мира».
«Чтоб его волки гнали! – подумал про себя одинокий найдёныш. – Чего им не живётся?! Ведь Анклав давно уехал, а колдуны остались… И всё им хочется друг о друге пошептаться: что с кем произошло, кто и чем знаменит, кто сумел конский навоз превратить в шоколадный торт! Или наоборот! Тьфу… А я помню шоколадный торт…»
Между делом, припомнив случай годичной давности, мальчик, отмывая подошву правой туфельки, замешкался.
Год назад, Дэлатрис вернулась домой примерно в это же время – май подходил к концу, а окутанный тишайшим спокойствием лес, мирно шелестел зеленой листвой, от дуновений теплого ветра. Вплоть до позднего вечера, дома царила сущая неразбериха, когда пришла долгожданная весть о приезде “любимой дочки” на летние каникулы. Да еще и с подарками!
«Сколько лет живу рядом с ними, а всё не усвою: нет веры злодеям! Особенно таким, как эти! А ведь сердцем я чувствовал неладное – уж слишком Злюка вела себя со мной по‑доброму, наигранно любезничала! Фальшивила… И призналась, что даже для меня – чужого в их семье найдёныша – у неё припасён особый подарок».
Затем она протянула ему коробку, обвязанную красивым изумрудным бантом, и добавила:
– Я думаю, тебе понравится!
Ему понравился один только вид роскошной коробки с подарком внутри. О том, что там спрятано, он даже подумать не смел! В миг были забыты прошлые обиды на Злюку и её семейство – он даже готов был радоваться вместе с ней её возвращению домой, благодарить за щедро украшенный подарок в оранжевой, переливающейся золотом фольге.
Его радость рвалась наружу – он стал повторять:
– Спасибо! – и даже назвал её хорошей. «Как у меня язык тогда повернулся сравнить Злюку с чем‑то хорошим?!»
Она заботливо проводила его до чулана, где он остался один на один с подарком – готовый сию минуту открыть загадочную коробку и утолить любопытство. Но когда мягкий бант был уже сорван, а следом за ним полетела разноцветная фольга (обрывки которой лежали в шаге от него и его подарка), он аккуратно водрузил коробку на кровать и склонил над ней голову. Даже тогда его сердце было не на месте – сомнения тревожили не на шутку. Но он гнал их прочь, уверяя себя в детской глупости и надуманности.
Тогда он быстро открыл подарок, желая раз и навсегда развеять досужие домыслы. Но там не было шоколадного торта… Там была большая петарда в виде драконьей головы!
Она была воткнута в округлый, слепленный из грязи увесистый комок. Этот «приз» среагировал не сразу – благо, ему хватило доли секунды, чтобы отдёрнуть лицо в сторону. Он отделался лишь опалённой чёлкой и бровями, но зарево пламени было такой силы, словно вихрь… Отчего мальчишке на миг вздумалось: не спрятан ли в грязном комке настоящий дракончик прямиком из мрачных сказок, которыми его любила пугать Злюка?
Очередные примочки колдунов… Ему было больно, обидно. Он злился на себя за детскую доверчивость и на Дэлатрис, заглянувшую в его кладовку и злорадно хохочущую из приотворённой двери, ехидно обзывающую его «олухом».
«Ненавижу её… С каждым новым днём в этом несносном доме! Бурдюк и леди Жаба не поступали так со мной, как поступила в тот день их „дорогая любимица“!»
Накаты прошлых воспоминаний, перемешавшихся с горечью от недавних унижений, душили мальчишку своей злобой. Успокоившись далеко за полночь, он и не заметил, как забылся тревожным и чутким сном, вздрагивая от любого, даже самого малейшего шума.
Глава 4. Герой древности
На следующее утро найдёныша разбудило гадкое кваканье леди Жабы – она встала сегодня не с той лапки. Рядом с ней булькал толстяк, тоже чем‑то озадаченный. Оба бегали по дому и гремели вещами.
– Ругаются? – едва прислушиваясь к чужим голосам, мальчик недовольно повернулся на другой бок.
– Её выгнали, Тавольд! Ты представляешь?! Нашу дочку выгнали из школы магии! «За отвратительное поведение, неуспеваемость и… и… безнравственность!» – прочитав последнюю строчку, леди Жаба колотила в соседнюю дверь – там была комната Злюки – с такой силой, что задрожали стены.
«Выгнали?!» – повторив мысленно услышанные возгласы леди Жабы, мальчишка с широко раскрытыми глазами вскочил со своей кровати. Оставаясь сидеть на ней, он прильнул левым ухом к межкомнатной перегородке, опершись на неё ладошками.
Наконец соседняя дверь открылась. Нерадивая дочка встретила родителей в ночном халате. Едва раскрыв глаза, она молча посмотрела сначала на леди Жабу, затем – на пунцовое лицо Бурдюка, готового взорваться в любую минуту. Надменно хмыкнув им в ответ, Злюка лениво вымолвила:
– Выгнали и выгнали… Орать‑то зачем?! Да ещё с утра пораньше… Всё равно мне там не нравилось! Я хотела учиться в школе Лабиринта! А вы затолкали меня в Ларцовый Утёс… Будь он дважды неладен!
Опешив от возмущения и претензий неблагодарной дочери, её мать в изумлении едва раскрыла рот. Продолжая сверлить гневливыми очами свою «любимицу», она делала в ней столько «условных» дырок, что позавидовал бы даже горный сыр Вершинников – а уж в нём‑то дырок больше, чем самого сыра!
