Читать онлайн В офсайде у твоего сердца бесплатно

Глава 1

Тёплый океанский ветер шевелил занавески, а лунный свет серебрил пол в комнате. Эмма безмятежно спала под убаюкивающий шелест волн, пока ее спокойствие не нарушил звонок телефона, разрезающий тишину их бунгало.

— Джей… — пробормотала она, нащупывая телефон на тумбочке.

Молодой человек, Джереми Рикмор, даже не шевельнулся — после вечерней тренировки и массажа он спал как убитый.

— Джулз, — сонно протянула девушка, — сейчас три утра. Ты забыл о времени?

На другом конце провода раздалось тяжёлое дыхание, потом сдавленный, почти надрывный шёпот:

— Эмс… я не знаю, как тебе сказать… Дедушка… он в больнице.

Эмма подскочила и села в кровати, стянув со своего молодого человека простыню. Джереми, мирно спящий на соседней подушке, простонал и сморщился.

— Что? Как это случилось? Что произошло? — нервно затараторила она.

— Он попал в аварию. — Джулиан говорил отрывисто, голос срывался. — Я не знал. Мы вчера разговаривали. Вечером. Он заканчивал свои дела, собирался ехать домой.

— Как? — не могла поверить Эмма, по щекам потекли слезы. — Этого просто не может быть. Это все сон. Всего лишь сон, — перешла на крик девушка, чем вызвала недовольное ворчание Джереми.

— Ты издеваешься? — возмутился он, не обращая внимания на ее всхлипы и вздрагивания.

Повернувшись на бок, Рикмор укрыл голову подушкой и снова провалился в глубокий сон.

Эмма закрыла глаза, пытаясь прогнать накатившую панику. Дедушка. Ее любимый дедушка, который буквально вырастил их с Джулианом. Который забирал их из школы, водил на футбол, покупал любимое мороженое и научил всему, что они знают о жизни.

— Джулиан… С ним все в порядке? Он… он жив?

— Я не знаю всех деталей, Эмс. Мне позвонили из полиции. Он в больнице, в критическом состоянии. Я сейчас еду туда.

Девушка вскочила с кровати, нащупала в темноте халатик и дрожащими руками накинула его на плечи. Холодный пол оборвал остатки сна, вернув в жестокую реальность. Она вышла из комнаты и проследовала в гардеробную, чтобы одеться и собрать вещи.

— Он в больнице святого Луки. Я просто не мог не позвонить тебе. Я думал, ты захочешь знать.

— Черт, конечно я хочу знать. Я… Я сейчас же соберусь, и мы приедем. Я не хочу быть здесь, пока… Я не прощу себе, если с ним что-то случится, а я даже не смогу быть рядом, чтобы попрощаться.

— Но…

— Я сейчас же еду в аэропорт и первым рейсом вылетаю.

— Я буду ждать тебя в больнице. Все будет хорошо, Эмс. Все будет в порядке.

Брат повесил трубку, оставляя Эмму наедине со своими мыслями. Она наскоро покидала в сумку самое необходимое и вернулась в комнату.

— Джей…

— Мхм.

— Эй… Тебе нужно проснуться, — всхлипнула она, — ты нужен мне.

— Тсс! — Джереми шикнул, не открывая глаз. — Отстань, черт возьми. — Мужчина недовольно пробурчал еще что-то себе под нос, переворачиваясь на другой бок и глубже ныряя под подушку.

Эмма проигнорировала его ворчание и снова попыталась его разбудить.

— Да что тебе нужно? — Он приподнялся, лицо исказилось раздражением.

— Джей… мой дедушка. Он… он попал в аварию. Нам нужно вернуться в Эмберн.

— Какой к чертям Эмберн? О чем ты говоришь?

— Мне позвонил Джулиан. Дедушка в больнице, в критическом состоянии, — ее голос дрожал, выдавая страх и растерянность.

— И что ты собираешься делать? — Он зевнул. — Ты всё равно ничем не поможешь. Дождись утра, позвони ещё раз.

Она застыла, медленно обернувшись.

— Ты серьёзно?

— Эмма, — он потёр глаза, а потом посмотрел на нее так, будто говорил с капризным ребёнком, — мне нужно выспаться. Мне нужен отдых. И восстановление. И я не собираюсь бросать все и лететь в Эмберн, только потому, что твой дедушка сломал руку. Или поцарапал лоб.

— Мой дедушка в больнице...

— Что дальше? — Рикмор нахмурился. — Ты не врач. Ты ничем не можешь помочь!

— Джереми! — вскрикнула она, и ее губы задрожали.

В его голосе не было ни капли сочувствия, лишь раздражение от прерванного сна. Он сел в постели, потянулся и зевнул, всем своим видом демонстрируя полное равнодушие.

— Послушай, Эмма, я понимаю, тебе тяжело. Но я не врач, не волшебник и никак не могу повлиять на ситуацию. Зачем мне тащиться в эту дыру, чтобы сидеть в больнице и смотреть, как твой дед лежит на койке, опутанный проводами?

Эмма не могла поверить своим ушам. Она молча смотрела на него, а слезы беззвучно текли по ее щекам. Дедушка был для нее больше, чем просто родственник. Он был ее опорой, другом, наставником. Мысль о том, что с ним могло случиться что-то ужасное, разрывала ее изнутри. Но Джереми как будто не понимал, как страшно и больно ей было в этот момент. Неужели он всегда был таким — эгоистичным, заносчивым, высокомерным? Где тот мужчина, с которым она познакомилась каких-то два года назад? Может, ей все это показалось, и она искаженно восприняла его слова?

Она больше не сказала ни слова. Быстро выбежала из спальни, схватила сумку и, на ходу набирая номер такси, покинула бунгало, оставляя за спиной часть своей жизни. В голове пульсировала только одна мысль: добраться вовремя.

Всю дорогу до аэропорта Эмма смотрела в окно, не проронив ни слова. Таксист пытался завести разговор, но наткнувшись на стену безразличия, оставил попытки и включил музыку.

Городские огни размывались в пелене слез, но девушка не отрывала взгляда от мелькающих за окном пейзажей, отчаянно желая ускорить время. Каждая минута казалась вечностью, каждая секунда — невыносимым испытанием. Она снова и снова прокручивала в голове последние слова Джереми, пытаясь найти в них хоть какой-то смысл, хоть какую-то надежду на то, что ей все это показалось.

В аэропорту все казалось размытым и нереальным. Регистрация, досмотр, зал ожидания — все пролетело как в тумане. Заняв свое место в самолете, Эмма закрыла глаза, стараясь успокоиться. Она вцепилась в подлокотники, будто от этого зависела скорость полёта. Соседка — пожилая женщина в соломенной шляпе — осторожно предложила ей воды, но Эмма лишь покачала головой. Слёзы подступали снова и снова, но она стискивала зубы. Не сейчас. Не здесь.

Приземлившись в Эмберне, она сразу же направилась в больницу. Город встретил ее колючим ветром и запахом дыма. Но это мало ее волновало. Она набросила на себя куртку, застегнулась и поспешила усесться в такси, которое заблаговременно вызвала еще в аэропорту.

Джулиан ждал ее у входа. Его лицо было бледным и измученным.

— Он все еще в операционной, Эмс, — сказал он, обнимая сестру, — врачи делают все возможное.

Мир вокруг Эммы перестал существовать. Сердце сжалось от боли, а слезы непрекращающимися потоками лились по щекам. Ей оставалось только ждать и надеяться на чудо.

— Он… он приходил в себя?

— Нет. Шансы очень невелики. И…

— Нет. Нет. Так не должно быть.

— Эмма…

— Я не хочу в это верить, Джулз. Он не может умереть. Не может оставить нас одних. Не может оставить бабушку. Он ведь… — Эмма запнулась, не в силах произнести это вслух.

Джулиан крепче обнял ее, позволяя выплакаться в свое плечо. Он понимал ее боль, разделял ее страх. Они оба выросли под крылом дедушки, чувствовали его любовь и заботу. Теперь же эта надежная опора дрогнула, грозя обрушить весь их мир.

— Идем. Я хочу быть рядом, когда он придет в себя.

Каждый шаг отдавался гулким эхом в оглушающей тишине коридоров. Эмма чувствовала, как ее ноги наливаются свинцом, а в голове пульсирует одна лишь мысль: «Только бы он смог выкарабкаться».

Комната ожидания обдала ее волной пронизывающего холода. Стены давили своей стерильной белизной, а часы на стене отсчитывали секунды, тянувшиеся мучительно долго. Эмма не могла усидеть на месте. Она то ходила из угла в угол, то садилась, нервно перебирая пальцами, то снова вскакивала и подходила к двери, прислушиваясь к каждому шороху. Джулиан сидел неподвижно, устремив взгляд в одну точку. Он казался каменным изваянием, хранящим в себе бурю эмоций.

Часы растянулись на целые месяцы. Девушка продолжала мерить коридор шагами, когда из операционной вышел врач и, глядя на брата и сестру, тяжело вздохнул. Все стало понятно без слов.

Мир Эммы сузился до лица врача, на котором отражалось сочувствие, а, возможно, и жалость. Она не хотела этого, не сейчас, не когда надежда еще теплилась где-то глубоко внутри. Джулиан крепко сжал ее руку, словно разделяя с ней боль, которую она еще не успела осознать.

— Мы сделали все, что могли, — произнес врач, и эти слова прозвучали как приговор. Время остановилось. Девушка почувствовала, как земля уходит из-под ног, и лишь рука брата удерживала ее от падения в бездну отчаяния.

Тишина, повисшая в воздухе, давила, словно тяжелый камень. Эмма смотрела на врача, пытаясь найти в его взгляде хоть искру надежды, но видела лишь неизбежность. Неизбежность потери, неизбежность боли, неизбежность конца. Она словно замерла во времени, наблюдая за происходящим со стороны, как будто это был сон, кошмарный сон, от которого невозможно проснуться.

Сквозь пелену слез Эмма увидела, как врач протягивает ей платок. Дальше — все как в тумане.

Она не помнила, как оказалась в реанимации. В палате было холодно и стерильно. Он лежал неподвижно, опутанный проводами и трубками. Эмма подошла к нему, взяла его руку в свою — такая холодная и безжизненная. Слезы снова хлынули из глаз, но она не отпускала его ладонь ни на секунду, надеясь согреть ее своим теплом, вернуть его к жизни.

Она вспомнила его улыбку, его шутки, его поддержку. Он всегда был рядом, ее лучшим другом, ее опорой. И вот теперь… пустота.

Джулиан стоял рядом, сотрясаясь от беззвучных рыданий. Эмма готова была поклясться, что впервые видит его слезы. Он всегда был сильным. Для нее. Он всегда брал на себя роль бесстрашного старшего брата, готового защитить свою семью. Так воспитал его дедушка.

Она помнила, как дедушка учил ее кататься на велосипеде, как он терпеливо бежал рядом, держа ее за сиденье, пока она не обрела уверенность. Она помнила его рассказы перед сном, его мудрые советы, его заразительный смех. Он всегда был рядом, поддерживал ее в любых начинаниях, верил в нее, даже когда она сама в себя не верила. Он был ее героем, ее наставником, ее миром.

Вдруг раздался писк аппарата, и сердце Эммы замерло. Линия искривилась. Буквально на пару секунд. Девушка посмотрела на брата, ища в его глазах хоть какую-то надежду, но увидела лишь отчаяние.

Чуда не произошло.

Она хотела что-то сказать, но слова застряли, превратившись в невнятное мычание. В голове гудело, а перед глазами плясали темные пятна. Реальность медленно уплывала, оставляя лишь тупую, ноющую боль в груди. Тишина в палате казалась оглушительной, прерываемая лишь их всхлипываниями и периодическими сигналами аппарата жизнеобеспечения, который теперь был бессмыслен.

Они покинули больницу, держась за руки, и посмотрели на небо. Эмма почувствовала легкое дуновение ветра, и ей показалось, что это дедушка прощается с ними, посылая им свою любовь и поддержку.

Глава 2

Эмма не помнила, как они организовали похороны. Она механически выполняла все действия, которые требовались от нее, словно следуя какому-то протоколу. Казалось, что она смотрит фильм о чужой жизни, где главная героиня, поразительно похожая на нее, переживает невообразимую утрату. Гости приходили и уходили, произносили слова соболезнования, но их голоса звучали приглушенно, словно доносились издалека. Эмма кивала в ответ, принимала объятия, но не чувствовала ничего, кроме оглушающей пустоты.

Дождь моросил с самого утра, словно небо оплакивало дедушку вместе с ними.

Эмма стояла у свежей могилы, сжимая в руках помятый платок. Ее светлые волосы, обычно золотящиеся на свету, сегодня выглядели какими-то безжизненно серыми, а искорки ее голубых глаз погасли. Она не плакала. Слезы, казалось, иссякли, уступив место оцепенению. Она просто смотрела на то, как ее душу закапывают в землю. Ветер шевелил чёрные зонты, голоса священника и приглушённые рыдания сливались в один далёкий гул.

Из транса ее вывел низкий хриплый голос.

— Эмма? — произнес мужчина.

Она обернулась — перед ней стоял друг Джулиана, Николас Барнс, по совместительству защитник футбольного клуба Эмберн, который принадлежал дедушке. Высокий, широкоплечий, он выглядел неуместно сильным и живым на фоне серого кладбища. Его чернильно-синие глаза были полны искренней боли.

— Ник…

— Мне очень жаль. Прими мои самые искренние соболезнования.

Эмма коротко кивнула.

— Твой дед был очень хорошим человеком. Нам всем будет его не хватать.

— Спасибо, Нико. Нашей семье очень важно, что ты здесь с нами сегодня, — ее слова звучали как заранее отрепетированная и записанная речь, — особенно Джулзу. Кэти сказала, что ты очень помог. Мы в долгу перед тобой.

— Пустяки. Для чего еще нужны друзья?!

Николас слегка наклонил голову, его взгляд, обычно угрюмый и недовольный, сейчас был притушен печалью. Он выглядел уставшим, будто бремя последних дней давило на него непосильной ношей.

— Я знаю, сейчас тебе нелегко, — тихо проговорил он, — но твой дед не хотел бы, чтобы ты так горевала. Он любил вас обоих, и я уверен, он мечтал видеть вас с Джулианом счастливыми, несмотря ни на что.

— Да, он был таким, — Эмма сглотнула комок, подступивший к горлу, и слабо улыбнулась в ответ.

Николас сделал шаг и оказался совсем близко. Они оба молчали, не зная, что еще сказать. В воздухе повисла неловкость. Эмма чувствовала себя уязвимой под пристальным, хоть и сочувствующим, взглядом мужчины. Не дожидаясь разрешения, он обвил девушку руками и прижал к своей груди — она всхлипнула.

Ее тело дрожало в его объятиях. Девушка не ожидала этого жеста, но почему-то именно сейчас ей это было нужно. Тепло, исходившее от Николаса, словно маяк в бушующем море, давало ей мимолетное ощущение безопасности. Она уткнулась лицом в его пиджак, вдыхая запах одеколона и чего-то еще, неизвестного, мужского и успокаивающего. Слезы неконтролируемо хлынули из глаз, обжигая кожу.

Николас молча гладил ее по спине, позволяя выплакаться. Он не говорил ничего, не задавал вопросов, просто был рядом, надежной опорой в момент, когда весь мир, казалось, рушился. Его молчаливая поддержка была гораздо ценнее любых слов утешения. Постепенно рыдания стали тише, сменившись тихими всхлипами.

Мужчина первым нарушил тишину:

— Где Рикмор?

— Ри…Джереми? — неуверенно переспросила Эмма, — Джереми не смог приехать. Он…

Она не нашлась, что соврать. В его синих глазах читалось понимание — любое оправдание звучало бы неубедительно. Ник слишком хорошо знал Джереми, знал его приоритеты — они каждый день встречались на поле, в раздевалке, иногда пересекались на мероприятиях. За два с небольшим года, которые они играли за один клуб, Барнс успел понять, что из себя представлял их капитан.

— Как обычно — нашлись дела поважнее.

— Нико…

— Извини. Не стоило этого говорить.

— Верно. Не стоило… — голос Эммы дрогнул. — Но ты прав. Он даже не позвонил.

Николас смотрел на Эмму, и в его глазах что-то изменилось.

Он хотел добавить, что лучше бы Рикмору оставаться там, где он находится, но вовремя себя одернул — слова только принесли бы боль Эмме, Джереми же они никак не навредят. Девушка глубоко вздохнула, стараясь взять себя в руки.

Она сделала шаг назад, отстраняясь от Барнса. Теребя платок, она смотрела куда-то сквозь мужчину и думала о чем-то своем. Эмма осознавала, что Ник на все сто процентов прав, но ей не хотелось думать об этом сейчас. Девушка чувствовала, как глаза снова наливаются слезами. Ей хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть. Ей хотелось кричать, хотелось выплакаться.