Вскоре в семейный скандал вмешался толстяк Тавольд. Его лицо пыжилось от ярости настолько, что стало напоминать спелый помидор. Перейдя на тихий тон, Бурдюк – впервые за долгие годы – ткнул в дочку пальцем с такой силой, что она отпрянула от двери. Уставившись на отца полными изумления и возмущения глазами, утратившими прошлую сонливость, она ожидала нового витка семейной распри.
– Ты не представляешь, сколько мы потратили сил и средств на твоё обучение в Ларцовом Утёсе! Мы живём в халупе на границе дремучего леса – вместо нашего прошлого, хорошего дома! Без нормальной мебели! Все наши друзья и знакомые перебрались в Магистрат, потому что их дети оказались умнее тебя! И получили хорошие должности, а ты… неблагодарная…
«Давай… давай…» – стиснув кулаки и прислонив голову к соседней перегородке, разделявшей комнату Злюки и кладовку найдёныша, мальчик искренне радовался происходящему. До тех пор, пока не услышал оханье толстяка, сославшегося на головокружение и дурное самочувствие. В этот миг ребёнок пару раз прыгнул на своей кровати, не в силах скрывать радости.
Две девицы – мать и дочь – как сердобольные гусыни носились по дому, причитая о самочувствии главы семейства. Между делом леди Жаба всячески старалась словесно «укусить» Злюку, которая, не привыкшая к подобному обращению, «бодалась» в ответ.
Опомнившись от недавней радости, найдёныш поймал себя на пугающем осознании: «Если Злюку выгнали… а выгнали её, не доучив ещё один год… она останется дома… и будет тренироваться…» От новой мысли мальчику стало дурно.
– На мне… – быстро сообразив, найдёныш притих. Ему стало немного жаль Дэлатрис, которая вылетела из школы как пробка из бутылки, скрыв свой позор от родителей.
«Ещё бы… – подумал найдёныш. – Кому захочется возиться с такой упрямицей, как Злюка?»
Так начались дни худшего кошмара – в котором сбылись все ожидания. Ведь Злюка на самом деле решила практиковать свой «талант» дома… Хоть в лягушку она превращать так и не научилась – видно, для её ума эта задача труднее, чем сложить два плюс два, – но крови попортила с избытком.
Теперь её родители оказались в шаге от позорного ярлыка «отщепенцев» – даже не побывав среди цивилизованных красот Магистрата. Везению, которому остаётся лишь «позавидовать»! Когда родители‑колдуны продают всё ценное имущество в надежде получить в будущем заветные письма о переселении в Магистрат (а для этого требуется законченное образование в одной из школ магии) и отправляют дочку в Ларцовый Утёс, откуда её вышвыривают с треском – это не повод для гордости, скорее для чужих пересудов и роста слухов.
«Ха! Пускай почувствуют, каково мне было все эти годы! – злорадствовал про себя найдёныш, пытаясь прокрутить варианты, из‑за которых Дэлатрис могла быть исключена. – Может, после перепалки с одним из местных Злюка устроила какую‑нибудь разборку, в которой пострадали другие ученики… – продолжал рассуждать мальчик. – Или она получила отпор, на который не рассчитывала! По ходу, об этом прознали – и её выгнали. Ведь Дэлатрис под стать леди Жабе – скандалистка и склочница, каких ещё поискать! Уверен, Злюка долго сотрясала воздух и грозила кулаками всему Магистрату, пугая народ скорым возвращением. Завидую подобному терпению! Будь у меня хоть малая доля возможности дать ей отпор… Дэлатрис бы соскребали со стены».
Весело ухмыльнувшись, найдёныш дождался очередного завершения дня – которых в его жизни было ещё множество.
В последний месяц летних каникул, когда страсти поутихли, а леди Жаба и Бурдюк, по ходу, свыклись со своей жалкой участью (или, по крайней мере, пытались не показывать явного недовольства дочерью), у найдёныша стало чуть больше свободного времени. Он тратил его с пользой – ведь, будучи чужим ребёнком в неродной семье, мальчишка отличался от остальных. Он не был волшебником или искусным магом – он был просто ребёнком, который попал в плохие руки и которому некуда было уйти.
Найдя для себя отдушину – тайную забаву, помогавшую коротать мрачное существование, – мальчик наловчился резьбе по дереву. Он смастерил себе маленького воинственного человечка… Ему казалось, что воин должен выглядеть именно так: большой и сильный, с огромными ручищами и гигантскими ногами, способными растоптать кого угодно.
Вырезав себе первую игрушку, найдёныш светился от восторга. «Это его сокровище! Собственная игрушка! И хоть он никогда их не видел – разве только в детских книжках, страницы которых нещадно рвались от рук Дэлатрис – зато его игрушка – самая лучшая, она лучше всех сокровищ мира!»
Неказистая фигурка, хотя и смотрелась неуклюже, всё же была крепче, чем кажется. Выдержав все отведённые ей испытания, довольный их результатами ребенок, неспешно перешёл к следующей задаче: теперь ему требовалось достать краски. Самое трудное – взять их у Злюки без спроса. Хотя даже если бы он попросил их по‑доброму, Дэлатрис скорее закапала бы их в лесу, а найдёныша отправила по ложному следу, желая заставить его пробегать по глухомани всё утро, день и до позднего вечера в поисках пресловутых склянок.
Наконец мальчику улыбнулась удача: он смог вытащить пару стеклянных баночек с красителями – серый и жёлтый цвета. Спрятав их в укромном месте у себя в кладовке, ребёнок дождался ночи. Когда все уже спали, найдёныш стал раскрашивать свою поделку. Благо, ему удалось прихватить не только пару склянок с краской, но и половинку восковой свечи.
И хоть он никогда ранее не видел воинов вживую – если не считать тех, что были на картинках в книгах по истории (столь нелюбимых Дэлатрис) – у найдёныша сохранилась газетная вырезка, привезённая из школы магии. На этой выцветшей пожелтевшей бумажке пестрели чёрно‑белые гравюрные зарисовки с изображениями храбрых героев в латах – победителей многих чудовищ.
«Мне хочется быть как они…» – осекся, произнеся вслух раздосадованный мальчик.
На долгую память ему запали в сердце славные образы отважных людей. Он всё чаще стал представлять себя одним из них – в окружении ещё не побеждённых им врагов.
Умудряясь прятать от Злюки своё единственное сокровище, ребёнок только по вечерам украдкой подбирался к тайнику возле дома. Он доставал из набросанного рядом хлама – полусгнивших досок, кипы старой одежды, припасённой на тряпки, – вечно серьёзного и не привыкшего жаловаться по пустякам, молчаливого и поразительно спокойного солдатика. Когда ребенку становилось невыносимо трудно, он украдкой, хоть одним глазком старался полюбоваться на свое сокровище…
К несчастью, в этот вечер Дэлатрис застала мальчишку возле дома. Она снова норовила сбежать, улетев на метле к своей компании друзей и подруг – таких же недоумков, как она сама, живущих за десятки вёрст от глухого пристанища семьи магов.
– Мелюзга! Ты тут подглядывал за мной? М‑м-м? – раздался злобный голос за спиной.
Дэлатрис выбралась из своей комнаты через окно так неожиданно, что оказалась в паре шагов от застигнутого врасплох найденыша. Он, потеряв дар речи, чуть не подпрыгнул от испуга.
– Что у тебя в руках? А ну покажи немедля!
– Ничего! – робко ответил мальчик, быстро поднявшись и по-детски спрятав солдатика за спиной.
– Когда ничего нет, руки так не прячут! Или ты считаешь меня дурой, способной поверить такому, как ты, на слово?!
Она вмиг подскочила к найдёнышу, схватила его за предплечье и рывком потянула к себе его руку. Стараясь изо всех сил не выдавать своего сокровища, ребёнок стал брыкаться – и случайно отдавил Дэлатрис ногу.
– Гадёныш! – выругалась Злюка, повалив мальчишку на землю.
Она снова схватилась за свою «зубочистку» – так ребёнок называл волшебную палочку – и, направив её в сторону сорванца, грубо приказала ему:
– Покажись!
Против своей воли он поднял вверх левую кисть, со сжатым в кулаке солдатиком. Не способный вернуть руку на прежнее место, он стал пробовать разжать пальцы – и они не слушались, крепко держа единственное сокровище.
Злюка молчала несколько секунд. Её глаза блестели, а в голове прокручивались коварные выдумки, которые она легко могла реализовать.
– Забавный… – зловеще прошептала Дэлатрис. – Ты, наверное, сам его вырезал? Долго старался… разукрашивал… воровал мои краски!
От сделанных выводов пара чёрных глубин зарделась огоньком погибели.
– Ну так смотри же, как я с ним поступлю!
Выхватив игрушку из детской руки – словно чужие пальцы были ей подвластны – она побежала к печке, расположенной близ загона для скотины. Над этой печкой кипел котёл средних размеров, в котором готовили еду для поросят.
Добравшись до печи, Дэлатрис открыла заслонку и швырнула на глазах ребёнка его единственное сокровище в огонь. Жгучие языки пламени жадно обвили деревянную игрушку. Найдёнышу не хватило и десятка шагов, чтобы нагнать колдунью и помешать ей.
– Злюка! Подлая злюка! – задыхаясь от гнева и слёз, мальчишка бросился на Дэлатрис с кулаками.
Подобрав с земли камень, он метнул его в сторону колдуньи – но, к собственной досаде, промахнулся. Камень попал по котлу: содержимое вылилось на печку, издав протяжное шипение и подняв в воздух омерзительный запах тухлых овощей и сгоревшей каши.
Первым на шум прикатился коротконогий бочонок – Тавольд. Следом за ним из дома выскочила квакающая от злости леди Жаба.
Обвинив во всём подкидыша, Дэлатрис стала рассказывать небылицу: будто она проверяла котёл, помешивая похлёбку, а сорванец швырнул в неё камень, но, благо, промахнулся и сбил посудину с печки.
– Ты врунья! – выкрикнул мальчик.
Его переполняло чувство злости от несправедливости. Он задыхался ещё сильнее – пока в его груди не разгорелся костёр ярости, ставший пожаром лютой ненависти к обманщице.
– Она врёт вам! Всё врёт! Я бы не смог одним камнем опрокинуть здоровенный котёл! Это её работа! Она всё подстроила! Она…
Но родители Злюки всегда будут на её стороне – чего бы им ни говорили.
Всю неделю найдёныш ел раз в день, а его обед и ужин скармливали поросятам. От недоедания мальчик еле волочил ноги, голова кружилась – но он продолжал держаться. До тех пор, пока не упал в обморок.
Решив заменить наказание другим, найдёнышу поручили неделю убирать навоз за скотиной. Всем было наплевать на размеры и кучи дерьма, которые выгребал маленький ребёнок.
Через семь дней тяжёлой работы ему «простили» содеянное – то, чего он не совершал.