Вместо этого Эмма слабо улыбнулась. В ее улыбке читалась обида, непонимание и какая-то детская растерянность.

— Я хочу, чтобы ты знала — я рядом, если буду нужен. Звони. В любое время. Ты можешь обратиться ко мне, если тебе понадобится моя помощь или поддержка. Я здесь. И я всегда готов побыть жилеткой для твоих слез.

Ее сердце сжалось от этих слов. В горле встал ком, мешая говорить. Она смотрела на Ника, не моргая, ища в его глазах хоть намек на неискренность, но видела лишь тепло и сочувствие.

— Спасибо, Нико, — прошептала она, с трудом сдерживая рыдания. — Это много значит для меня.

Тишину нарушил звук уведомления. Эмма невольно вздрогнула, ожидая увидеть имя Джереми на экране телефона, но это было оповещение о новом теге в Твиттер. Разочарование накатило новой волной.

Она судорожно схватила телефон, словно это могло изменить ситуацию. В ленте новостей мелькали лица, события, чужие жизни, но ни единого слова от него. Казалось, весь мир живет своей жизнью, в то время как ее собственная замерла в ожидании.

Ник мягко коснулся ее плеча, от чего Эмма мигом пришла в себя. Сдержанно улыбнувшись в ответ на его доброту, девушка снова поблагодарила его и, подойдя к свежей могиле, стала прощаться с дедушкой. Рядом тут же возник Джулиан и, взяв сестру за руку, сжал ее, демонстрируя, что она не одна.

Глава 3

Три дня.

Неделя.

Десять дней.

Джереми так и не позвонил.

Хуже — он даже не брал трубку, оставляя Эмму один на один со своим горем. С каждым днем она все чаще задумывалась о природе их отношений, о том, любят ли они вообще друг друга и стоит ли им сохранять то, что они строили последние два года.

Погода тоже насмехалась над ее печалью. Солнце светило так ярко, что от него рябило в глазах. Эмма сидела на террасе дедушкиного дома и сжимала в руках кружку чая, к которому даже не притронулась. Ветер шевелил страницы старого фотоальбома, лежащего рядом: дедушка на рыбалке, дедушка с ней и Джулианом возле Биг Бэна, дедушка, смеющийся так, будто знал какой-то великий секрет.

Из-за спины раздался скрип двери. Бабушка Мария присела рядом, завернувшись в потертый плед. Её морщинистые пальцы осторожно прикрыли руку внучки.

— Никак не можешь расстаться с его альбомом?

— Не могу. Не сейчас. Слишком рано.

— Знаю, родная. — Бабушка вздохнула. — Он так же смотрел фотографии, когда не стало твоей мамы. Ты так на него похожа.

Эмма прижала ладонь к пожелтевшему снимку, где дедушка обнимал ее и Джулиана, еще совсем маленьких. На его лице — та самая улыбка, полная тепла и тихой мудрости.

— Он всегда знал, что сказать, — прошептала она. — Даже когда слов не хватало.

Бабушка кивнула, ее глаза блестели.

— А ты уверена, что слова нужны? Иногда просто быть рядом — уже достаточно.

Эмма опустила взгляд. В памяти всплыли объятия Николаса, его молчаливая поддержка. И — резкий контраст — ледяные слова Джереми в ночь автокатастрофы.

Ветер перевернул страницу альбома. Новый снимок: Эмма и Рикмор на открытии сезона, его рука небрежно лежит на ее талии, улыбка — идеальная, отрепетированная для прессы. Ничего общего с тем, как смеялся дедушка.

— Он даже не приехал на похороны, — выдохнула она.

Бабушка ничего не ответила. Да и не нужно было. Тишина между ними говорила красноречивее любых фраз.

Эмма сглотнула образовавшийся в горле ком, проводя пальцем по фотографии.

— Он никогда не говорил этого прямо, но… он ведь не любил Джереми, да?

Бабушка вздохнула, и в ее глазах мелькнуло что-то понимающее.

— Не то чтобы не любил. Он просто… видел его насквозь. Твой дед был слишком мудр, чтобы открыто вмешиваться. Но ты же знаешь — он редко ошибался в людях.

— Да, поэтому у меня никогда не было ухажеров в старшей школе, — рассмеялась девушка, — он знал, что у них на уме, и оберегал мое неокрепшее сердце.

Пожилая женщина улыбнулась — загадочно, словно храня какую-то тайну.

— Ну, он не был так категоричен, когда дело касалось одного молодого человека.

— И кого же? — Эмма подняла глаза на бабушку, но та лишь пожала плечами и поспешила вернуться в дом, оставляя внучку теряться в догадках.

Девушка продолжила листать альбом, вспоминая разные события своей жизни, пока не долистала до последнего снимка, который дедушка тайком сделал, когда Джулиан с Ником играли в шахматы, а Эмма и Кэти заливисто хохотали на заднем плане.

На обороте фотографии дрожащим почерком было написано: «27.01.2021. Главное — чтобы рядом были те, кто придёт без звонка».

Сердце пропустило удар.

Глава 4

Неделю спустя Эмма сидела в кабинете адвоката — их с братом пригласили на слушание завещания. Бабушка не претендовала на совместно нажитое имущество, зная, что внуки и так ее не обидят, поэтому они с дедушкой приняли совместное решение передать все наследство напрямую Джулиану и его сестре.

Адвокат, сухощавый мужчина в безупречном костюме, окинул их взглядом поверх очков. В кабинете пахло старой кожей и дорогим парфюмом, что создавало атмосферу сдержанной торжественности. Эмма нервно теребила серебряный браслет с подвеской в виде мячика на запястье, ощущая, как внутри нарастает непонятное беспокойство. Джулиан сидел рядом, скрестив руки на груди и устремив взгляд в окно.

— Добрый день, мистер Рейнольдс! Мисс Рейнольдс, — нотариус слегка сжал руку Эммы и коротко кивнул, — сегодня мы собрались здесь для того, чтобы заслушать завещание вашего дедушки, ныне покойного мистера Оливера Рейнольдса.

Эмма нервно сглотнула, ощущая, как в горле пересохло. Она перевела взгляд на своего брата, сидящего рядом. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но она чувствовала исходящее от него напряжение. Нотариус откашлялся и распечатал конверт, в котором лежало несколько листов формата А4.

— Сегодня, тринадцатого июня, в десять часов и тридцать минут, мы приступаем к слушанию завещания. Есть ли у кого-то из присутствующих возражения?

Тишина повисла в воздухе, казалось, даже тиканье часов затихло в ожидании.

— В таком случае, — продолжил нотариус, — я начну. "Я, Оливер Рейнольдс, находясь в здравом уме и твердой памяти, настоящим завещаю…"

Голос нотариуса звучал ровно и бесстрастно, зачитывая длинный перечень имущества, акций, счетов и недвижимости. Эмма слушала рассеянно, пытаясь унять дрожь в руках.

— Мистеру Джулиану Рейнольдсу я оставляю свой дом, находящийся по адресу…, — в один момент все стало слишком реальным. С каждым словом, произнесенным поверенным дедушки, Эмма все больше осознавала, что это теперь ее жизнь. И ее дедушки больше нет. Она больше не приедет к нему в гости, он больше не напоит ее своим лучшим фирменным чаем, рецепт которого не знает даже бабушка, они больше не будут играть в шахматы в новогоднюю ночь за просмотром Гарри Поттера, она больше не расскажет ему о своих успехах и проблемах. Его больше нет.

— Мисс Эмме Рейнольдс я оставляю свой загородный дом, — адвокат кашлянул, — а также стоящий в гараже Ягуар 1965 года, — тот самый, который дедушка всегда называл опасной игрушкой и за руль которого никогда не позволял садиться именно внучке.

Девушка смотрела прямо перед собой, а по щекам текли слезы.

Его больше нет.

Наконец, нотариус поднял глаза от текста и, громко кашлянув, привлек внимание брата и сестры:

— И последнее. Согласно воле мистера Рейнольдса, доля его акций в футбольном клубе Эмберн делится поровну между его внуками, Джулианом Рейнольдсом и Эммой Рейнольдс. По сорок пять процентов соответственно.

Нотариус замолчал, словно ожидая чего-то. На его лице появилось странное выражение:

— Однако, — произнес он, — есть одно дополнение.

Эмма вздрогнула, не понимая, что может быть еще. Она взглянула на Джулиана. Тот казался ошеломленным не меньше ее.

— Акции перейдут к вам только в том случае, — нотариус откашлялся, — если вы оба согласитесь не продавать клуб сторонним лицам.

В комнате повисла тишина. Эмма переваривала услышанное. Совместное управление футбольным клубом? Джулиан, которого дедушка готовил к этому буквально с детства, будет просто в восторге. Ее и саму эта мысль пугала. Она, получившая степень бакалавра истории искусств, от скуки работающая на полставки в местной газете, и футбольный клуб ее дедушки, были слишком далеки друг от друга. Это звучало как начало плохой комедии.

— У вас есть неделя, чтобы принять решение, — заключил нотариус, собирая бумаги. — В противном случае акции будут проданы, а вырученные средства пойдут на благотворительность.

— Мы принимаем условия, — безапелляционно заявил брат.

— Джулз… — собиралась возмутиться девушка, но, прочитав в глазах брата ответ, согласно кивнула. Отказ означал бы предательство памяти дедушки. — Мы принимаем условия завещания и соглашаемся с каждым пунктом.

— Ваш дед оставил письмо для каждого из вас. Личное.

Он достал два конверта — один с именем Джулиана, другой с именем Эммы. Брат тут же вскрыл свой, пробежал глазами по строчкам, и его лицо странно дрогнуло. Эмма же сжала свой конверт в руках, не решаясь открыть его здесь, при всех.

— Вам нужно время, — нотариус кивнул, словно понимая ее колебания. — Но прежде чем вы уйдете, должен сообщить еще кое-что.

Джулиан оторвался от письма, его взгляд стал острым.

— Что именно?

— Ваш дед предусмотрел… временного управляющего. Со временем клуб перейдет под ваше эксклюзивное управление, но первый месяц все ваши решения относительно управления должны быть одобрены всеми держателями акций.

Джулиан резко поднял голову.

— Это какая-то шутка?

Нотариус покачал головой.

— Он говорил, что клуб перейдет напрямую нам. Ни о чем такого речи не было. Я готовился принять у него дела последние два года. Я лучше других знаю, каким он видел будущее Эмберна.

Эмма положила ладонь поверх предплечья Джулиана, призывая его не устраивать сцен, и брат замолчал.

Они покинули кабинет нотариуса поодиночке. Эмма села в свою машину и, глубоко вздохнув, выудила из сумки письмо. Конверт жёг пальцы. Эмма перевернула его, разглядывая знакомый неровный почерк деда — он писал это, еще не зная, как мало времени у них осталось, но каждое слово трогало за душу:

Глава 5

Джулиан бросил папку с документами на стол перед Эммой.

— Десять процентов. Все подписано. — Его глаза горели тем самым фанатичным блеском, который так напоминал деда. — Теперь «Эмберн» полностью наш.

Эмма медленно провела пальцами по холодной поверхности стола, ощущая, как в горле снова встает ком.

— Ты же понимаешь, что я... — она замялась, подбирая слова, — что я не смогу быть здесь каждый день? Моя работа, моя жизнь...

— Твоя жизнь? — Джулиан резко встал, его тень легла на стену, где висел портрет деда. — Твоя жизнь сейчас — это клуб, который дедушка создавал пятьдесят лет! Ты действительно думаешь, он просто так оставил тебе акции?

— Джулз… ты же знаешь, что я ничего не смыслю в этом. И я не привыкла проводить целые дни в офисе. Мы можем как-то решить этот вопрос…

— Нет, — отрезал брат, — дедушка хотел, чтобы этот клуб принадлежал нам обоим. В конце концов, это такое же его детище, как и мы. Он посвятил ему всю свою жизнь. И ты просто не имеешь права отказываться от этого подарка.

Эмма вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. В конечном итоге, она могла оставаться номинальной владелицей клуба, вверив управление Джулиану. Мир финансов и менеджмента был для нее темным лесом. И она сомневалась, что привычный для нее образ жизни, любимая работа в газете, пусть и не самая серьезная или энергозатратная, ее разъезды с Джереми, позволят ей погрузиться в дела команды.

Джулиан смотрел на нее с мольбой в глазах — было видно, что это очень важно для него. Он не хотел подвести дедушку. Он больше всего желал соответствовать его ожиданиям, сделать все так, как хотел от него Оливер Рейнольдс.

— Хорошо, — сдалась Эмма. — Я согласна. Но я не хочу участвовать в управлении клубом. Я доверяю тебе, Джулз. Просто держи меня в курсе дел. Я всегда поддержу тебя в твоих начинаниях, поставлю подпись, где это необходимо. Но остальное — увольте.

И ее желание было услышано.

Возвращение в редакцию должно было стать глотком воздуха — привычной работой, которая отвлечёт от горя. Но едва Эмма переступила порог, начальник, Марк Телфорд, вызвал её в кабинет.

— Эмма… — он не встретил её взгляд, перебирая бумаги. — Редакция меняет курс. Твой стиль больше не вписывается.

— Что? — она застыла на месте. — Но мои материалы были в топе! Ты сам говорил…

— Это не обсуждается.

Уволена. Ни тебе «извини», ни каких-то сантиментов.

Эмма вышла из редакции, словно в тумане. Привычный шум утреннего города казался далеким и приглушенным. Она машинально шла по тротуару, не замечая ни прохожих, ни витрин магазинов. В голове пульсировала только одна мысль: «Что теперь?» Работа в газете никогда не была для нее источником дохода, без которого она не знала, как жить дальше, но это была часть ее жизни, ее страсть. Здесь она нашла себя, здесь прошло столько счастливых месяцев, наполненных творчеством, вдохновением и общением с интересными людьми. И вот, в один миг, все рухнуло.

Она добрела до ближайшей кофейни, заказала крепкий кофе и села за столик у окна. Глоток горячего напитка немного привел ее в чувство. Эмма стала вспоминать последние разговоры с коллегами, намеки на сокращения, слухи о финансовых трудностях. Все это было, конечно, но она до последнего надеялась, что ее это не коснется. Она ведь всегда была хорошим сотрудником, ответственным и преданным своему делу. Неужели все это ничего не значит?

Из размышлений ее вырвало оповещение телефона.

— Это просто сказочно, — воскликнула она, напрочь забыв, что находится в общественном месте, — такое ощущение, что все в этой вселенной сговорилось и решило свести меня с ума!

«Уважаемый клиент банка! С сожалением сообщаем вам о том, что ваши счета заблокированы в связи с подозрительной активностью, замеченной на вашем аккаунте за последнюю неделю!»

— Потрясающе! Просто превосходно!

Эмма закрыла лицо руками. Все валилось из рук. Сначала работа, теперь это. Ей не стоило жаловаться на отсутствие свободных денег — в конце концов, дедушка научил их с Джулианом хранить все на разных счетах в разных банках. Да и от потери работы она по миру не пойдет. Но именно сейчас она чувствовала себя маленькой одинокой подводной лодкой, идущей прямиком ко дну.

Девушка ощущала, как внутри поднимается волна отчаяния. Ей не хотелось никуда ехать, ни с кем разговаривать. Хотелось просто забраться под одеяло и проспать все это наваждение. Но она знала, что это не выход.

Последнее, что ей было нужно в этой ситуации — сообщение от Джереми, в котором он говорил о том, что пока не планирует возвращаться в Эмберн. А это значило, что команда временно осталась без капитана. О чем девушка поспешила сообщить брату.

Капитанская повязка лежала на скамейке. За последние недели она побывала на плечах трех разных игроков, но ни один не осмеливался занять место Рикмора, надеясь на его возвращение.

— Он вообще планировал предупредить меня? — Джулиан швырнул бутылку с водой в стену. — Или он думает, что мы тут все вместе молимся на его фотографию?

Николас молча поднял повязку.

— И что? Мы просто сделаем вид, что ничего не было? — Джулиан засмеялся, но в его глазах не было веселья. — Дед перевернулся бы в гробу.

— Дед, — Ник медленно застегнул повязку на своем плече, — понимал, что такое бизнес. Рикмор продает билеты. Его майки раскупают быстрее, чем зонты в Лондоне. Мы будем ждать его. Других вариантов у нас попросту нет. Он — самое ценное приобретение клуба. И самое дорогое.

— После тебя.

— Ты никогда не перестанешь мне напоминать, что твой дед потратил на меня столько денег?

— За тебя запросили семьдесят миллионов евро, Барнс.

— Я выиграл все Европейские турниры. Я стоил каждого цента, — улыбнулся Ник.