Злюка всё это время подтрунивала над найдёнышем. Она с той поры придумала немало злобных и обидных прозвищ. Если раньше мальчика звали лягушонком, иногда гаденышем, то теперь Дэлатрис дразнила его «Говноносом».
За неделю мучений, размышляя о несправедливости и предопределённости, мальчик сделал вывод: если тебя и винят в чём‑либо, твоя вина должна быть оправданной!
Припомнив храбрых героев древности, он решил для себя следующее: «Зло должно быть наказано! Отплачу мерзавке её же монетой!»
Глава 5. Гори, гори ясно!
Спустя пару дней после завершения своего наказания найдёныш, постепенно собравшись с духом, твёрдо решил воплотить в жизнь замысел возмездия.
В один из дней он подстерёг Злюку, затем отвлёк её внимание – и нерадивая колдунья, выпустив из вида волшебную палочку, проворонила её! Ловко умыкнув магический предмет прямо из‑под носа Злюки, найдёныш подменил его «дубликатом».
Тихо и незаметно посмеявшись над возникшим в мыслях сравнением – «Палочка‑ковырялочка!» – смельчак представил, как Злюка с умным видом прочищает себе нос волшебным атрибутом. А затем случается нечто из ряда вон – и из ноздри Злюки прорастает дубовая ветвь! Хотя нет – лучше еловая!
От этой мысли ему стало даже как‑то веселее: Злюка бегает по воображаемой школе магии, у неё из носа растёт дерево… а она вопит от ужаса, махая руками в разные стороны… «Хе‑хе…» – тихо посмеиваясь, воришка скрылся из виду, зайдя в дом, где никого не было.
В это время он по обыкновению должен был протопить камин и печку.
– Начнём с камина… – весело произнёс мальчишка, подбрасывая дрова в пустую, разинутую пасть каменного зверя.
Пламя живо разгоралось. Внимательно осматривая странный предмет, именуемый среди магов «волшебной палочкой», ребёнок лишь нахмурил брови от раздумий.
– В тебе нет ничего особенного – обыкновенный прутик… И чего Злюка бережёт тебя с таким усердием – пуще зеницы ока?! Подумаешь… Подложил я ей в карман другую палку! Благо, подмена – дело нехитрое! Пускай теперь порадуется! А я поступлю с тобой так, как считаю нужным!
Забрасывая новые поленья в топку домовой печи, ребёнок вернулся в зал, где стоял камин. Ещё раз посмотрев на палочку в своей руке, он мешкал совершать задуманное – но, услышав чьи‑то спешно приближающиеся и громкие шаги, осмелевший мальчик ловко бросил «зубочистку» в разожжённое пламя.
Пока Злюка кричала на всю округу – видно, догадалась раньше времени о подмене, раскрыв пропажу ценного атрибута, – мальчик нервно переводил взгляд из стороны в сторону: с яркого пламени – на закрытую дверь, и обратно.
Когда колдуны ворвались в дом, было уже поздно. Огненные зубы, обглодавшие деревянную мякоть, уже вгрызались в сердцевину – их было не остановить. Огонь за один присест проглотил прядь белокурых волос, издав странное потрескивание, от которого в воздух поднялись искры и душные облака серой гари. Но пламя не замолкало – оно словно жаждало ещё больше «жертв» к своему «столу».
Когда в огне сгорала драгоценная «зубочистка», найдёныш даже не догадывался, чем для него обернётся безрассудная выходка.
Все комнаты вмиг заполонил едкий смог из густого дыма – трудно было различить в нём что‑либо дальше вытянутой руки. Из широкого дымохода, вверх клубился густой зелёный пар, временами его перебивал чёрный столб дыма.
Застукав мальчишку с поличным – стоящим у злополучного камина, – колдуны поначалу дружно оторопели:
– Как?! Он?! Этот слабый и глупый недомерок рискнул на подобное действо?! Да его теперь за это…
Леди Жаба и Бурдюк молчали, словно воды в рот набрали. С открытой настежь дверью густой дым потоком вылетел из дома – и на фоне пляски огня, светившего из камина, стал отчётливо различим силуэт ребёнка.
Закашлявшись, Бурдюк, отводя нос в сторону, не решился зайти внутрь жилища. Он стал кашлять и задыхаться, облокотившись на наружную стену массивной спиной. Лицо толстяка наливалось багровым оттенком, переходящим в пурпурно‑синий цвет – до того, как его жена рванула за ведром воды, оставленным рядом с дворовым колодцем.
Если первые двое были заняты друг другом, то озверевшая Дэлатрис в приступе слепого гнева бросилась стремглав за найдёнышем. Она в два прыжка миновала коридор – и если бы не запнулась по пути, то схватила бы ребёнка быстрее, чем он успел пикнуть «помогите!».
– Мелкий ублюдок! Я тебя живьём сварю свиньям на поживу! – Злюка, растопырив пальцы рук, напоминавшие зубья вил, которыми она захватывала дым вокруг себя, тщетно разыскивала ловкого мальчишку.
Тот чудом проскочил мимо неё в хозяйскую спальню и, заперев за собой дверь на засов, мешкал с дальнейшими действиями.
– Герои древности в такие переплёты не влетали… Ух… – переводя дух и сделав несколько шагов от двери, беглец замер на месте. Как испуганный кролик, он навострил уши: детское сердце колотилось в груди, а ноги подкашивались от страха предстоящей расправы.
– Сейчас или никогда… сейчас или никогда! – убеждал себя робким шёпотом мальчик.