— Возможно, когда тебе было двадцать два, да. Но дед купил тебя, когда тебе было почти тридцать, — Джулиан знал, как Николас относится к шуткам о его возрасте, но не смог удержаться, — с тебя уже начинал сыпаться песок.

— Не начинай. Ты всего на полгода младше.

К скамейке подошла Эмма.

— А вы все веселитесь?

— Угу, — хмыкнул Ник в свойственной ему манере, — у нас тут вечеринка, клоуны вот-вот подъедут. А пока ждем, обсуждаем, кто из нас старее и бесполезнее. Твой брат лидирует.

— Врать — плохо, Ник, — Джулиан швырнул в него полотенцем. — Мы оба знаем, что ты древнее пирамид.

— Чудненько, — Эмма вскинула руки, собираясь оставить этих двоих разбираться между собой.

— Миленько, — Барнс закатил глаза.

— Как обычненько, — продолжил Джулиан.

— Боже, да вы как дети, — ее тон вдруг стал серьезным, а взгляд зацепился за плечо Ника, — ты решил надеть ее?

Джулиан перестал ерзать на скамейке. А Ник бросил короткое:

— Временная мера.

— Временная, — фыркнул старший Рейнольдс, снова обретая дар речи. — Как твоя карьера после тридцати.

Эмма не отводила взгляда от Николаса.

— Выбор за тобой. Капитан.

Ник посмотрел на девушку с высоты своего роста и, пожав плечами, пошел на поле. Эмма наблюдала за тем, как новоиспеченный капитан удаляется, оценивающе глядя на его широкие плечи, хорошо сложенную фигуру и длинные ноги, красиво забивающие голы в падении.

— Ты куда? — окликнул друга Джулиан, явно не желая заканчивать балаган, — у тебя разве в контракте не прописано право на послеобеденный сон вместо тренировок?

— Еще раз пошутишь про мой возраст, — Барнс обернулся, — я прибью эту повязку к твоему лбу.

Глава 6

Эмма сжимала телефон так сильно, что пальцы побелели.

— Значит, всё. Просто... всё?

Голос Джереми в трубке звучал неестественно ровно, будто он читал заученные строки:

— Эмма, не драматизируй. Мы же взрослые люди.

— Взрослые? — она засмеялась, и смех вышел горьким, как полынь. — Взрослые не бросают тех, кого...

Она запнулась. Кого любят? Но он никогда не говорил этого слова.

— Послушай, — его тон внезапно изменился, стал жестче, — ты действительно думала, что я всю жизнь буду играть в этом провинциальном клубе? Что буду довольствоваться крохами, когда мне предлагают место в одной из лучших лиг?

Провинциальный клуб. Крохи.

Каждое слово било по сердцу, как нож.

— А наши планы? — ее голос дрогнул.

— Боже, — он закатил глаза, она буквально слышала это по интонации, — это же просто слова, Эмма. Ты действительно верила, что мы...

— Нет, это просто немыслимо, Джереми. Ты не можешь поступить так. Ты бросаешь всех. Меня, свою команду. Команда просто развалится без тебя. Мы все рассчитывали на тебя. Ты же наш капитан, — эмоционально продолжала она, надеясь хоть как-то его зацепить.

— Слушай, я знаю, это тяжело принять. Но я больше не могу. Мне нужно уйти. Я должен уйти. — В его голосе не было ни капли сожаления, лишь усталая решимость. — Без меня, конечно, будет очень тяжело оставаться на плаву, но есть еще Джастин, Майк, Квентин. Ваш верный песик Барнс, черт его подери. Вы что-то придумаете.

Она задохнулась от возмущения. Как он мог так просто все перечеркнуть? Все их общие планы, мечты, победы, поражения — все это теперь ничего не значило? Эмма почувствовала себя преданной, обманутой. Как будто все, во что она верила, оказалось фальшью. Она хотела кричать, ругаться, умолять, но горло сдавил комок обиды. Оставалось лишь бессильно наблюдать, как рушится их мир.

— Эмма, пойми меня, пожалуйста.

— Я не могу тебя понять, Джей. Я никогда не поступила бы так.

— Ты не поступила бы. А я — да. И это отличает нас друг от друга. Видишь ли, не всем посчастливилось родиться с золотой ложкой в жопе, — он звучал грубее, чем обычно, и Эмма не могла понять, чем вызваны изменения в его поведении.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Мне предложили гораздо лучшие условия. Я буду получать больше. Я буду работать с лучшими игроками. Я снова смогу играть за клуб, который выступает в Лиге чемпионов.

Я. Я. Я.

— То есть ты готов перечеркнуть все, что было между нами, подставить команду, ради каких-то пятисот тысяч?

— Каких-то пятисот тысяч? Ты сама себя слышишь? Господи, — девушка буквально слышала, как Джереми закатил глаза, — но дело не только в деньгах. Это определенный статус. Это игры в крупнейших городах мира, лучшие стадионы, заполненные до отказа трибуны. Я мечтал об этом с самого детства.

— А как же мы?

— А что с нами? Прямо сейчас это «мы» тянет меня назад.

— Вот даже как?

В трубке повисла тишина, такая густая, что казалось, ее можно потрогать. Она чувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел обиды и непонимания. Два года. Два чертовых года, которые она посвятила этим отношениям. И все это сейчас летит в тартарары из-за каких-то эфемерных "лучших условий" и детских фантазий.

— Значит, ты считаешь, что я тяну тебя назад? Что все наши планы, все, о чем мы говорили, больше ничего не значат? — в голосе дрожали слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать.

— Дело не в тебе, пойми! — вздохнул он, — Дело во мне. Мне нужно двигаться дальше, расти, развиваться. Я не могу стоять на месте. Ты же хочешь, чтобы я был счастлив, разве нет?

В этих словах звучала какая-то фальшь, нотка эгоизма, которая раньше ей не была заметна. Она молчала, пытаясь переварить услышанное. Счастье? А как же ее счастье? Не значило ли это, что ради его карьеры она должна расстаться со своими мечтами? Неужели его карьера и собственные амбиции важнее их общих чувств?

— Заканчивай истерику. Никто не собирается прямо сейчас расставаться. Мы давно вместе, и я чувствую себя комфортно в этих отношениях, — Эмма отметила про себя, как красиво он избегал слова «люблю», — мы можем попробовать поддерживать наши отношения на расстоянии. Многие делают так. И им удается.

— Как ты себе это представляешь?

— Начнем с того, что тебя ничто не держит. Ты в любую секунду сможешь прилететь ко мне. Стоит только захотеть. Я тоже буду приезжать. Мои родители живут в часе езды от Эмберна, я буду часто их навещать, и ты сможешь приезжать ко мне. Не усложняй.

— Нет, по-моему, ты слишком упрощаешь.

— Я не хочу…

Телефон выскользнул из её пальцев. Где-то на полу Джереми ещё что-то говорил, но она уже не слышала. Всё оказалось ложью. Красивой, сладкой ложью.

Дальнейший разговор был бессмыслен. Он принял решение — окончательное и бесповоротное. Его уход подчистую уничтожил все наработанные за предыдущие годы схемы и комбинации. А моральный дух команды упал до такого уровня, что раздевалка теперь больше была похожа на монастырь, чем на место, где мужчины общаются в перерывах между тренировками и играми.

Поиски замены не увенчались успехом. Не найдя никого достойного или желавшего пойти на существенное понижение в уровне лиги, тренер принял решение полностью переписать тактику игры, чтобы использовать сильные стороны уже заявленных за клуб игроков. Но, столкнувшись с первыми трудностями и не сумев справиться с упадническими настроениями в команде, он тоже принял решение покинуть клуб. Сразу после первой игры — игры против чемпиона предыдущего сезона. Игры, которую они проиграли с разгромным счетом 5-2.

Команду возглавил помощник главного тренера. Он вызвался быть временно исполняющим обязанности, взяв с Джулиана слово о том, что он сумеет найти нового тренера до перерыва на игры за сборные или хотя бы до конца первой половины сезона. Рейнольдсу не оставалась ничего, кроме как пообещать, что он выполнит все условия — оставаться без лучшего игрока и наставника было сродни катастрофе.

Глава 7

Шли дни. Время, которое раньше занимала любимая работа и общение с Джереми теперь освободилось. Эмма проводила часы, залипая на видео в соцсетях или читая книги. Каждая новая становилась лишь пародией на предыдущую. Каждое видео — лишь бледной копией только просмотренного. Все смешалось в бесконечную серость, и понедельник перестал отличаться от четверга или субботы.

Взяв себя в руки, девушка начала потихоньку заполнять свое расписание самыми разнообразными хобби.

В понедельник Эмма спускалась в подвал, где пахло краской и старыми книгами. Она рисовала до тех пор, пока пальцы не начинали дрожать от усталости. Портреты получались странными — слишком резкие линии, слишком темные тени. Особенно один — мужской профиль с упрямым подбородком и глазами, которые никак не хотели получаться правильными. Она скомкала лист и швырнула его в угол, где уже лежала груда таких же неудачных попыток.

Во вторник йога. Она выгибалась в немыслимых позах, пока мышцы не начинали гореть. Инструктор хмурился:

— Ты слишком напряжена. Дыши.

Но она не хотела дышать. Она хотела, чтобы все болело — тогда не придется думать.

Среда. Скалодром. Первые попытки были жалкими — руки скользили, ноги подкашивались. Но после десятого падения что-то щелкнуло. Она зацепилась. Поднялась выше. Упала снова. На локтях и коленях уже красовались фиолетовые синяки, но впервые за долгие недели она почувствовала — вот оно. Момент, когда страх отступает, а в голове наконец тихо.

Четверг. Бокс. Груша трещала по швам от ударов.

— Легче, Рейнольдс, — кряхтел тренер, — ты же не на ринг вышла.

Но она била сильнее. В голове мелькали лица:

Джереми, уходящий, не оглядываясь.

Девушка, уведшая у нее из-под носа "ту самую" юбку.

Николас с его вечным угрюмым выражением лица... этим взглядом.

Особенно Николас.

Она даже начала вести свой блог. Первая запись появилась почти случайно — она проходила мимо пожилой пары, выгуливавшей собаку, и попросила сфотографировать их. Они пили кофе и ели круассаны из той кофейни, которую частенько посещали дедушка и бабушка.

«Счастье пахнет корицей и горьким миндалем. А ещё — не боится дождя.»

Бывшие коллеги, читатели, даже пара случайных подписчиков. К концу недели у блога было уже три тысячи фолловеров.

Но больше всего Эмма получала удовольствие от поездок и вылазок на выходных. В субботу утром она приезжала к брату, и они — Джулиан, Кэти и Эмма — ехали куда-то, где наслаждались обществом друг друга и болтали обо всем и ни о чем. Море, горы, лагерь для кэмпинга — плевать. Важнее было другое.

Джулиан не всегда разделял энтузиазм сестры. Кроме того, ему не прельщало проводить уикэнд в женской компании, поэтому он тащил с собой Ник, который каждый раз искал тысячи оправданий, чтобы отказаться.

— Собирайся. Завтра мы едем к морю.

Николас, погруженный в разбор тактики на следующий матч, даже не поднял голову:

— Нет.

— Это идея Эммы.

— Тем более нет.

— Ты мне нужен как моральная поддержка.

— Купи себе плюшевого мишку.

Джулиан плюхнулся в кресло напротив, закинув ноги на стол:

— Либо ты едешь со мной добровольно, либо я расскажу всем, что ты плачешь, когда смотришь «Зеленую милю».

— Все плачут, когда…

— Я рассказываю?

— Это шантаж, ты в курсе?

— Это дружба, — Джулиан ухмыльнулся. — Ты же любишь страдать. Вот и пострадаешь в хорошей компании.

И так каждый раз. Ник соглашался на поездку, но потом бурчал и громко всех ненавидел. Это вообще было его фишкой — он вечно ворчал, ругался, ходил чернее тучи, нося драму за спиной. Даже стиль его одежды кричал о том, что в его жизни нет ни лучика счастья, лишь непроглядная темнота, — выглаженные черные рубашки или футболки, неизменная черная кожаная куртка, которую он, казалось, снимает только летом, когда становится нестерпимо жарко, и зимой, если столбик термометра опускается ниже десяти градусов по Цельсию, и черные джинсы.

— Вы — самое невыносимое трио в мире, — прорычал Барнс, забрасывая рюкзак в багажник своего внедорожника.

— Ну и почему тогда ты снова едешь с нами? — недоумевала Эмма.

— По приговору суда, — пробурчал Ник в ответ и направился к двери.

— Он имеет в виду, что я его шантажирую, — пояснил Джулиан, усаживаясь на переднее сидение рядом с другом.

— Ой, давайте уже поедем, а? — ворчал мужчина.

— Ты мог бы хотя бы притвориться, что тебе здесь не противно, — не выдержала Эмма, — больше никуда его не зови, Джулз.

— В следующий раз поедешь на своей машине, — продолжал препираться Ник.

— И поеду.

Кэти хихикнула, ткнула Джулиана в плечо и что-то ему шепнула.

Через пятнадцать минут поездки Барнс включил кондиционер. Палящее солнце припекало даже через тонированное стекло его автомобиля, и он уже не мог терпеть.

— Выключи, мне холодно, — приказала Эмма.

— А мне жарко.

— Открой окно.

— Чтобы меня вообще зажарило?

— Ты вообще когда-нибудь носил что-то цветное? — не удержалась Эмма, — или у тебя в гардеробе портал в параллельную вселенную, где царит вечный траур?

Он медленно повернул к ней голову:

— Черный — это элегантно.

— Черный — это прискорбно.

— Прискорбно — это обсуждать мой гардероб вместо того, чтобы наслаждаться тишиной.

Добравшись до места назначения, Эмма первым делом бросилась к воде. Джулиан последовал примеру сестры, подхватил на руки Кэти и побежал к морю. Ник остался сидеть в машине, листая ленту новостей.

— Ты хотя бы собираешься выйти из машины? — Эмма постучала по стеклу, когда они наконец накупались. Она насквозь промокла, рубашка прилипла к телу, а с волос капала соленая вода.

— По-моему, вам и без меня хорошо.

— О, Боже, — закатила глаза Эмма, — просто вылезай, страдалец.

Пока Ник раздумывал о том, что все-таки хочет сделать, Эмма достала из багажника большой, темно-синий плед, расстелила его на песке метрах в десяти от машины и улеглась нежиться на солнышке.

— Откуда у тебя это? — приподнял бровь подошедший Джулиан.

— Нашла в машине, когда складывала свои вещи перед отправлением.

— Ты лазила по его машине?

— Нет, он валялся в багажнике.

— И ты взяла его без спроса?

— Что такого? Он разве не для этого с собой плед таскает? — девушка перевела взгляд на Барнса, — ты так и собираешься там стоять, Нико?

— Как ты догадалась? – Барнс вытряхивал кроссовки и ворчал.

Эмма промолчала.

— Ненавижу песок, — буркнул Ник.

— Море тоже?

— Море терпимо.

— О, неужели в тебе есть что-то человеческое? Удивительно.

— Не распространяйся.

Он отвернулся и пошел к багажнику, взял пару бутылок пива и вернулся, усаживаясь на капоте. Джулиан тут же присоединился к другу.

— Пиво? Я думал, ты не планировал выпивать.

— Единственное светлое пятно в этом аду.

— О, смотрите, — Кэти ткнула пальцем в бутылку, — он все-таки употребляет что-то «светлое»!

Эмма расхохоталась. Подруга присоединилась к ней и, разговорившись о своем, они забыли о существовании Ника и Джулиана. Мужчины же погрузились в обсуждение своих проблем.

— … ты можешь как-то на нее повлиять? Она постоянно приходит на поле и комментирует мою игру. А на прошлой тренировке она предложила тренеру заменить меня на Кевина, потому что я лежал на траве дольше, чем три секунды. Она ночной кошмар. Как ты ее терпишь? — брюзжал Николас, пристально глядя на девушку.

— Если бы я не знал, что ты влюблен в нее, я бы предположил, что ты… по уши втрескался, — улыбнулся Джулиан.

— Ты ошибаешься.

— Ты… часто думаешь о том, что она говорит?

Ник промолчал.

— Ну, собственно, об этом я и говорю. Ты последние два года смотришь на нее издалека, улыбаешься, когда она с тобой препирается. Это было очевидно.

— Два года, три месяца и четырнадцать дней. Но кто считает? — пробормотал Барнс, глядя куда-то за горизонт.

— И все это время ты…?

— Пытался забыть? Каждый день.

— Почему просто не сказал ей?

Ник молча допил пиво, не удостоив друга хоть каким-то ответом.

— Знаешь, что все это значит? — Джулиан встал, хлопнув его по плечу. — Ты не просто влюблен. Ты действительно втрескался по уши. И мне, как брату, это...

— Ужасно не нравится?

— На удивление... нормально.