Ему ещё требовался финальный аккорд для решительного действия – и этому послужил сильный стук в дверь, от которого потрескалась штукатурка над дверным проёмом. Злюка, вооружённая табуретом, таранила преграду на своём пути, намереваясь выбить дверное полотно вместе с петлями и засовом.
– Сейчас! – смекнул найдёныш и не заметил, как уже оказался в шаге от одного из узких и низеньких окошек хозяйской спальни. – Бежать! Нужно скорее отсюда бежать!
Вмиг отворив настежь створки, беглец выбрался на улицу. За его спиной сыпались угрозы – и «разорвать на куски» звучало как самая безобидная из уст яростной стервы.
Но мальчишка даже не успел как следует опомниться: в саду его поймала леди Жаба. Схватив беглеца за волосы и потянув на себя с дикой злобой, она была готова вырвать клок из головы виновника.
Вскоре к ней в поддержку прикатился её верный муж – бочонок. Он сильно стиснул предплечье сироты, от чего найдёныш жалобно взвыл.
– Держи гаденыша крепче, Тавольд! Я схожу за нашей дочерью!
– Будь спокойна, дорогая, его из моей хватки даже дракон не вырвет! – бросил вслед жене толстяк. Затем он переключил внимание на найдёныша – маленькие глаза колдуна сверкнули недобрым блеском.
– Зачем вы меня преследуете? Я ничего не сделал! – мальчик попытался запутать толстяка: может, ему повезёт, и Бурдюк ослабит хватку.
– А ты будто не в курсе? – лукаво прищурив один глаз, толстяк добавил: – Вон… погляди! – и показал увесистой рукой на странный дым, ещё валивший из трубы.
Увидев плоды своих свершений, найдёныш легко сообразил, где допустил оплошность – но дело было уже сделано.
Одернув ребёнка, бочонок гневно выпалил:
– И не обманывай меня, дескать, «не моих рук дело! Я не виноват!» – передразнивая последнюю фразу мальчика, колдун скривил такую гримасу, словно позавтракал одним лимоном. – Я знаю… это твоя работа! Ты украл волшебную палочку! А потом сжёг её! Мелкий вредитель!
Дэлатрис уже бежала вперёд – её руки были сжаты в кулаки, она рвалась поквитаться с найдёнышем за содеянное им злодеяние. Но её мать, преградив путь дочери, решила исход поединка, не дав ему даже начаться. Удерживая Злюку от расправы, леди Жаба молча стояла на своём месте, пока Дэлатрис пыталась пройти через неё, осыпая маленького виновника отборной бранью, напоминавшей град в летнюю пору.
Найдёныш не слушал её, думая про себя только об одном:
«Для меня настал день триумфа! Пускай всё пошло не по плану – знай о подвохе с волшебной палочкой заранее, я сжёг бы её в другом месте. Но… что сделано, то сделано.
Сейчас ярость Злюки была для меня приятнее многих осенних дней, слаще тех лет, когда её не было дома. Ведь сейчас она знает, с кем имеет дело! А без своей палки‑ковырялки кто она? Ничем не лучше своих родителей‑колдунов‑неудачников – такая же злая и недалёкая, как они!
Вот он! Мой первый маленький шаг к великому подвигу героев древности!»
Продолжал думать про себя воодушевлённый мальчик – твёрдо и молчаливо, без страха и сожаления принимавший на себя все словесные выпады зловредного семейства колдунов.
Глава 6. Блюдо, которое подают холодным
В ту же ночь триумф сменился опасением: злость колдуньи перешла всякие границы. Вечером она придумала, как поквитаться с найдёнышем, – и замысел её превзошёл любые ожидания.
«Мне доводилось видеть и её, и Бурдюка, и Жабу в гневе, – размышлял мальчик. – Но всё заканчивалось очередным наказанием: тяжёлой или кропотливой работой, либо руганью и унижениями, которые со временем учишься пропускать мимо себя. Зато сейчас… Дэлатрис решила отомстить по‑особенному».
Она долго ждала, пока родители уснут, а затем прокралась в кладовку, где находилась каморка сорванца.
Кладовая располагалась дальше всех комнат – была самой крайней. Комнатка крошечных размеров: едва умещалась кровать, не было окна, а потолок оказался настолько низким, что до него можно было дотянуться, не вставая с постели. Ещё комнату использовали для хранения разного барахла и хлама. Здесь стоял старый шкаф: дверцы рассохлись от сырости и не могли плотно закрыться, а сверху лежали наспех закинутые тюки с одеждой. Порой мальчишка думал: такое место для него выбрали не случайно.
Загадочная тень промелькнула по коридору. Она неспешно подобралась к спальне Леди Жабы и Толстяка, которые мирно похрапывали после ужасного дня.
Прислушавшись к звукам, Злюка медлила. Снова поднялся рокот с протяжным шипением. Выдохнув, колдунья продолжила красться по темноте – шаг за шагом, чуть дыша, замирая при любом подозрении на неладное. Она старалась остаться незамеченной и в конце концов добралась до двери кладовой. Нащупав медную ручку, гостья слегка толкнула дверь вперёд – заскрипели несмазанные петли. От шума в спальне кто‑то засуетился.
Злюка замерла на месте и приложила вторую ладонь к двери. Всё стихло. Она снова толкнула дверь от себя, приоткрыв её шире, и проскользнула в кладовку подобно юркой тени. Оказавшись внутри, тихо закрыла дверь.
Дверь в каморке найдёныша не запиралась – это было на руку Злюке. Подперев полотно крепким деревянным бруском, врезавшимся в пол, злодейка тихо подбиралась всё ближе к спящему ребёнку, замирая при малейшей угрозе быть раскрытой. Так она двигалась, пока не оказалась в шаге от мирно спавшего мальчишки.
Отставив в сторону медный подсвечник с зажжённой свечой, Дэлатрис подобрала обрывок ткани, брошенный на полу кладовки. Аккуратно смочив находку содержимым стеклянного флакона, она тут же прижала лоскут к детскому лицу – так, чтобы найдёныш сделал хотя бы пару вдохов.
Пахучая жидкость имела странный горьковатый запах. От него кружилась голова, накатывала оторопь и слабость, сковывая любые попытки подвигать руками и ногами. Лежа в беспомощном состоянии, жертва не могла пошевелиться.
Леденящие душу страхи проникли в детскую голову, они разогнали в разные стороны другие мысли. В глазах мальчика читался единственный вопрос: «Каков твой замысел, Злюка?!»
«Даже слова ей сказать не могу, – думал найдёныш. – Язык трепыхается, точно выброшенная на берег рыба, стучит о нёбо. Попытки закричать превращаются в бессвязный шёпот, не различимый даже для меня самого».
Он с ужасом осознал всю безвыходность ситуации.
Чуть понаблюдав за будущей жертвой, колдунья злобно ухмыльнулась: её забавляла чужая беспомощность. Решив раскрыть замыслы, она немного склонилась над изголовьем мальчика – настолько, что он улавливал носом запах её духов. Она привезла их из Магистрата – «Ночная лилия», так она называла этот аромат.
Перед неподвижным детским взором, уставившимся в темноту, мелькал тусклый силуэт в зареве одинокой свечи. Злюка была в чёрном одеянии, словно эта ночь для неё особенная. Лицо её едва угадывалось, в отличие от утончённого стана, сокрытого под бархатным платьем. С лица Дэлатрис не сходила злорадная усмешка, а глаза сверкали ликованием собственной безнаказанности.
– Признаться, я ещё не говорила тебе о своём «особенном» отношении к твоей персоне, найдёныш! – голос колдуньи был пропитан ядом; она подчеркнула «особенность» ребёнка насколько возможно.
– Такие, как ты… вы, жалкие людишки, вечно суёте нос в чужие дела и не понимаете истинной подоплёки окружающего мира! Вы постоянно строите «надёжные» планы на будущее, питаете сладкие надежды, придумываете идеальный мир! А потом он разрушается на ваших собственных глазах!
Чуть помедлив, она капнула горячим парафином на щеку мальчика. Он жмурился от боли, доставляя тем самым невыразимую радость садистке. Задрав голову к потолку, она сдерживала нахлынувший смех, упиваясь собственной властью, и надменно продолжала:
– Смертные думают, что могут вмешиваться в дела магии, решать за всех, определяя хорошее и плохое! Жалкие… слабые… Я многому научилась в школе чародейств Ларцового Утёса! Там меня не оценили по достоинству, задели мой талант! Но даже они – это сборище заскорузлых, узко мыслящих старух и стариков эпохи Анклава – не злили меня так сильно, как ты! Мелкий ублюдок!
– О‑о‑о, ты можешь гордиться собой по праву, ведь ты переплюнул их всех! То, что ты сжёг, было моим сокровищем! Эта реликвия стоила моей семье всего: они пожертвовали ради меня не только домом и деньгами. Я была их шансом выбраться из этого места, из этой глуши. Ты отнял этот шанс у всех нас! Без волшебной палочки я не смогу добиться желаемого успеха в магии!
Ну ничего… вижу, тебе нравится брать чужое… особенно чужие палочки… Так я подарю тебе твою собственную! И носить шрамы от неё ты будешь на своей заднице!
Разложив на столе странную сумку, Злюка достала из неё вязанку – дюжину прутьев молодого орешника. Положив рядом миску со жгучей жидкостью, обмакнув в посудину лоскуток тряпки, она щедро смочила содержимым миски, один из прутьев. Косо поглядев на недвижимого ребёнка, колдунья произнесла:
– Сейчас я «украшу» твой зад такой «подарочной росписью», от которой ты не только сидеть – ходить не сможешь!
Мыча и не оставляя попыток двинуться, мальчик заметно округлил глаза.
– Так… вот… – Стянув с найдёныша брюки и спешно перевернув его на живот, Дэлатрис ещё раз взмахнула прутом, рассекая им воздух. Она готовилась приступить к возмездию, но её внимание отвлек загадочный шум.
Он походил на стук, раздавшийся посреди коридора, – словно что‑то пронеслось по нему подобно вихрю. Даже сквозняк задул через щель под дверью.
Почувствовав беду, колдунья с орудием пыток осторожно приблизилась к двери и заметно приуныла. Долго выжидала: есть ли кто за дверью, нет ли шагов или скрипов коридорных половиц. Затаив дыхание, Дэлатрис закрыла глаза.
Но стоило ей это сделать, как дверь шумно дрогнула – и снова застыла, будто ничего и не было. Брусок, который должен был сдержать дверь, чуть сдвинулся к ногам Злюки, оставив на полу характерный сбитый след, – он еще удерживать дверь закрытой.