— Почему ты никогда…

— Никогда не говорил тебе о том, что я все знаю? Зачем?

— Ну, не знаю… Хотя бы для того, чтобы… Ладно. Какая вообще разница? Она же все равно с Рикмором.

— Между нами — как ее парень он никогда мне не нравился. Но кто я такой, чтобы препятствовать выбору сестры? Она сама должна понять, что он дерьмо.

Ник усмехнулся.

— То есть чисто теоретически ты не стал бы вставлять мне палки в колеса, если бы я стал за ней ухаживать?

— Больно надо. Думаю, ты и сам неплохо с этим справился бы. А она похоронила бы ваши еще не начавшиеся отношения.

— Отношения с Рикмором она хоронить не торопится.

— Еще не вечер. Я уверен, они расстанутся. Рано или поздно. Не может же она всерьез рассматривать его на роль мужа…

— Да уж, любовь зла.

— Брось. Какая там любовь?! Люби она его, мы бы сейчас не сидели здесь. Она полетела бы за ним в Испанию и грелась бы там под солнышком Севильи. А в свободные выходные она ездила бы в Бильбао или Барселону, чтобы побродить по музею Гуггенхайма или насладиться видом Саграда Фамилия. - Джулиан забавно жестикулировал, изображая сестру. - Вместо этого она сейчас лежит на твоем одеяле и убалтывает мою девушку на то, чтобы поехать в Париж вместо того, чтобы сопровождать нас на выезде в следующую пятницу.

— Париж? — Нико скривился, будто ему предложили поесть лимона без сахара. — Там же толпы туристов, запах жареных каштанов и эти…

— Романтичные улочки? — Джулиан закончил за него, ухмыляясь.

— Я хотел сказать «переоцененные достопримечательности», — буркнул Нико, но кончики его ушей предательски порозовели. — Откуда ты узнал об их планах?

— Кэти написала мне минут пять назад, спрашивая мое мнение.

— И что ты сказал?

— Что она и моя сестра должны притащить свои задницы на матч, иначе у них будут неприятности. Пока не придумал, какие. Теперь ей придется сообщить об этом Эмме.

Ник рассмеялся.

— Зачем ты это делаешь?

— Делаю что?

— Зовешь ее на каждый матч. Она же все равно не приходит после отъезда Джереми.

— Ты лучше играешь, когда знаешь, что она смотрит.

Ник наблюдал за тем, как Эмма и Кэт встали с одеяла и снова побежали в сторону моря. Они веселились, а он смотрел за тем, как она резвится в воде, желая хотя бы на несколько минут занять место Кэтрин.

В этот момент раздался крик:

— Эй, вы двое! — Эмма махала им. — Мы нашли медузу! Она похожа на тебя, Ник — такая же кислая!

Глава 8

Эмма уже представляла, как бродит по узким улочкам Латинского квартала, вдыхает аромат свежесваренного кофе в уютных кафе и поднимается на Монмартр, чтобы увидеть город с высоты. Вместо этого ей предстояло девяносто минут сидеть на холодных трибунах, наблюдая, как команда снова терпит поражение.

Когда Кэти показала ей на телефоне турнирную таблицу, что-то внутри дрогнуло. Предпоследнее место.

Дедушка был бы в ярости.

— Ладно, — вздохнула Эмма, сжимая билет в кулаке. — Но если они проиграют еще раз, я лично засуну этот билет Николасу Барнсу в его... идеально отутюженный карман.

Тренировочная база встретила их непривычной тишиной. Ни криков, ни смеха, ни грохота мячей — только подавленные взгляды и молчаливая упаковка вещей.

Джулиан ждал у автобуса, его лицо напряжено.

— Ты пришла, — бросил он, едва взглянув на сестру.

— Как будто у меня был выбор, — огрызнулась Эмма, но сразу пожалела, заметив тень в его глазах.

Автобус заполнялся игроками. Николас появился последним — весь в черном, как всегда. Увидев Эмму, он на секунду замедлил шаг, но прошел мимо, не сказав ни слова.

Кэти устроилась рядом с женихом, а Эмме досталось место у окна. Напротив, в одиночестве, сидел Барнс — отстраненный, будто окруженный невидимой стеной. Девушка украдкой наблюдала, как новичок Джастин попытался занять соседнее кресло, но Ник лишь бросил на него ледяной взгляд. Парень мгновенно ретировался.

Барнс снова уставился в окно, воткнул в уши наушники и отключился от реальности. Эмма не могла оторвать от него взгляд — он был непохож на остальных. Даже на Джереми. Особенно на Джереми. За его вечным брюзжанием, колкостями и ворчанием явно скрывалось что-то еще. Но что?

Она поджала губы, продолжая разглядывать его, пока внезапно он не снял наушники и не повернулся к ней.

— Ты так и будешь пялиться?

Эмма замерла.

— Я не пялюсь, — выпалила она.

— Двадцать минут без перерыва. Если хотела что-то сказать, могла просто открыть рот.

Жар разлился по ее щекам.

— Мне просто интересно, почему ты такой...

— Такой какой? — он наклонился вперед, сократив расстояние между ними до минимума.

— Невыносимый, — выдохнула она.

Уголок его губ дрогнул — почти что улыбка.

— Просто… ты выглядишь злым, — пробормотала она, пожимая плечами. — Я подумала, может, что-то случилось.

— А разве я когда-нибудь выгляжу иначе? — он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Эмма отступила, но странное разочарование сковало грудь.

До конца пути он не проронил ни слова.

Глава 9

Ник рухнул на кровать, впиваясь взглядом в потолок. Образ Эммы преследовал его навязчиво, как наваждение — ее улыбка, горьковатый шлейф апельсина и нероли, тот странный порыв, с которым она спросила, всё ли с ним в порядке. Это вызывало непривычное волнение — острое, навязчивое, куда более сильное, чем обычно.

Барнс резко перевернулся на бок, сжимая подушку. Завтра матч. Надо сосредоточиться на игре, а не на девушке, которая, как назло, поселилась на том же этаже отеля. Но стоило закрыть глаза — и перед ним снова возникало её лицо: капризно поджатые губы, взгляд, слишком пристальный для случайного зрителя.

Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть навязчивый образ, но тщетно. В голове звучал её голос — то насмешливый, то неожиданно мягкий.

— Чёрт возьми, — прошептал Ник в темноту, чувствуя, как сердце бешено колотится.

Ему было знакомо напряжение перед матчем, эта адская смесь азарта и ответственности. Но это... Это было другое. Нечто глубокое, тревожное, что заставляло его нервничать гораздо сильнее, чем игры за сборную.

Он проснулся разбитым, с тяжестью в висках. Зеркало отразило бледное лицо и тени под глазами — будто не спал вовсе. На игру шёл как на казнь.

— Всё в порядке, приятель? — Джулиан хлопнул его по плечу, пристально вглядываясь. — Выглядишь, будто тебя переехал грузовик.

— Отвали, — буркнул Ник, даже не пытаясь скрыть раздражение.

Трибуны взорвались рёвом, когда команда вышла на поле. Николас машинально поднял руку в приветственном жесте, но взгляд его скользил по рядам, выискивая одно-единственное лицо. И вдруг — она.

Эмма.

Сидела в VIP-ложе рядом с братом, спокойная и невозмутимая, будто её присутствие здесь — самое естественное дело в мире. В этот момент всё остальное — шум трибун, напряжение перед игрой, даже саму игру — будто вырезали из реальности. В голове щёлкнуло: Сегодня он сыграет для неё.

Первый тайм прошёл в огне. Два гола — и тренер ликовал, трибуны неистовствовали, а Ник чувствовал жар ее внимания на своей спине.

В перерыве дверь раздевалки с грохотом распахнулась, впуская вместе с запахом разгорячённых тел воодушевлённую фигуру Джулиана. Его глаза горели тем особым огнём, который зажигает сердца даже в самый отчаянный момент.

— Ребята... — начал он, и в этом одном слове звучала вся гамма эмоций — от гордости до вызова.

Он медленно прошёлся взглядом по каждому лицу, задерживаясь на мгновение дольше на Нике, который сидел в углу, вытирая полотенцем шею.

— Вы только что показали, что значит играть с душой. Этот тайм — это не просто счёт на табло. Это наша заявка. Наше заявление.

В воздухе повисло напряжение, такое плотное, что его можно было резать ножом.

— Они думают, что без Рикмора мы — ничто. Что мы сломлены. Но я вижу в ваших глазах ту же ярость, что и в моём сердце.

Джулиан ударил кулаком в ладонь с таким звонким шлепком, что несколько парней вздрогнули.

— Второй тайм — это не просто сорок пять минут. Это наша битва. Наша месть. Наше доказательство — прежде всего самим себе — что мы стоим большего! Пусть каждый удар, каждый пас, каждый бросок будет криком: Мы ещё покажем, на что способны!

В последних словах Джулиана была какая-то почти пророческая сила. Команда вскочила как один человек, и их рёв слился в едином порыве — диком, первобытном, полном той самой ярости, о которой он говорил.

Ближе к концу матча судья назначил угловой.

Свисток.

Мяч, запущенный Квентином, взмыл в воздух, завис на мгновение — и в этот момент Ник уже рванул вперед.

Его тело среагировало раньше сознания — мощный толчок, ускорение, и вот он уже в воздухе. Время замедлилось. Мышцы напряглись в идеально синхронизированном движении: левая рука вытянута для баланса, корпус развернут под острым углом, правая нога заведена для —

Удар.

Тело Ника мягко приземлилось на газон по инерции, но он уже знал — ещё до восторженного рёва трибун, до оглушительного свистка, до того, как товарищи навалились на него.

Этот гол был только для нее.

Стадион обезумел.

— Этот гол войдёт в историю! — Джулиан кричал, сияя как ребёнок.

Ник лишь пожал плечами.

— Ты идёшь с нами, — голос Джулиана прозвучал безапелляционно. — Бар. Праздновать.

— Не в настроении.

— Это не обсуждается.

Глава 10

Николас занял самый дальний столик в углу, где свет неоновых вывесок едва достигал столешницы, оставляя его в полумраке. Наушники в ушах, бутылка пива в руке, взгляд прикован к экрану телефона — он раз за разом пересматривал ключевые моменты матча, мысленно отмечая каждый неточный пас, каждый неиспользованный шанс. Так проходили все его вечера после игр — в тишине, вдали от шумных празднований.

— И это твой способ отпраздновать победу?

Голос заставил его вздрогнуть. Эмма стояла перед ним, слегка наклонив голову. Неоновые огни играли в её длинных волосах, а в глазах читалось что-то между раздражением и любопытством.

— Не в настроении для танцев, — пробурчал он, не отрываясь от экрана.

— То есть вместо того, чтобы радоваться своему потрясающему голу, ты предпочитаешь копаться в ошибках?

— Анализ — часть игры.

— В час ночи? В переполненном баре?

— Идеальное место. Никто не мешает.

Она фыркнула, скрестив руки.

— Ты должен быть там, — кивнула она в сторону шумной компании, где игроки поднимали бокалы. — Они пьют за тебя.

— Я тоже пью за себя, — Ник поднял почти пустую бутылку в саркастичном тосте и сделал долгий глоток, давая понять, что разговор окончен.

Эмма задержалась на секунду, будто хотела что-то добавить, но лишь покачала головой.

— Ладно. Если передумаешь — мы там.

Он кивнул, не глядя, и снова уткнулся в экран. Но когда её шаги растворились в общем гуле, его взгляд невольно скользнул вслед её фигуре, прежде чем он с силой ткнул паузу на видео.

Глупо.

Он резко допил пиво и потянулся за следующим.

Спустя пару бутылок Барнс швырнул купюры на стол, резким движением накинул куртку и вывалился на улицу. Ночь встретила его густым смогом и приглушенными звуками спящего мегаполиса — где-то вдали взвыла сигнализация, смешавшись с пьяными криками фанатов. Он зажмурился, вдыхая прохладный воздух, когда внезапно его внимание привлек знакомый голос.

— А мне ты об этом сказать не хотел? Хотя бы с утра!

Николас замер, затем медленно приблизился к источнику звука. Эмма стояла вполоборота, сжимая телефон так, что пальцы побелели.

— Мы не виделись два месяца! Ты приехал к родителям и даже не...

Голос сорвался. В тишине отчетливо прозвучали всхлипывания, затем яростный взрыв:

— Да пошел ты, Джереми! Своё "встретимся в другой раз" засунь...

Раздался звон разбитого стекла - телефон, швырнутый на асфальт, тут же был отправлен под колёса проезжающего мотоцикла.

Николас окликнул её, когда она уже тянулась к двери бара.

— Что тебе?! — Эмма крутанулась на каблуках, глаза блестели от слёз и алкоголя.

— Ты в порядке? — осторожно спросил он.

— Какое твоё дело, Барнс?

Она потянула дверную ручку, но дверь не поддавалась. Ник невольно усмехнулся, наблюдая за её беспомощными попытками.

— Давай я провожу тебя?

— Давай ты свалишь! Чао, Нико!

Ник попытался схватить ее за запястье, но она показала ему средний палец.

Новая попытка открыть дверь. Снова неудача.

— Эмма...

— Отвали! — её голос дрогнул, выдавая усталость.

Он шагнул вперёд, перехватывая дверь.

— Нет.

В её глазах вспыхнула ярость.

— Я предупреждаю...

— Ты пьяна, — его голос звучал тихо, но непререкаемо. — Расстроена. И не можешь даже...

Дверь, наконец, поддалась, и Эмма скрылась в темном коридоре.

Николас запрокинул голову, втягивая в лёгкие холодный ночной воздух.

Он простоял на улице минут пять, пытаясь взвесить все за и против.

Она совершенно безумна, — пронеслось в голове, когда он снова переступил порог бара.

Помещение тонуло в полумраке, разрываемом лишь всполохами неоновых огней. Николас замер в дверях, пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

И тут он увидел её.

Эмма.

На барной стойке.

Её тело извивалось в такт тяжёлого бита, каблуки впивались в деревянную поверхность, а короткая юбка с каждым движением задиралась всё выше, открывая соблазнительные изгибы бёдер.

"Чёрт возьми..."

— Эмма, — его голос прозвучал хрипло, — слезай.

Она медленно повернула голову, глаза блестели мутным блеском алкоголя и чего-то ещё... опасного.

— Присоединишься? — её язык медленно облизнул нижнюю губу.

Николас почувствовал, как кровь ударила в виски.

Она наклонилась, обнажая глубокий вырез топа, и протянула руку — манящий жест, полный недвусмысленных обещаний. Вокруг уже щёлкали камеры телефонов.

Ник сделал резкий шаг вперёд, мышцы напряглись как тетива.

— Последний шанс, — прошипел он сквозь зубы.

Ответом стал ещё более откровенный танец. Её пальцы скользнули по собственному телу, срывая бретельку, обнажая плечо. Юбка поползла вверх...

В баре повисла напряжённая тишина.

Николас двинулся молниеносно. Его мощные руки обхватили её бёдра, пальцы впились в горячую кожу. Одним резким движением он притянул её к себе так, что её грудь с силой ударилась о его грудную клетку.

— Ты играешь с огнём, — его губы почти коснулись её уха, голос звучал низко и опасно.

Эмма вскрикнула от неожиданности, но тут же её руки обвили его шею, всё тело прижалось к нему с вызывающей наглостью.

Сжав зубы, Барнс силой оторвал её от себя и, перехватив поудобнее, буквально взвалил на плечо. Не обращая внимания на её протесты и невнятные крики, он направился к дальнему дивану.

— Пусти! — она билась в его железной хватке, но Николас лишь сильнее сжал её бёдра.

Усадив её на диван, он наклонился так близко, что их носы почти соприкоснулись.

— О чём ты вообще думала? — его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Полный бар пьяных ублюдков. Ты представляешь, что могло бы случиться?

Эмма попыталась оттолкнуть его, но он перехватил её запястья, прижав к спинке дивана.

— Мне плевать, что ты там себе напридумывала, — он говорил сквозь зубы, — но так себя не ведут. Никогда.

В её глазах мелькнуло что-то — осознание, страх, ярость — Ник не мог разобрать. Но когда её тело наконец обмякло под его руками, он понял — до неё начало доходить.

Отпустив её запястья, он резко выпрямился, с силой выдыхая воздух.

Она всё ещё плохо соображала, но даже в этом полубессознательном состоянии умудрялась сводить его с ума. Эмма лишь хлопала ресницами и надувала губы — это выглядело одновременно невинно и настолько провокационно, что Николас сжал кулаки до побеления костяшек, сдерживая порыв встряхнуть её как следует.

— Нико, милый...

Этот томный шёпот. Эти слова... она никогда не назвала бы его "милый" трезвой. Они обжигали, как яд, медленно парализующий волю.

— Эмма, — его голос стал тише, но приобрёл стальную твёрдость, — я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты не должна так себя вести. Особенно здесь.

Она засмеялась, и этот звук резанул, как лезвие.

— Ты влюблён в меня, Нико?

Сердце пропустило удар. Судьба издевалась над ним — девушка, о которой он мечтал, спрашивала о его чувствах, а завтра даже не вспомнит этого разговора.

Её пальцы потянулись к нему, но он резко отстранился. Одно прикосновение — и он сломается.

— Посиди спокойно, — сквозь зубы бросил он, — я принесу воды.

Но когда он вернулся, её уже не было на месте.

Она танцевала в центре зала, под мерцающими огнями. Её тело изгибалось в такт музыке — гибкое, соблазнительное, дразнящее. Юбка облегала каждый изгиб, подчёркивая линию бёдер, покачивающихся в ритме, от которого у Барнса перехватило дыхание.

— Неугомонная...

Он замер, не в силах отвести взгляд. Она была воплощением свободы и молодости. Прекрасная. Недоступная.

Но когда он сделал шаг вперёд, она сама нашла его.

— Нико... — её горячее дыхание обожгло шею, когда руки обвили его.

Музыка гремела, но он слышал только бешеный стук собственного сердца. Её тело прижалось слишком близко, слишком откровенно.

— Эмма, хватит... — его голос звучал хрипло, как последнее предупреждение, — я не стану твоей игрушкой для мести Рикмору.

В ответ она лишь рассмеялась и придвинулась ещё ближе, чувствуя, как его тело реагирует на каждое движение. Её бёдра скользили вдоль его, медленно, намеренно, проверяя границы его самообладания.

— Ты же этого хочешь... — её губы едва коснулись кожи.

Он сломался.

Его руки сомкнулись на её талии, притягивая так близко, что между ними не осталось и миллиметра.

Он чувствовал каждый её вздох, каждый стон, каждый изгиб.

— Ты не понимаешь, во что играешь... — прошептал он.

В ответ она лишь запрокинула голову, подставляя шею.

И он не устоял.

Его губы прижались к её коже — горячей, сладкой, опьяняющей. Он чувствовал, как она вздрагивает, но не отпускал. Ник целовал ее шею, угол челюсти, прижимая Эмму к себе так сильно, словно хотел вдавить в себя.

— Нико... — её шёпот больше походил на стон.

Барнс не ответил. Вместо этого его пальцы вцепились в её волосы, слегка отклонив голову назад. Он продолжил осыпать ее поцелуями, пока, наконец, их губы не встретились...

И тогда она его оттолкнула.

— Прости, — прошептал он, — я не должен был.

В её глазах появилась трезвость.

— Больше этого не должно повториться.

Он видел, как её губы шевелятся, но слова уже не доходили. Всё было кончено.

Ник развернулся и пошел к выходу, борясь с желанием оглянуться.

Глава 11

Нико шел, не разбирая пути, и с каждым шагом в висках отдавался глухой, яростный стук его крови.

Он осыпал себя проклятиями.

Проклинал собственную слабость. Свое ничтожное малодушие. Свою глупую, беспочвенную надежду, что растаяла, словно дым.

Что я наделал?

Мысль, словно пойманная в силки птица, бешено билась в его сознании, разрывая изнутри.

Эмма никогда не была для него просто девушкой. Её невозможно было сравнить с теми, что вешались ему на шею, едва заслышав о футболе и деньгах. Он отнюдь не был обделен женским вниманием — напротив, оно преследовало его повсюду, навязчивое, словно шлейф дешевого парфюма. Но она… она была иной.

Она смеялась ему в лицо, дразнила, играла с ним, подобно кошке с мышкой, — но всегда оставалась неприступной. Она могла кокетничать, могла в шутку прильнуть к нему в танце, могла свести с ума одним лишь брошенным взглядом — но он-то знал истину.

Она никогда не переступит роковую черту.

Она никогда не предаст Джереми.

И он, как последний идиот, поверил в этот пьяный танец, в ее горящие щеки, в ее губы, так близко, так маняще...

О чем я вообще думал?

Он все испортил. Одним поцелуем. Одним жалким, жадным, ничтожным поцелуем.

Ему следовало остановиться. Но он, опьяненный её теплом, её дыханием, её ароматом, совершенно лишился рассудка. Он лелеял иллюзию, что мимолётного прикосновения к ней будет достаточно.

Но этого оказалось мало.

Ему хотелось большего.

Хотелось прижать ее к стене, хотелось чувствовать ее кожу, хотелось слышать, как она шепчет его имя.

Но поцелуй внезапно оборвался.

И в её широко распахнутых глазах он увидел не страсть.

Ужас.

И полное, всепоглощающее непонимание.

Она отшатнулась, и в этом порывистом движении было столько ледяного отчуждения, что у него возникло единственное, жгучее желание — провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в ночной мгле.

Он пнул камень, и тот с глухим стуком отлетел в темноту.

Он повел себя как последний подлец. Как жалкий, малодушный негодяй, воспользовавшийся её минутной слабостью, её опьянением и доверчивостью.

И теперь уже ничто не могло исправить содеянного.

Ничто.

Ник зажмурился, шумно выдохнул, выругался. Он провел рукой по лицу, словно стирая с губ проклятый, навязчивый вкус этого поцелуя, который, он знал, будет преследовать его всю оставшуюся жизнь.

А потом он напился.

Не просто выпил — утонул в виски, в его обжигающей горечи, в его лживом обещании забвения.

Каждый глоток был тщетной попыткой выжечь из памяти навязчивые образы. Но воспоминания не сгорали — напротив, они оживали, становясь лишь ярче.

Ее тело, прижатое к нему. Ее дыхание, горячее на его шее. Ее губы...

Боже, эти губы.

— Ещё, — хрипло бросил он бармену, швыряя на полированную стойку смятую банкноту.

Мир вокруг медленно плыл мутными пятнами, но в сознании, вопреки всему, царила кристальная, мучительная ясность. Он предал собственные принципы. Он, всегда просчитывавший каждый пас, каждый шаг на поле и за его пределами, потерял рассудок из-за девушки, которая никогда и ни при каких обстоятельствах не будет принадлежать ему.

— Уверен? — бармен на мгновение задержал взгляд на нем, оценивающий и спокойный.

Николас не удостоил его ответом. Он лишь опрокинул стакан, ощущая, как по жилам растекается жар.

— Она... может мне позвонить твоей... кому-нибудь? — внезапно спросил бармен, и его фраза прозвучала как отрезвляющая пощечина.

— Она не должна знать об этом, — сквозь зубы прошипел Ник.

Ну не мог же он и впрямь сказать, что напился до беспамятства из-за любимой женщины, с которой ему ничего не светит? Что она не его. И никогда не будет.

Но его плоть, казалось, наотрез отказывалась принимать эту истину.

Его руки помнили податливую линию её талии.

Его губы помнили её сладкий, пьянящий вкус.

Его кожа помнила мимолётное, обманчивое тепло её прикосновений.

Его сжатый кулак с глухим стуком обрушился на стойку, заставляя задребезжать стаканы.

— Чёрт!

Бармен даже не дрогнул. Он видел таких — сломленных, изнурённых собственной яростью, безнадёжных.

— Слушай... я знаю, ты, вроде как, известный парень... но иди-ка ты проспись.

Но Николас не хотел спать. Он панически боялся снов.

Потому что только там, в иллюзорном мире, она была его.

А наяву… наяву её сердце безраздельно принадлежало другому.

Глава 12

Номер отеля встретил его гнетущей, звенящей тишиной, нарушаемой лишь отголосками собственного безумия, что стучало в висках.

Нико рухнул на постель, ощущая, как алкогольный угар медленно, неумолимо сменяется тяжким, липким похмельем совести. Он закинул руки за голову, уставившись в бездушный потолок, но вместо гипсовых плит перед ним проплывали картины вечера — яркие, мучительные, как незаживающая рана.

Её тело. Гибкое, послушное, сливающееся с ритмом музыки в одном порыве.

Её бёдра. Плавные, гипнотические движения, дразнящие, манящие, сводящие с ума.

Её губы. Приоткрытые, влажные, обманчиво невинные и обещающие рай.

Он сжал веки, пытаясь стереть образы, но они лишь становились четче, ярче, невыносимее.

Телефон. Ник выдернул его из кармана почти с яростью. Пальцы сами открыли чертов чат и долистали до этого проклятого видео.

Она. Всего миг. Но этого хватило, чтобы кровь вновь ударила в виски бешеным, оглушительным прибоем.

Эмма танцевала, запрокинув голову, смеясь тому безумию, что она в нём пробуждала. Каскад волн её волос рассыпался по плечам, и каждый локон будто касался его кожи.

Он не выдержал. Пальцы впились в холодное стекло гаджета, безумно пытаясь вобрать в себя её тепло, её сущность.

Разум отключился. Рука сама скользнула вниз. Одним резким движением он освободил себя — член, напряжённый, болезненно пульсирующий, отчаянно жаждущий лишь одного.

Она.

Только она.

Её пухлые губы, обхватывающие его.

Её грудь, мягко колышущаяся в такт их страсти.

Её стоны, которых он никогда не слышал, но которые знала наизусть его воспалённая фантазия.

— Эмма… — её имя сорвалось с губ стоном, мольбой и проклятием одновременно.

Его рука двигалась быстрее, дыхание срывалось, всё тело напряглось в ожидании неминуемого, освобождающего взрыва.

— Боже… Эмма…

Взрыв. Слепящая вспышка. И затем — оглушительная, всепоглощающая тишина.

И вдруг…

— Боже... ты такой о...

Голос. Её голос. Тихий, но громоподобный в этой тишине.

Николас резко распахнул глаза, ледяной ужас пронзил его тело.

Она стояла в дверном проёме. Застывшая, как изваяние. Она всё видела. Всё.

— Как ты… — его собственный голос показался ему чужим, хриплым, полным предательской слабости.

Эмма не отводила взгляда. Не отворачивалась в смущении. Её глаза, тёмные и нечитаемые, медленно скользнули вниз, оценивающе задержавшись на его обнажённом, уязвимом теле.

— Ты… думал обо мне? — её шёпот был тихим, но каждое слово обжигало, вонзаясь в самое нутро.

Ник онемел. Он был пойман. Пойман с поличным, в самом неприкрытом, постыдном проявлении своего желания. Любое оправдание казалось жалким.

— Прости… я не… я… ты… — Он резко отвернулся, укрываясь простынёй, как щитом. Его голос был сдавленным, разбитым.

Он вскинул голову, отчаянно желая повернуть время вспять, вырвать и уничтожить этот позорный миг. Он искал хоть одно слово, способное всё исправить, но они застревали комом отчаяния в горле.

— Ник…

— Уходи, прошу тебя, — прозвучало хрипло, почти отчаянно, сквозь стиснутые зубы.

Она, кажется, ожидала чего угодно — гнева, оправданий, мольбы, — но только не этого.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы моя минутная слабость стоила тебе отношений с Джереми. Я не хочу быть тем, кого ты будешь винить в том, что произойдет, если я перестану сдерживать себя. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя использованной. Чтобы потом сожалела. Чтобы тебе было… стыдно. — Он выдохнул это слово, едва слышно.

— А тебе? Тебе было бы стыдно?

— Нет.

Ответ прозвучал резко, обжигающе честно, без тени сомнения.

— Потому что я ни о чём не пожалел бы. И в этом вся проблема.

Эмма замерла, и он увидел, как в её глазах что-то надломилось.

— Ты слишком хорош для этого мира, Нико.

Не добавив больше ни слова, она развернулась и вышла. Лёгкий щелчок замка прозвучал для него раскатом грома.

Ник остался в гробовой тишине, наедине со своими демонами. Откинувшись на подушки, он уставился в потолок невидящим взглядом. Её слова — ты слишком хорош — звенели в ушах язвительной, горькой насмешкой. Хорош? Он, только что выставивший напоказ самое постыдное, животное начало своей натуры?

Нико представил, как она возвращается к Джереми, как её руки обнимают другого, как её губы прикасаются к губам Рикмора. Бешеная, всепоглощающая ревность скрутила внутренности в тугой узел, заставив сжаться от боли, острой и почти физически ощутимой. Он проиграл. И он прекрасно это знал.

Эмма не присоединилась к команде во время завтрака. Её место за столом пустовало, оставляя ощущение неестественной тишины и незавершённости. В автобусе ее тоже не было. Она не удостоила сообщением ни брата, ни ближайшую подругу — просто испарилась с рассветом, унеся с собой свой чемодан и их общую тайну, оставив после лишь лёгкий шлейф своих духов и гнетущее чувство невысказанного.

Николас понял всё без слов. Она помнила. Каждый стыдливый вздох, каждое предательское прикосновение, каждую секунду той пьянящей, роковой близости. Она помнила всё — и предпочла бегство.

Он молча удалился в автобус, опустившись на своё привычное место у окна, и уставился в пустоту перед собой. В кармане завибрировал телефон.

Неизвестный номер. Всего три строчки, холодные и отточенные, будто высеченные на надгробии.

Неизвестный: Прости. Думаю, нам стоит держаться подальше друг от друга. Хотя бы некоторое время.

Сердце Нико замерло, а затем рванулось в бешеной пляске, ударяя по рёбрам. Он впился взглядом в экран, ожидая, что буквы расплывутся, растворятся, окажутся миражом, порождённым больной совестью.

Но они не исчезали.

Чёрные.

Безжалостно чёткие.

Безапелляционные.

Он был готов к гневу. Ждал урагана упрёков, ждал ледяного шквала обвинений, даже жаждал её праведных проклятий — это было бы честно, это было бы по заслугам. Но не этого. Не этого спокойного, безличного, убийственно рационального «нам стоит держаться подальше». Эта фраза звучала как приговор, вынесенный заочно, без права на защиту и последнее слово.

Барнс глухо, по-звериному зарычал, запрокинул голову на подголовник и зажмурился, но даже сквозь сомкнутые веки он видел их — эти слова, равнодушно мерцающие на холодном стекле. Куча вопросов, тысячи «почему» и «что если» бились в его сознании, но единственный, горький ответ был прост и беспощаден: он — не Джереми. И никогда им не будет.

Глава 13

Первые три дня Эмма мастерски играла во "всё под контролем".

Она с математической точностью выстраивала свой маршрут, избегая мест, где могла бы случайно встретить его, и с железной дисциплиной вытесняла из памяти обрывки воспоминаний. Она почти убедила себя, что та ночь была всего лишь игрой гормонов, подогретой алкоголем и случайной вспышкой влечения — мимолётным безумием, не стоящим её времени и внимания.

Почти...

Но в четверг утром судьба, казалось, решила проверить её самообладание на прочность. Они столкнулись буквально нос к носу у массивной двери кабинета Джулиана. Нико как раз распахивал её, собираясь войти, а Эмма, заторопившись выйти, буквально влетела в его грудь, едва не потеряв равновесие.

Резкий, прерывистый вздох вырвался из её груди, а взгляд сам собой, против её воли, устремился куда-то в сторону, на какую-то фотографию в нелепой рамке на столе у брата.

— Привет, Эмма, — его голос прозвучал на удивление спокойно. Он сделал шаг назад, освобождая пространство, и легким движением руки предложил ей пройти.

— Здравствуй, Николас, — выдохнула она, и отзвук собственных слов показался ей неестественным и скрипучим. Она проскользнула в образовавшийся проём, кожей ощущая исходящее от него тепло, и, не оборачиваясь, почти побежала по коридору, охваченная одной-единственной мыслью — скорее на воздух, подальше от этого пронзительного взгляда, который, как ей казалось, жжёт ей спину.

Едва тяжёлая дверь административного корпуса закрылась за ней, Эмма прислонилась к прохладной кирпичной стене, пытаясь перевести дух и заглушить бешеный стук сердца в ушах. Три дня кропотливой работы над собой, три дня самовнушения — и всё это рухнуло в одно мгновение. Просто потому, что Николас Барнс оказался на расстоянии меньше, чем полметра. Всё было кончено.

***

— Не припоминаю, чтобы Эмма когда-либо заглядывала к тебе так рано, — Ник развалился в кожаном кресле напротив друга, стараясь, чтобы его вопрос прозвучал как можно более небрежным. Он взял со стола бронзовое пресс-папье, переворачивая его в руках, лишь бы не смотреть другу в глаза. — У неё какие-то проблемы?

— Они с Кэти затеяли для меня эту идиотскую вечеринку-сюрприз. Просто согласовывали последние детали. — Джулиан, не отрываясь от монитора, усмехнулся.

В воздухе повисла пауза, густая и многозначительная.

— Она всё ещё делает вид, что ты — часть интерьера? — наконец спросил Джулз, отвлекаясь от работы.

— А с чего бы ей вдруг перестать? — парировал Барнс, разыгрывая недоумение.