Последовал новый удар в полотно двери – на этот раз сильнее предыдущего. Отшатнувшись, испуганная колдунья попятилась, не сводя пристального взгляда с дверной ручки, ходившей ходуном вверх‑вниз. Оробевшая злодейка шла бы назад и дальше, но упёрлась спиной в нагромождение старой мебели. Стукнувшись локтем о шкаф, она чуть не подпрыгнула на месте, пытаясь унять внезапную дрожь, пробирающую до костей.
Снова за пределами кладовой всё стихло. Найдёныш в очередной раз тяжело мычал – у него не было возможности повернуться к двери лицом.
По коже пробежал холодок. Спущенные штаны, зияющий голый зад…
«Жуть! – подумал мальчик. – Если бы меня сейчас увидели славные герои древности, я бы сгорел со стыда! Позор! У меня даже нет сил пошевелить пальцами рук!»
Внезапно раздался новый удар – и деревяшка, подпиравшая дверь, отлетела в сторону, прямо к ногам Дэлатрис. Рискнув броситься вперёд, Злюка внезапно обмякла от проникновенного ужаса.
Перед ней в каморку норовило войти нечто из другого мира. Сущность, точно сотканная из мрака ночи, смотрела на колдунью беспристрастным, холодным взором, идущим из недр пустоты.
Темнота медленно густела: она вползала в комнатушку, заполняя всё вокруг непроглядным и тяжёлым мороком. То был призрачный силуэт в чёрном саване – с сухими, вытянутыми, точно жерди, руками и десятком крючковатых длинных пальцев. Фаланги переходили в чёрные узорчатые когти, подобные остроконечным клювам воронья.
Ногти скрежетали о полотно двери. Но через порог призрачный гость переступал медленно и натужно, словно делал над собой некое усилие, – хотя и парил над землёй, точно тень в полуденный час.
Мрачная сущность, укрытая чёрным балахоном, была нераздельно связана со своими тенями. Когда она полностью проникла в комнату, словно сотни голосов слились в единое пульсирующее эхо – шёпот дюжины теней. От него заложило уши, а сердце ушло в пятки от страха. Но чем сильнее становился чужой зов, тем отчётливее нарастал рокот и шум за спиной найдёныша. Звук походил на падение: словно кто‑то, отлетев в сторону, рухнул ниц, повалив на себя всю мебель.
Так и произошло: призрак одним махом отбросил Злюку так далеко – за сундуки её бабки, – что колдунья скрылась из виду под грудой бесполезных вещей, заваливших её сверху донизу, точно снежная лавина. Из‑под завала торчали лишь ноги.
Под кровать закатился медный подсвечник, оставив потушенную свечу в шаге от распахнутой двери. Над плетёным фитилём, играючи, вздымалась лёгкая рябь копоти, скрывая гаснущий уголёк из виду.
На крик, раздавшийся из кладовой, первым явился пузатый Тавольд. Он тут же замер на месте: пухлые щёки побледнели, а колени задрожали при одном виде мрачного гостя.
«Откуда?! – в ужасе подумал он. – В прихожей дома мог появиться призрак?! Ведь семья Тавольда живёт вдали от всех неурядиц! Все чудища – где‑то там, далеко от нас! Даже людей в округе не встретишь, а такого „гостя“ – и подавно!»
Из‑за спины мужа робко выглянула жена. Её глаза‑омуты раскрылись так широко, что, казалось, ещё немного – и зрачки полезут у неё на лоб!
Ни о каком сне больше не могло быть и речи: семейная пара пребывала в цепких объятьях страха. Взволнованные и перепуганные до одури присутствием фантомного чужака, они застыли на месте. От облика призрака сердце Леди Жабы стучало, как молот о наковальню. Она пыталась мысленно убедить себя, что это обман зрения, несвежий ужин, съеденный вчера, или кошмарное сновидение, пригрезившееся так отчётливо и правдиво, словно всё происходит наяву.
Нервы Бурдюка оказались куда слабее нервов его жены. Пошатавшись и закатив глаза, он рухнул в обморок, проломив собой пару деревяшек дощатого пола. В ночной тишине после громкого падения малахольного толстяка раздался отчётливый хруст. Другие доски, оказавшись крепче, трещали и гнулись – но, к радости бессознательного Тавольда, устояли под натиском его веса. Иначе Бочонок провалился бы в подпол, оставив после себя зияющую чернотой дыру в полу спальной комнаты.
Общее молчание затянулось. Призрак, не настроенный для задушевных бесед с колдунами, почему‑то медлил. Неизвестно, чем могла закончиться такая встреча – если бы не вмешался ещё один нежданный гость.
Глава 7. Вестница
С улицы донёсся новый стук – звучавший куда приятнее фантомного крика. Звон быстро приближался: настойчивый и уверенный, он выдавал бойкий перестук каблуков чужих сапожек.
Внимание напуганной хозяйки в секунду переключилось на человека, перешагнувшего порог уличной двери. Та была раскрыта настежь – несмотря на засовы и замки, надёжность которых Леди Жаба лично проверила.
Благо второй гость оказался из плоти и крови: он не парил чёрной тенью над землёй, а шёл уверенной походкой, в которой сразу читалась женская грация. Гостья освещала себе путь факелом – который напоминал серую, наспех отёсанную, корявую ветку дерева, с водружённым на вершине огоньком, похожим на маленькую звезду. И чем ближе она подходила к колдунам, тем ярче разгорался свет «звезды».
Остановившись в шаге от Леди Жабы, обе женщины удостоили друг друга молчаливым взглядом.
Колдунья смотрела оценивающе. Даже под гнётом собственных страхов и сомнений она сохраняла остаточное самообладание, сопротивляясь приступам тревоги и паники, захвативших жабье сердце.