— Брось, Ник, — друг игриво приподнял бровь. — Я видел ваш... ну, знаешь, тот танец. Очень, скажем так, откровенный танец.

— В таком случае, ты наверняка видел и финал. Как она меня отшила. По всем статьям. Николас скривился, будто почувствовал во рту вкус горечи.

— Видел, — Джулиан кивнул, и в его глазах мелькнуло понимание. — Видел.

Снова пауза, на этот раз более тягучая и многозначительная.

— А потом она обыскала весь бар...

Нико замер, его пальцы непроизвольно сжали пресс-папье.

— И когда сообразила, что ты сбежал в отель, помчалась за тобой, сломя голову.

— ...Что? — это прозвучало глупо, но его мозг отказывался обрабатывать информацию.

— Я дал ей мастер-ключ. На всякий случай, — Джулиан пожал плечами, — если вдруг решишь поиграть в отшельника.

Глаза Николаса вспыхнули холодным огнём. Теперь картина складывалась воедино, и это осознание было горьким.

— Вот как она оказалась в моём номере... Прекрасный сюрприз, премного благодарен, дружище, — его голос источал ядовитый сарказм.

— Я что-то упустил?

— Она пришла. А я... — он резко поднялся с кресла, сжимая кулаки, — был слишком пьян и слишком... откровенно раздет, чтобы поддерживать светскую беседу.

Джулиан присвистнул, оценивая масштаб катастрофы.

— И после этого она решила, что вам «лучше держаться подальше»?

— А что еще ей оставалось делать, Джулз? — Ник резко повернулся к окну, словно в струящемся за стеклом солнечном свете мог найти ответы. — Увидеть меня в таком состоянии... — он с силой выдохнул. — А теперь она вернулась к Джереми. Нашла утешение в моих объятиях, отомстила ему. Я... я был просто случайным эпизодом, побочным эффектом того вечера.

— И ты сам-то веришь в эту чушь?

— А во что ты предлагаешь мне поверить? В то, что твоя сестра внезапно потеряла голову из-за меня? Может, к ней приходила фея-крестная и влюбила ее с помощью волшебной палочки?

— Хватит нести ерунду. И вообще, держаться подальше у тебя явно не получается, — Джулиан жестом указал на сжатые кулаки друга.

— До сегодняшнего дня получалось. Это первая наша встреча за несколько дней. И последняя, надеюсь.

— Ошибаешься, — Джулиан поднял палец, словно отсчитывая неизбежные события. — Моя вечеринка. Банкет с инвесторами.

— Какой еще банкет? — Нико нахмурился, чувствуя, как по спине пробежала холодная волна предчувствия.

— Переговоры о спонсорском контракте. Инвесторы хотят видеть обоих владельцев клуба, иначе сделка сорвётся. Плюс капитана команды — им нужно познакомиться с тем, кто заменил Рикмора. Очевидно, хотят оценить твою благонадёжность. Речь о репутационных рисках, сам понимаешь, что после скандалов с Рикмором... — Взгляд Джулиана стал твёрдым, не оставляющим пространства для манёвра. — И нашего пиар-менеджера, конечно.

— А если я откажусь от капитанской повязки? В конце концов, я никогда не горел желанием её носить… — попытался возразить Николас, но его голос звучал почти умоляюще.

— Нет, Барнс. Ты — капитан. Ты пойдёшь на эти переговоры, сядешь рядом с Эммой и будешь вести себя как взрослый человек, а не как трусливый подросток.

— Как скажешь, босс, — скривился Николас, закатив глаза. — Может, в твоём продуманном сценарии для меня приготовлены ещё какие-то «приятные» сюрпризы?

— Как ты догадался. После переговоров — ужин в ресторане. Твоё присутствие обязательно. Это не обсуждается. Если мы не получим этого инвестора, я продам твои бутсы из музея клуба.

— Не посмеешь. Я в них в финале Лиги Чемпионов...

— Да-да, мы все миллион раз слышали эту историю. И если они дороги тебе как память, то ты сделаешь так, как я прошу.

Николас тяжело вздохнул, смиряясь с неизбежным, и пожал плечами. Это была капитуляция.

— Ты можешь продолжать убегать, Ник. Может, тебе так действительно проще. Может, тебе было бы легче, если бы её вообще не было рядом. Но такова реальность. Жизнь — дерьмо, и иногда приходится брать в руки лопату. Сопли каждый может жевать.

— Хватит придумывать за меня то, чего нет, Рейнольдс, — угрюмо проворчал Барнс. — То, что я испытываю к твоей сестре, не делает меня слабаком, который не умеет держать эмоции под контролем.

— Любой дурак видит, что ты от неё без ума. И я уверен, что и она чувствует к тебе что-то большее. Просто сама ещё не поняла, что именно.

— Замечательно. Превосходно. Мне гораздо легче от этой информации. — с горькой иронией в голосе произнёс Николас.

Джулиан откинулся в кресле, внимательно изучая друга. Он понимал, как тяжело Нико, всегда сдержанный и закрытый, справлялся с такой бурей эмоций.

— Просто будь собой. Дай ей время. Ну а если всё пойдёт не так... всегда можно сказать, что это была ошибка.

— Отличный совет.

— Эмма — моя сестра, и я хочу видеть её счастливой. Но я её знаю. Она всегда умудрялась выбирать не тех мужчин. А еще я неплохо знаю тебя. Вижу, как ты на неё смотришь. И дед это тоже видел.

Уголок губ Николаса дрогнул в подобии улыбки.

— Будь она к тебе равнодушна, не тащила бы тебя танцевать, не прижималась бы, не бежала за тобой в отель. Для мести Джереми хватило бы любого другого парня в том баре. Но выбрала она именно тебя.

Тишина стала мягче, не такой гнетущей.

— Ладно, Рейнольдс, ты меня убедил, — Барнс провёл рукой по лицу, словно стирая остатки сопротивления. — Я не стану убегать. Но если всё полетит к чёрту, виноват будешь ты.

Джулиан усмехнулся, в его глазах блеснула искра торжества.

— Не переживай. Всё будет лучше, чем ты думаешь. А я всегда буду рядом, чтобы сказать: «Я же тебя предупреждал».

Глава 14

Приглашение вручила Кэти — короткий, ничего не значащий кивок, и вот оно лежало в его руке, больше похожее не на праздничную открытку, а на обвинительный акт.

Эмма продолжала избегать его с таким упорством, будто между ними пролегла невидимая, но совершенно непреодолимая линия фронта. С того самого четверга она не появлялась ни на тренировках, ни в офисе, будто растворилась в лондонском тумане, оставив после себя лишь тягостную пустоту.

Николас сжал в руке плотную, бархатистую карточку, и пальцы его непроизвольно сминали дорогую бумагу, оставляя на ней заломы. Он уже в пятый раз перечитывал выгравированные изящным шрифтом строки, хотя текст врезался в память с первого же взгляда: «Яхт-клуб «Морская корона». Суббота. 20:00. Black Tie[1].»

Рейнольдсы, конечно, всегда купались в роскоши, но арендовать целый яхт-клуб ради дня рождения Джулиана… Это переходило все границы даже для Эммы с её безумной, показной щедростью.

— Черт возьми, — тихо выдохнул он, ощущая, как в висках нарастает тупая, знакомая тяжесть.

Яхты. Бесконечное шампанское. Прилизанная, сверкающая бездушными улыбками публика в смокингах и вечерних платьях. Он до глубины души ненавидел эти показушные мероприятия, где каждый жест, каждый взгляд и каждая улыбка — не более чем часть тщательно отрепетированного спектакля. Разве нельзя было отметить всё как в старые добрые времена — собраться в их пабе, пропахшем пивом и историей, пропустить по стакану выдержанного виски и посмеяться над глупыми историями из прошлого?

Но нет. Эмма решила устроить грандиозное шоу, и ему, как марионетке, предстояло в нём участвовать.

Открытка с глухим хрустом смялась в его сжимающемся кулаке.

— Барнс! — Резкий, как удар хлыста, голос тренера врезался в его мысли. — Ты что, ждёшь персонального приглашения с оркестром? На поле!

Николас вздрогнул, всплывая из водоворота своих размышлений. Он даже не заметил, как пролетели эти десять минут — сидел на скамейке, уставившись в бетонную стену, будто в её шероховатой, холодной поверхности можно было найти ответы на все мучившие его вопросы.

— Сейчас буду, — буркнул он, с силой засовывая смятый клочок дорогой бумаги в карман своей куртки.

Ледяные струи душа обрушились на него градом острых игл, но вода оказалась бессильна против того странного, сковывающего ощущения — будто кто-то невидимый туго затянул стальную петлю у него под рёбрами, с каждым вдохом сжимая её всё сильнее. Он стоял, уперев ладони в прохладный кафель, и думал о том, как за какие-то несколько дней его привычная, выстроенная жизнь перевернулась с ног на голову.

Одно дело — случайно столкнуться с Эммой у кабинета её брата, в привычной рабочей обстановке.

Совершенно другое — встретить её в субботу, на её территории, в этом храме показной роскоши.

Зеркало напротив было густо затянуто влажным паром, но даже сквозь плотную пелену он смутно различал собственное отражение: глубокие тени под глазами, отросшую бороду, которую он обычно тщательно укладывал, неестественно напряжённые мышцы шеи. Это было лицо человека, который слишком долго бежал от самого себя — и в конце концов с размаху ударился о глухую, непреодолимую стену.

Поле встретило его резкими порывами ветра и оглушительными криками игроков. Он сделал глубокий вдох, наполняя лёгкие знакомым коктейлем запахов — свежескошенной травы, пота, дезодоранта. Это было его место. Его единственная и настоящая территория. Здесь не оставалось места ни сомнениям, ни терзаниям.

— Ну, неужели! Снизошел-таки до нас? — Тренер бросил ему в руки мяч. — Проснись, Барнс! Иначе в пятницу будешь наблюдать за игрой вон с той скамейки.

Николас поймал его на автомате, почувствовав под пальцами знакомые ощущения от контакта с кожей, и его ладони с привычной уверенностью обхватили снаряд. Мир мгновенно сузился до ярко-зелёного прямоугольника газона, до гула голосов товарищей, до того самого чувства принадлежности, заставляющего кровь петь в жилах.

Сначала — тренировка. Потом — всё остальное.

***

Белоснежные борта Carpe Diem[1], возвышавшиеся над причалом, казались ещё величественнее, чем в её воспоминаниях. Ослепительное солнце играло на безупречно гладкой поверхности, отполированной морским ветром, а название яхты, выведенное изящными позолоченными буквами на корме, дразнило её своим напутствием: «Лови момент». Эмма невольно задержала дыхание, ощутив в груди знакомое сжатие — тёплое и колючее одновременно.

Перед её внутренним взором проплыли картины далёких летних каникул: бескрайняя синева залива, беззаботный смех Джулиана, разносившийся над палубой, и ощущение полной, ничем не омрачённой свободы. Воспоминания нахлынули подобно морскому приливу, смывая прошедшие годы и оставляя после себя лишь призрачные, но такие яркие образы и запахи — солёной воды, лакированного дерева и нагретых солнцем парусов.

Сколько лет прошло с тех пор?

Осторожно ступив на трап, она ощутила под ногами лёгкое, почти незаметное покачивание. Её пальцы скользнули по отполированным временем и бесчисленными прикосновениями перилам. Когда-то здесь оставались следы их с Джулианом детских ладоней — маленьких, липких от мороженого, исцарапанных от отчаянного лазанья по канатам. Теперь их не было. Всё оставалось таким же… и в то же время всё было иным.

Каюта встретила её приглушённым полумраком и звенящей тишиной. Луч света, пробившийся сквозь иллюминатор, выхватил из темноты знакомые очертания: позолоченную раму старой картины, глубокие бархатные диваны и потертый уголок старинного секретера. Дедушка всегда настаивал, чтобы в каютах непременно стояли свежие цветы — и сейчас в высокой хрустальной вазе медленно увядали оставленные здесь администратором клуба белые розы, будто терпеливо дожидаясь её возвращения.

Эмма опустилась на колени у знакомой половицы, и сердце её забилось чаще, отдаваясь глухим стуком в ушах. Кончиком ключа она осторожно подцепила край доски. Дерево поддалось неохотно, с тихим, скрипучим вздохом, словно не желая раскрывать старые, давно забытые секреты.

Но там, в пыльном углублении, всё ещё лежал тот самый листок — пожелтевший от времени, хрупкий, готовый рассыпаться от одного неосторожного прикосновения. Она развернула его дрожащими пальцами.

Карта сокровищ.

Детские каракули Джулиана, кривые линии, обозначавшие бухты и рифы, и огромный красный крест в углу — их величайшая тайна, их самое настоящее приключение. Губы Эммы невольно дрогнули в лёгкой, ностальгической улыбке. Перед глазами чётко всплыли морщинки у дедушкиных глаз, загорелые щёки брата и их общий, безудержный восторг, когда они нашли свой первый «клад», заботливо спрятанный для них бабушкой в глубине сада…

И в этот миг в её голове с кристальной ясностью оформилась идея.

Это будет не просто вечеринка. Это должна быть настоящая охота за сокровищами.

Бережно спрятав карту в карман, она поднялась, вновь ощутив под ногами твёрдую опору. В кабинете дедушки её ждали старинные карты, видавшие шторма, латунные компасы и подзорные трубы с поцарапанными линзами — всё, чтобы превратить предстоящий праздник в живую легенду.

Кэти подготовит карты-обманки, украсив их загадочными символами и ложными маршрутами. Гости, конечно, найдут не настоящий клад, а лишь маленькие сувениры, но это будет только начало. А главный сюрприз…

Он будет ждать там, где они с Джулианом когда-то в детстве нашли своё самое большое сокровище.

Глава 15

Яхта, озарённая мягким светом фонарей, неспешно покачивалась на тёмной воде в такт тихому плеску волн о борт. Воздух был наполнен смесью запахов — солёного бриза, дорогого парфюма и сладковатого аромата бельгийского шоколада. Гости уже собрались на палубе, их оживлённые голоса и звон бокалов сливались в единый праздничный гул. Эмма стояла у борта, вдыхая прохладу ночного воздуха. В бокале у неё искрилось шампанское, а в груди — лёгкое, почти забытое чувство свободы. Как давно она не позволяла себе просто оставаться наедине с этим моментом, не думая ни о чём?

Джереми задерживался, но сегодня его отсутствие было почти благословением. Этот вечер принадлежал Джулиану. Её брат, окружённый друзьями, сиял, как ребёнок, получивший в подарок целый мир. Кэти, устроившись на подлокотнике его кресла, что-то шептала ему на ухо, и он закидывал голову назад, смеясь беззвучно, так, как смеются только те, кто знает друг друга наизусть.

Когда музыка внезапно стихла, и Джулиан взял микрофон, палуба замерла в предвкушении.

— Добро пожаловать на борт! — его голос, тёплый и чуть хрипловатый, разнёсся над водой. — Сегодня я ваш капитан, именинник и, если что, главный поставщик хорошего настроения.

Гости рассмеялись, и в воздухе взметнулись бокалы.

— Тридцать два... — он усмехнулся, проводя рукой по волосам. — Звучит солидно, не правда ли? Этот год был... разным. Годом, когда ты понимаешь, что некоторые двери нужно закрывать, не оглядываясь. Но он же показал мне, кто остаётся рядом, когда стихает шум. — В его глазах мелькнула тень былой боли, быстро сменяющаяся теплом. — Я бы не справился без вас.

Тишина стала ещё глубже. Даже ветер, казалось, притих, слушая.

— Спасибо тем, кто не дал мне утонуть в себе после того, как мы потеряли деда. — Его взгляд скользнул по лицам, останавливаясь на самых близких. — Спасибо тебе, Кэт. Если бы не ты, я бы до сих пор считал, что счастье — это когда просто не болит.

Девушка покраснела, но не опустила глаз, и в её улыбке было столько нежности, что у Эммы перехватило дыхание.

— Спасибо Нику, — Джулиан прищурился, выискивая в толпе высокую фигуру. Обнаружив Барнса, он поднял бокал в его сторону. — Ты знаешь, как вывести меня из себя, даже когда мне кажется, что день уже не может быть хуже. А если серьёзно, то твоя поддержка — это то, благодаря чему я всё ещё не в психушке. Я рад, что ты здесь.

Ник вздохнул, но в уголках его глаз собрались морщинки — редкие свидетельства настоящей улыбки.

— И, конечно, Эмма. — Она вздрогнула, услышав своё имя. Брат смотрел на неё так, словно видел не взрослую девушку в элегантном платье, а ту самую девочку с растрёпанными волосами и верой в чудеса. — Ты — моя точка опоры, мой якорь. Даже когда кажется, что мир переворачивается с ног на голову, а все летит в тартарары, ты где-то рядом — и мир снова обретает смысл. — Его голос дрогнул, выдав всю глубину чувств. — Спасибо, что ты есть.

Эмма почувствовала, как по щекам катятся предательские тёплые капли. Чёрт, она же не собиралась плакать!

— Я поднимаю бокал за вас, — Джулиан выдохнул, и снова стал тем самым беспечным именинником. — За то, чтобы в жизни всегда оставалось место для таких моментов. За дружбу, за любовь… и за то, чтобы сегодня никто не свалился за борт!

Грохот аплодисментов, смех, музыка, врывающаяся с новой силой. Джулиан поймал взгляд Кэти — и в тот же миг она потянулась к нему, прижавшись губами к его щеке.

— Хорошо сказал, — раздался за спиной низкий голос. Джулиан обернулся. Ник стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на него с ленивым одобрением. — Не знал, что ты умеешь в сантименты.

— Стараюсь соответствовать мероприятию, — Джулиан хмыкнул. — А ты ещё здесь? Я уж думал, ты сбежишь при первой возможности.

— Джейсон намекал, что будет «сюрприз», — Барнс закатил глаза. — Пришлось остаться — люблю страдать.

Кэт закатила глаза и, шепнув Джулзу что-то на ушко, упорхала в сторону бара, чтобы присоединиться к Эмме. Джулиан же похлопал Нико по плечу и кивнул в том же направлении.

Барная стойка, подсвеченная изнутри, была островком спокойствия в бушующем море вечеринки. Эмма, отгородившись от общего веселья, изучала меню коктейлей. Она уже с наслаждением потягивала через соломинку что-то мятно-зеленое, а Кэти скептически разглядывала стоящий рядом бокал с перламутрово-розовым напитком.

— На вид как клубничный сироп, разбавленный водкой и слезами клоуна, — констатировала она, и Эмма рассмеялась, пододвигая бокал.

— Суди сама. На вкус, впрочем, не лучше.

Кэт осторожно отхлебнула и поморщилась.

— Боже, правда. Это что, новый способ пыток?

— «Слезы клоуна» — это уже прогресс, — заметил присоединившийся Джулиан, ловя взгляд невесты. — В прошлый раз у неё был коктейль под названием «Похмелье единорога». На вкус как помада с привкусом сожаления.

— Он был восхитителен, — парировала Эмма, делая еще один глоток своего мятного спасения. — И гораздо лучше, чем эта... розовая субстанция.

— Он был таким же восхитительным, как кусок жирной говядины, маринованный в переполненной пепельнице.

— Боже... ненавижу тебя, — Эмма сморщила носик, и обе девушки рассмеялись, и этот звук напомнил о том, как они проводили время раньше. Она поймала взгляд брата и поняла, что он думает о том же. Джулз сиял, как прожектор, его энергия была почти осязаемой.

Ник, как обычно, стоял, чуть позади, засунув руки в карманы брюк, его осанка выдавала легкое напряжение, маскируемое под небрежность.

— Почему отсиживаетесь в баре?

— Спасаемся от пьяной оравы нападающих, — парировала Эмма, сделав вид, что раздраженно закатывает глаза, но улыбка выдавала ее.

— Это моя вечеринка! И я приказываю всем танцевать. Хватит киснуть и давиться клоунскими коктейлями! Кэт, идем, — Джулз потянул невесту на танцпол, — а вы, — он обратился к Эмме и Нику, — идете с нами! Попробуйте побыть цивилизованными людьми хотя бы пять минут.

Ник закатил глаза с таким видом, будто ему предложили прыгнуть за борт.

— Спасибо, но нет. Я свою цивилизованную повинность уже отбыл, выслушав тост. Лучше я просто постою здесь и понаблюдаю, как ты пытаешься не оттоптать Кэти ноги.

— Мы вполне способны обойтись без танцев, Джулз, — холодно отрезала Эмма, чувствуя, как жар от воспоминаний об их прошлом танце разливается по щекам . — Ради тебя мы можем просто... не убивать друг друга. Это будет наш подарок.

— Подарок, точно. На все годы вперед.

Джулиан лишь хмыкнул и с силой, на которую способен только очень пьяный или очень любящий человек, толкнул Ника вперёд, прямо к Эмме. Тот, потеряв равновесие, сделал шаг и инстинктивно выбросил руку вперёд, чтобы не налететь на неё. Получился жест, похожий на приглашение.

Эмма посмотрела на его протянутую руку, затем в его глаза — тёмные, нечитаемые. Устроить сцену? В день рождения брата? Это было бы верхом эгоизма. Вздох, почти неслышный, сорвался с её губ. Она положила свою холодную ладонь в его горячую.

Он держал её за талию с такой осторожностью, словно боялся повторения прошлого опыта. Она закинула руки ему на плечи, создав видимость близости, которую их тела тщательно отрицали, сохраняя сантиметры дистанции. Зазвучала «Only You» Yazoo — синтезаторная меланхолия, пронзительная и ностальгическая.

Это чистый мазохизм, — пронеслось в голове у Ника. За что? За то, что не смог вовремя отойти? За то, что посмел на что-то надеяться?

Он снова чувствовал тепло её кожи сквозь тонкую ткань платья, слышал её ровное, чуть учащённое дыхание. Он мог бы притянуть её ближе, опустить лицо к изгибу её шеи…как тогда. Но он не позволит себе этого. Не здесь. Не после всего.

Эмма смотрела куда-то за его плечо, но видела лишь размытые огни и тени. Она машинально двигалась в такт музыке, и с каждым аккордом её защитная стена давала трещину. Он не пытался ничего сказать, не пытался её задеть. Он просто был. И в этой тишине, под этот грустный электронный бит, её сердце сжималось от невыносимой, непонятной тоски по чему-то, чего никогда не было. И быть не могло...

Музыка затихла, растворившись в общем гуле. Они замерли, всё ещё в этой позе. Танец закончился, а необходимость стоять так близко — нет.

И тогда Ник сделал это. Медленно, почти церемонно, он взял её руку, всё ещё лежавшую у него на плече. Он не смотрел ей в глаза. Его взгляд был прикован к её пальцам. Он наклонился, и его губы, сухие и горячие, коснулись её кожи чуть выше костяшек. Это не был пафосный светский жест. Это было что-то иное — тихое, лишенное всякой игры, почти что извинение. За тот вечер в баре. И за его продолжение в отеле.

Она не шевелилась. Не могла. Её рука будто онемела, а по спине пробежала волна жара, противоречащая ледяному ужасу, сковавшему её изнутри.

И в эту идеальную, звенящую тишину, как нож в мягкую ткань вечера, врезался голос.

— Тебе мало того унижения, что ты испытал на прошлой неделе? Или тебе нравится, когда тебя выставляют дураком? Может, ты только этим и живешь?

Голос Джереми прозвучал, как хлыст. Николас узнал бы его из тысячи — этот слащаво-ядовитый тембр, полный фальшивого благородства.

— Решил почтить нас своим присутствием? — Джулиан шагнул вперёд, блокируя путь. — Неужели ты снизошел...

— Я не получил ответа на свой вопрос, — Джереми демонстративно проигнорировал именинника, не сводя холодных глаз с Ника. — Тебе в принципе нравится, когда тебя отшивают? Или кайфуешь только, когда это делает моя девушка?

Тишина, наступившая после слов Джереми, была оглушительной и абсолютной. В ней раздался отчётливый, сухой щелчок. Не в ушах, а где-то за грудиной, будто лопнула последняя, отчаянно натянутая струна, сдерживавшая всё.

Взгляд Ника, острый и раненый, метнулся к Эмме. Она не смотрела на него. Её глаза были прикованы к узору на палубной доске, а пальцы, бледные и беспомощные, судорожно комкали ткань её платья, будто пытаясь вцепиться хоть во что-то в этом рушащемся мире.

Она рассказала ему. Мысль пронеслась, обжигая и лишая воздуха. Они вместе. Смеялись. Обсуждали меня, как последнего дурака. Картина встала перед глазами с такой ясностью, что мир на секунду поплыл: Эмма и Джереми, та её смущённая улыбка, и этот его снисходительный смех. Она ему все рассказала. И про бар. И про отель...

— Джереми, не нужно... пожалуйста... — её голос, тонкий и неестественно тихий, будто из другой вселенной, едва долетел до него сквозь нарастающий в ушах гул — ровный, монотонный шум ярости, заливавший сознание.

Кровь ударила в виски тяжёлыми, мерными ударами, совпадая с бешеным ритмом сердца. Николас видел, как Джереми окидывает его медленным, оценивающим взглядом — с ног до головы, с холодным любопытством ученого, разглядывающего неинтересного подопытного.

— Барнс, я с тобой разговариваю. Язык проглотил, что ли?

Ник сжал кулаки.

— Мне глубоко плевать на твоё мнение, Рикмор, — его собственный голос прозвучал чужим — низким, хриплым, лишённым всяких оттенков. Звериным. — На тебя. На твою девушку. На все эти жалкие, дешёвые спектакли.

— Неужели? — Джереми сделал театральную, сладострастную паузу, смакуя каждое мгновение. — Тогда почему же ты так покраснел? — Его губы растянулись в безупречной, ослепительной улыбке, обнажая ровный ряд белых зубов. — Или просто злишься, что у тебя никогда не будет того, что есть у меня? Думаешь, у тебя есть хоть один шанс?

Эмма отпрянула, будто от удара током. Её лицо исказила гримаса боли. — Прекрати, — её шёпот был едва слышен, но в нём шипела настоящая сталь. — Пожалуйста.

Но Джереми уже разошёлся. Он сделал шаг вперёд, смотрел Нико прямо в глаза. И презрительно улыбался.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — Барнс чувствовал, как мелкая, неконтролируемая дрожь начинает подниматься от коленей к грудной клетке, сжимая рёбра.

— Ты даже не осознаёшь, насколько смешон, — прошипел Джереми, делая ещё один шаг, сокращая дистанцию до опасной. Воздух между ними сгустился, наполнился запахом дорогого парфюма и скрытой угрозы. — Думаешь, она когда-нибудь посмотрит на тебя иначе? — Он бросил быстрый, насмешливый взгляд на Эмму, а затем снова впился глазами в Николаса, наслаждаясь каждой секундой его муки.

И тут что-то в Нике оборвалось окончательно.

Всё произошло в одном сгустке времени: резкий, нерассчитанный выпад вперёд, больше инстинктивный, чем осмысленный. И — пустота. Джереми, как и ожидалось, легко и изящно уклонился, сделав полушаг в сторону. Ник, потерявший равновесие и точку опоры, грузно и нелепо пошатнулся, едва не грохнувшись на начищенный до блеска палубный настил. В глазах зарябило, мир распался на огненные круги и чёрные пятна. Одна-единственная мысль, простая и чудовищная, заполнила всё сознание: Сейчас. Сейчас я убью его. Голыми руками.

— ХВАТИТ!

Голос Эммы ударил, как обухом, прорезав багровый туман. Он прозвучал негромко, но с такой бесповоротной, леденящей силой, что заставил вздрогнуть обоих. В её расширенных зрачках, отражавших свет фонарей, плескался уже не испуг, а чистый, неразбавленный ужас — не за Джереми, а за него, за Нико.

— Достаточно. Оставьте свои личные войны за пределами яхт-клуба. Иначе я вызову охрану, и вас обоих выставят отсюда, как мусор!

Джереми замер. Искусственная, слащавая маска на его лице дрогнула, обнажив на секунду холодное раздражение. Затем он с преувеличенной медленностью достал из кармана пластинку жевательной резинки. Фольга блеснула в свете, как маленький, насмешливый нож, прежде чем он лениво отправил её в рот.

— Избавлю тебя от этой неприятной необходимости, дорогая, — его улыбка вернулась, став ещё шире и безжизненнее. — У меня нет ни малейшего желания участвовать в этом провинциальном балагане.

Он повернулся к выходу, отточенным движением поправляя манжет. Через плечо, небрежно, словно бросая монетку нищему:

— Я в городе до понедельника. Ты знаешь, где найти.

И его последний взгляд — острый, отточенный, полный ледяного презрения и глумливого торжества — скользнул по фигуре Николаса, прежде чем он растворился в толпе.

— Адьос, амигос.

Эмма машинально сделала шаг в его сторону, порыв, рождённый годами привычки, долгом. Но нога замерла в воздухе. Что-то внутри, новое и хрупкое, сжалось в тугой, болезненный узел. Она резко развернулась, на сто восемьдесят градусов, всем телом отвернувшись от уходящего Джереми, и её взгляд, полный немого вопроса и беззащитной грусти, нашел Нико.

Она не понимала, зачем Джереми так яростно, с таким сладострастием, добивал его. Но она видела результат: ещё мгновение — и Ник перешёл бы черту, за которой нет возврата. Джулиан, пришедший в себя одним из первых, уже крепко держал друга за плечо, железной хваткой не давая ему сорваться с места.

— Успокойся, — прошипел Джулиан ему прямо в ухо, голос напряжённый и резкий. — Он только этого и ждал. Он играет. Не становись для него легкой добычей.

Николас сделал несколько прерывистых, шумных вдохов, пытаясь загнать обратно в клетку дикое, бьющееся о рёбра существо — свою ярость. Она отступала, медленно и неохотно, оставляя после себя лишь пустоту и жгучее, тошнотворное чувство стыда. Стыда за свою потерю контроля, за свою уязвимость, выставленную на всеобщее обозрение.

— Извини, — выдохнул он, обращаясь к Джулиану, — я должен был... я должен был держать себя в руках.

Эмма, движимая невыносимым желанием что-то исправить, хоть как-то стереть эту боль с его лица, неуверенно протянула руку. Её пальцы дрогнули в сантиметре от предплечья Нико. В его глазах, которые он наконец поднял на неё, не было прежней ярости. Там плавали другие чувства — глубокое разочарование и непонимание. И направлены они были прямо на неё.

— Не трогай меня, — его голос был тихим, но в нём звучала такая окончательная, бесповоротная горечь, что её ладонь замерла в воздухе, будто обожжённая.

Барнс резко дёрнул плечом, не столько стряхивая ее несостоявшееся прикосновение, сколько отсекая саму попытку. Его взгляд, тяжёлый и усталый, скользнул по её лицу в последний раз, прежде чем он отвернулся.

— Ник... — её губы шевельнулись, но вопрос встал в горле комом. Он уже шёл прочь, его спина — прямая и негнущаяся — растворялась в полумраке, ведущем вглубь яхты.

Глава 16

— Я поговорю с ним, Эмс. Дай нам пару минут, — Джулиан сделал попытку улыбнуться, но гримаса получилась кривой и усталой.

Эмма лишь кивнула.

Вопросы, острые и безответные, сверлили сознание, заглушая шум вечеринки. Почему он так посмотрел? Что я сделала не так? Прикосновение его губ к её коже всё ещё пылало на тыльной стороне ладони — парадоксальный жест, одновременно нежный и вызывающий, перевернувший всё внутри с ног на голову. А затем этот взгляд... В нём не было злости. Было нечто хуже: глубокая обида и немое обвинение в предательстве. Разве это я виновата в том, что Джереми ведёт себя как последний засранец?

В трюме пахло холодным металлом, морской солью и старой краской. Ник сидел на ящике с аварийным снаряжением, его спина, прямая и негнущаяся, была обращена ко входу.

— Ник?

— Меня здесь нет, — голос прозвучал глухо, словно из глубины ящика.

Джулиан вздохнул — звук выдоха гулко разнёсся в замкнутом пространстве — и опустился на ящик напротив.

— Хватит разыгрывать спектакль, — сказал он без предисловий. — Объясни, что случилось. Почему ты набросился на Эмму?

Нико медленно поднял голову. В тусклом свете лампы его лицо казалось беспристрастным, но глаза... Глаза выдавали всё. Джулиан увидел в них не гнев, а настоящую, животную боль — ту, что заставляет сжиматься горло и отводить взгляд.

— Она рассказала ему, — прошипел Ник, и слова обожгли воздух. — Выложила всё, как на ладони. А он взял и использовал это... как оружие.

Его кулаки сжались с таким усилием, что суставы побелели.

— Постой, — Джулиан нахмурился, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — О чём ты? Рассказала что?

— О той ночи! — Николас внезапно сорвался с места, ящик с оглушительным грохотом опрокинулся на пол. — Разве она не понимала? Не могла просто промолчать? Она же знала, как это... унизительно.

— Ты слышишь себя? — Джулиан встал, преграждая другу путь к отступлению. — Тот пьяный танец, Ник, он уже неделю как в сети! Под хештегами, с комментариями. Тридцать тысяч просмотров, если не больше. Джереми просто не мог его не видеть. Эмма здесь ни при чём...

— Плевать мне на тот танец в баре! — голос Ника сорвался на хрип, в нём зазвенели сдавленные слёзы ярости. — Она рассказала ему о том, что было потом. В моём номере.