Гостья, напротив, взглянув на колдунью лишь раз, сделала безошибочные выводы: перед ней стояла сварливая баба с бледным, как полотно, лицом и выразительно злыми, чернеющими от зависти глазами.
Сложив руки в боки, Леди Жаба не сводила пристального взгляда с чужаков: переключаясь то на мрачную тень, то снова на таинственную гостью – словно ждала очередной напасти.
Общее молчание прервала гостья. Без лишних церемоний она сразу перешла к делу:
– Вот! Прочитайте! – произнесла она, протянув свёрнутое в трубочку письмо и вручив его лично в руки сварливой бабе.
Лицо колдуньи побледнело ещё заметнее, а нижнее веко левого глаза задёргалось само по себе – от нервного переутомления.
Осторожно взяв из чужих рук пергамент, Леди Жаба обратила внимание на широкую сине‑чёрную ленту, которой было перетянуто послание. Вдобавок сбоку красовалась золотистая восковая печать. Дотронувшись до неё, колдунья на миг остановилась: странные символы на печати стали подсвечиваться лёгким огнём. Наконец, сорвав восковую преграду вместе с лентой, Леди Жаба прочла первую строку. Курсивным почерком витиеватые буквы сплетались в единое слово:
– Магистрат.
Она продолжала читать – спешно и торопливо, строчку за строчкой, в свете чужого факела. Дошла до последних слов – и, подняв свои злобные глаза‑омуты, вытянула лицо вперёд с таким негодованием и протестом, что оно стало ещё более отталкивающим и непривлекательным. Видно, даже для безобразности не существует пределов.
Она ожидала чего угодно – только не этого. В письме не было ни намёка на извинения со стороны Магистрата. Более того: послание обходило стороной все волнующие её семью вопросы. Назвать его долгожданным «приглашением» язык не поворачивался – одна только мысль о депеше выводила Жабу из себя.
– Заберите своё письмо! Иначе я порву его на мелкие кусочки! – Леди Ква‑Ква толкнула скомканный пергамент в грудь посланнице и грубо добавила: – Немедленно убирайтесь из моего дома!
Но тут же, почувствовав на себе чужой, пронизывающий насквозь взгляд – сотканный из недовольства и исходящий от призрачного спутника, – Леди Жабу словно окатили холодной водой из ушата. Она чуть присмирела.
– Письмо я оставлю вам. А ребёнка заберу, – коротко ответила женский голос.
Затем, оттолкнув от себя чужую руку, посланница, посчитав разговор завершённым, вознамерилась зайти в кладовую.
– Вам его никто не отдаст! – продолжала упорствовать Жаба. Она задыхалась от гнева и походила на вулкан страстей, готовый взорваться в любую минуту.
Посланница кинула ироничный взгляд в её сторону и едва улыбнулась, художественно вообразив, как сварливая баба в попытках её остановить получает по заслугам. Но, к собственной грусти, решив не доводить до трагедии, гонец сухо ответила на реплику скандалистки:
– Пункт первый настоящего соглашения гласит: колдуны, маги, волшебники и прочие отщепенцы, а также все отступники, беглецы и живущие вне Анклава, чинящие преграду воле Магистрата, навлекают на себя расправу – вплоть до устранения… Хотите проверить?
Призрак в проёме словно ждал заветной команды – дабы криком своим освежевать хозяйку дома или сделать с ней что‑нибудь похуже.
– Забирайте… – злобно процедила сквозь зубы сварливая баба. Она быстро сдалась напору посланницы, осознавая свою слабость перед ней.
– Замечательно! – с энтузиазмом произнёс мелодичный женский голос.
Затем гонец беспрепятственно прошла мимо хозяйки и, подойдя к дверному проёму, остановилась возле него.
Отклонившись в сторону, чтобы запустить посланницу в комнату ребёнка, мрачная фигура призрака продолжала пребывать рядом.
Зайдя в каморку, женский голос вымолвил:
– Будь добр, проследи за порядком. Я не хочу чужого вмешательства…
Привидение ответило невразумительным согласием. Обернувшись пугающим и громоздким, всё поглощающим мраком, оно захватило часть светлицы, коридора и маленькой кладовой – и продолжало изводить своим присутствием злобную хозяйку сельской хибары.
Освещая факелом дорогу, посланница щурилась, разыскивая ребёнка, за которым явилась в столь поздний час. Когда её взор упал на бледного и худенького, как щепочка, мальчика, лежавшего на животе со спущенными штанами, в её груди ёкнуло сердце.
Сдерживая эмоции – от чувства жалости к ребёнку до презрения к семье колдунов, – посланница подскочила к кровати и лишь смогла с сочувствием вымолвить:
– Маленький… Что же они с тобой вытворяли!
Её рассерженный взор был брошен стрелой в сторону Жабы. Та тоже попыталась пройти за посланницей, но не смогла даже приблизиться к сумрачной тени. Стоя по другую сторону двери, она боязливо выглядывала, желая рассмотреть, что происходит в каморке найдёныша. Но один только вид мрачного стражника, непоколебимо стоявшего на пути, пугал хозяйку дома до беспамятства, заставляя робко переминаться с ноги на ногу на одном месте.
– М‑м-м… А‑м-м-м… – беспомощно мычал истощённый ребёнок.
Подтянув на нём штаны и перевернув найдёныша на спину, посланница обнаружила рядом с его подушкой несколько свежих капель – следов смеси растений, из которых была приготовлена сонная отрава.