Тишина, наступившая после этих слов, была плотной, почти осязаемой. Воздух в трюме стал спёртым и тяжёлым, будто его откачали. Джулиан замер, вглядываясь в искажённое лицо друга. Ярость смешивалась в нём с чем-то более уязвимым и страшным — с всепоглощающим стыдом.

— Чёрт возьми, Ник... — Джулиан шагнул ближе, опустив голос. — Что именно произошло в твоём номере? Говори.

Молчание было ему ответом. Барнс отвернулся, его взгляд упёрся в заклёпку на стене.

— Эй, — Джулиан положил руку ему на плечо, и почувствовал, как тот вздрогнул от прикосновения. — Что бы там ни случилось, я не верю, что Эмма стала бы... намеренно...

— Тогда откуда он знает? — вопрос вырвался, полный горького торжества. — Откуда он знает детали, Джулз?

— Да Рикмор мог наговорить что угодно! — Джулиан сжал его плечо. — Он же провокатор, Ник. Он видит слабину и бьёт точно в неё. Ему нужно, чтобы ты именно так и отреагировал — потерял лицо, взорвался, выставил себя дикарём. И если ты ищешь виноватого — смотри на него. Не на Эмму. Потому что ей... — он запнулся, подбирая слова, которые не ранят ещё сильнее, — потому что ей не всё равно. Поверь мне.

Джулиан умолк, давая словам осесть. Сверху, сквозь толщу палубы, доносился приглушённый гул праздника — смех, бит, звон стекла. Там была жизнь. А здесь кипела своя, тёмная и беспощадная война.

Николас закрыл глаза, провёл ладонью по лицу, смазывая усталость.

— Ты прав, — он выдохнул, и в этом выдохе сдалась последняя линия обороны. Дрожь в теле пошла на убыль, оставляя после себя лишь тягостную, липкую пустоту и осознание собственной глупости. — Я просто... сорвался.

На палубе, у перил, кутаясь в лёгкий палантин, их ждала Кэти. При их появлении она бросила на Барнса взгляд — не злой, но усталый и полный немого вопроса.

— Эмма ждёт тебя, — сказала она Джулиану, голос ровный. — Она приготовила сюрприз. Настоящий.

— Надеюсь, не пинок под зад в качестве основного презента, — Джулиан попытался шутить, но улыбка не добралась до глаз. Он обменялся с Ником быстрым, понимающим взглядом и направился к корме.

Эмма стояла у самого борта.

В руках она сжимала пожелтевший от времени лист бумаги. Увидев его, Джулиан замер на полпути. Глаза его расширились, в них мелькнуло детское, почти забытое изумление.

— Это не может быть... — он прошептал. — Ты же не... Поверить не могу. Когда ты успела? Это то...

— Ты всё правильно понял, — голос Эммы дрогнул, но она удержала его ровным.

Нико, подошедший следом, нахмурился. Усталость и остатки горечи сдавили горло.

— Ты собрала нас, чтобы вручить брату какую-то старую бумажку? — прозвучало резче и грубее, чем он планировал.

Эмма вздрогнула, будто от пощёчины. Её взгляд, быстрый и острый, как лезвие, скользнул по его лицу. Но это был не просто укор. В её глазах он прочитал усталость, разочарование и что-то ещё — смутную, едва уловимую грусть, которую не смог расшифровать. Это что-то заставило его внутренне сжаться.

— Это карта, осел! — Джулиан, оживлённый, как ребёнок, ткнул друга в плечо и принялся размахивать бумагой у него перед носом. — Настоящая карта сокровищ! Та самая! Она спрятала мой подарок где-то здесь, на территории клуба!

— Ну что, капитан? — Эмма повернулась к брату, и в её улыбке, наконец, появилось что-то настоящее, чистое, из другого времени. — Готов к последнему в жизни приключению?

Джулиан посмотрел на пожелтевший лист, на кривые линии, нарисованные детской рукой, на красный крест в углу. И рассмеялся — громко, искренне, по-мальчишески.

— Смотри не лопни от счастья, — пробормотал Ник, но в уголке его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

Глава 17

Переговоры приближались с неумолимостью прилива, отмеряя время не днями, а красными кружками в календаре, сокращающими отсрочку перед неизбежным.

Миром Эммы был теперь ее рабочий кабинет, в центре которого стоял стол, заваленный бесконечными папками с контрактами игроков, договорами с инвесторами и рекламными партнерами, а также всяким другим хламом, который то и дело отрывал от самого важного.

Ритм её жизни теперь задавали не желания, а чужие дедлайны. Ранние подъёмы плавно перетекали в бесконечные виртуальные встречи, где улыбки были отрепетированными, а согласие — единственной возможной валютой. Цифры в электронных отчетах прыгали перед глазами, подобно графику показателей на мониторе аппарата жизнеобеспечения, отслеживающего активность какого-то механизма, между шестернями которого она оказалась. Все её решения, её команда, её наследие постепенно обрастали пунктами, подпунктами и условиями, продиктованными голосами из телефонных трубок. Иногда, глядя на своё отражение в затемнённом экране монитора во время очередного созвона, она не узнавала себя.

Джулиан, напротив, расцветал. Новые горизонты, перспективы, игра в большие ставки — всё это было его стихией. Он нырял в этот хаос с азартом серфингиста, покоряющего невероятную волну, тогда как Эмма чувствовала, как её накрывает с головой, лишая воздуха. «Ради семьи. Ради команды. Ради памяти деда». Мантра, которая не давала сойти с ума.

Параллельно с профессиональным опустошением происходило другое, тихое крушение — личное. Джереми, который сначала попросту «тактически отступил», теперь перешел в состояние «глухой обороны». Его нечастые звонки сменились еще более редкими, лаконичными сообщениями, которые приходили с опозданием в несколько часов. «Всё в порядке». «Занят». «Поговорим позже». Тон был ровным, вежливым и смертельно далёким, будто он писал не любимой женщине, а малознакомому коллеге.

Он выстраивал стену. Кирпич за кирпичом, день за днём. Она чувствовала, как между ними растёт пропасть — тихая, холодная и бездонная. И каждый раз, когда она пыталась заговорить об этом, он сначала игнорировал ее сообщения и звонки, а потом попросту отнекивался.

Джереми: Не выдумывай.

Джереми: Эмма, у меня много тренировок. Я не могу отвечать тебе каждые пятнадцать минут.

Джереми: Все в порядке.

Но в паузах, в лёгкой хрипотце его голоса, в том, как он «забывал перезвонить» или «не видел пропущенного» читалась истина. Горькая и окончательная.

Она ловила себя на том, что листает старые переписки, ища в них следы того человека, чья улыбка когда-то заставляла сердце биться чаще. Это был он настоящий? Или лишь удобная маска, которую теперь сняли за ненадобностью?

Она решила дать ему время и пространство — классическая женская тактика, продиктованная больше гордостью, чем надеждой. Пусть остынет, одумается, соскучится. Но дни складывались в недели, а тишина на том конце провода лишь продолжалась, становясь осязаемым доказательством его безразличия.

И тогда, в тот самый момент, когда на неё обрушилась подготовка к переговорам, цунами бумаг, стрессовых брифингов, бессонных ночей, безразличие Джереми...

…её мысли всё чаще и навязчивей стали возвращаться к Нико

Первые две недели после дня рождения Джулиана прошли в ритме жёсткой, почти военной дисциплины. Николас решил выжечь Эмму из своего сознания калёным железом. Его жизнь превратилась в бесконечный марафон: две тренировки в день, встречи с агентом, обязательные созвоны с матерью, которая на своем темпераментном итальянском заставляла его забывать обо всем на свете кроме желания больше не думать вообще. Он даже сходил на свидание. На два.

Брюнетка из рекламного агентства была идеальна — остроумна, красива, с понимающим взглядом. Она сама подсела к нему в кафе, сама пригласила его к себе, и всё шло по отлаженному сценарию: сначала черный кофе, как прелюдия к основному действию. После, уже в ее комнате, бархатистое итальянское вино, клубника, оставляющая сладкий след на губах.

Когда она потянула его за воротник рубашки, он прижал ее к себе так сильно, как сам от себя не ожидал. Её поцелуй был властным и уверенным. Нико отключил мысли, позволив телу плыть по течению. Пока в самый неподходящий момент, в полумраке чужой спальни, с его губ не сорвалось одно-единственное, несвоевременное:

— Эмма…

Всё закончилось мгновенно. Извинения, холодный взгляд, хлопнувшая дверь.

Вторая попытка — паб, Джулиан в роли неумелого сводника, милая блондинка за соседним столиком.

Они строили друг другу глазки добрых тридцать минут. И Ник был уже готов подсесть к ней, чтобы узнать имя. Но стоило ей рассмеяться, чуть громче, чем следовало, по его мнению, как в сознании всплыл другой смех — сдержанный, похожий на перезвон колокольчиков, от которого по спине всегда пробегал ток. Он не смог произнести ни одной фразы, которая не казалась бы ему ложью.

И тогда, тогда он просто смирился. Смирился с тем, что её тень навсегда вросла в подкорку, стала фоновым шумом его существования.

Она была повсюду, как наваждение.

Когда он заходил в кабинет к Джулиану — она сидела за столом, уткнувшись в документы, и лишь на секунду поднимала на него взгляд, равнодушный и скользящий, будто он был частью интерьера. Когда он выдыхался на поле, отрабатывая удары до мышечной дрожи, её смех доносился с трибун — лёгкий, свежий, но такой опьяняющий.

Даже в раздевалке, этом последнем святилище чисто мужского пространства, она возникала в самый неожиданный момент — словно чувствовала, когда его оборона даёт трещину.

Его тело реагировало на каждое появление с безмолвным, унизительным предательством. Учащённый пульс, сведённые челюсти, взгляд, который, вопреки всем приказам, сам цеплялся за мельчайшие детали: как прядь волос выбивалась из её идеально уложенного хвоста, как она прикусывала нижнюю губу, сосредоточенно читая что-то на экране своего телефона, как ткань её платья струилась по изгибам тела.

И он злился. На нее. На себя. На мир.

В тот день тренировка была особенно изматывающей. Ник остался в раздевалке один, когда все уже разошлись. Полумрак, тишина, нарушаемая лишь каплями воды из душа. Он медленно собирал вещи, пытаясь навести порядок не только в сумке, но и в собственном сознании.

Тишину разрезал скрип открывающейся двери.

Он поднял голову, и время замерло.

В проёме, озарённая светом из коридора, стояла Эмма.

Она застыла на пороге, будто сама не ожидала застать его здесь. В ее глазах он читал что-то, чему не мог пока дать названия. Даже в своих самых смелых фантазиях.

— Привет, Нико... — её голос, обычно такой ровный и уверенный, прозвучал натянуто и устало. — Все уже разошлись?

— Как видишь, — он с силой швырнул бутсы в спортивную сумку. Звук, тяжёлый и неожиданный, гулко отозвался в пустом помещении.

Эмма вздохнула, прислонившись к косяку, как будто искала точку опоры. В тусклом свете раздевалки её лицо казалось лишённым красок, а тени под глазами легли глубокими, синюшными полумесяцами.

— Джулиан завалил меня работой с головой, — она провела ладонью по лбу, жест человека, измотанного до предела. — Опросники, анкеты, отчёты, согласования... Я даже не представляла, что будет настолько тяжело.

Николас резко захлопнул дверцу своего шкафчика. Железный лязг, резкий и пронзительный, как выстрел, разнёсся по гипсокартоновым стенам.

— Ну разумеется, — его губы исказила саркастическая, безрадостная усмешка. — Тебе следовало думать, прежде чем играть в эти взрослые игры.

— Я знала, что будет нелегко, но не до такой степени. Он не даёт мне перевести дух. Ни секунды передышки, я даже поесть нормально не успеваю!

— Ну надо же, — слова сочились холодным, едким ядом, который копился неделями. Он и сам удивился этой внезапной, неконтролируемой горечи, но остановить её уже не мог. — Как же тебе, наверное, тяжело. Невыносимо.

Эмма выпрямилась резко, словно от удара током. В её глазах, секунду назад таких усталых, вспыхнул живой, обжигающий огонь обиды.

— Знаешь что? — её голос дрогнул, — Я просто хотела... просто поделиться. Сказать кому-то. Если у тебя нет ничего, кроме этой показушной язвительности — сделай мне одолжение, закрой рот. Я не заслужила этого.

— Правда? — Николас резко развернулся к ней лицом. В его позе, в напряжённых плечах, читалась агрессия. — Может, ты просто не хочешь осознать, какой ущерб нанесли твои...?

— О чём ты… — она отступила на шаг, её спина упёрлась в дверную раму.

— О том вечере, Эмма. Обо всём, что было до и после.

— Снова за своё, — выдохнула она, отводя взгляд. — Мы уже всё обсудили.

— Мы НИЧЕГО не обсудили! — его шёпот был резким, как удар хлыста. — Ты правда не понимаешь?

— Нечего понимать. Между нами ничего не было, Нико! — она повысила голос, в нём зазвенела отчаянная настойчивость. — И быть не могло. Я с Джереми.

— Тогда мне показалось иначе. И то, что случилось после... в моём номере... Это...

Лицо Эммы залила краска.

— Ты и об этом хочешь говорить? Серьёзно? Тебе не кажется, что это ты тогда облажался. Тот вечер...

— Dio santo[1], — вырвалось у него на итальянском, низком и хриплом. Рука непроизвольно сжалась в кулак. — Дело не только в том вечере.

— Тогда в чём? — её голос сорвался. — Объясни мне, потому что я не понимаю! Не понимаю, почему ты смотришь на меня, как на врага народа. Почему так взъелся на меня? Почему каждая наша встреча превращается...

Ник молчал. Сжал челюсти так, что выступили жёсткие мышцы на скулах. Сказать это вслух означало обнажить самую уязвимую, самую глупую часть себя. Тогда она продолжила.

— Ты столько лет дружишь с моим братом, — начала она снова, уже тише, анализируя, собирая пазл. — Ты бывал в доме моего дедушки чаще, чем... — она запнулась, но продолжила, — чаще, чем кто-либо. И тебе всегда были рады. Я всегда была рада тебе видеть. Потому что ты был... ты всегда был и моим другом тоже. Ты был рядом, когда мы хоронили дедушку. Даже когда рядом не было Джереми... — она произнесла это, и её взгляд стал пронзительным, словно она наткнулась на тот самый фрагмент паззла. — О, Боже.

И тогда она остановилась, и в её глазах медленно, как восход солнца, стало проступать понимание. Ужасное, неудобное, запоздалое понимание.

— То есть ты... — её голос стал совсем тихим, почти беззвучным. — Ты хочешь сказать, что всё это время ты...

— Последние два с половиной года, — выдавил он из себя, и каждое слово было вырвано с кровью. — Но спасибо, что наконец-то заметила.

Эмма застыла на месте, будто земля внезапно ушла из-под ног, обнажив пропасть, о существовании которой она даже не подозревала. Масштаб её собственной слепоты обрушился на неё с тихой, оглушительной силой. Все эти годы, все колкости, все моменты молчаливых переглядок с ее братом и дедом — всё сложилось в одну картину.

— Я думала... — начала она, но голос предательски сорвался, а слова застряли комом в горле.

— Ты не думала, — перебил он резко, проводя рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него и усталость, и эту горькую откровенность. — Ты была слишком занята. Сначала — карьерой, стремлением всё успеть. Потом — перепалками с Джулианом, вечными спорами с дедом о том, что для тебя лучше. А потом... появился он. И места для других мыслей не осталось.

Тишина, наступившая после его слов, была давящей и звенящей. Ник не смотрел на неё, его взгляд упирался в точку где-то позади неё.

— Я ждал,— наконец продолжил он, все еще глядя куда-то поверх ее плеча, — Глупо, да? Думал, когда-нибудь… ты просто обернёшься. И увидишь не друга своего брата, не надежного и верного защитника Нико Барнса, а... просто меня. Просто мужчину. Но ты обернулась. И увидела его.

— Постой, — горько, почти беззвучно рассмеялась Эмма, и в этом смехе слышалось отчаяние. — Ты сейчас винишь меня в том, что я выбрала другого, в то время как ты... когда ты даже не попытался? Ты даже вида не подал ни разу, Нико! — Её голос дрожал. — Вот тебе бесплатный совет на будущее, Барнс: если что-то чувствуешь — наберись смелости и скажи. Или, не знаю, пригласи на свидание до того, как это сделает кто-то другой!

Её слова повисли в воздухе, острые и обидные. Ник молчал. Эмма видела, как снова сжались его челюсти, как напряглись плечи под тонкой тканью футболки.

Внезапно накал спал. Всё её возмущение выдохлось, оставив после себя лишь леденящую пустоту и тяжёлое понимание. Она протяжно, сдавленно вздохнула и отступила, прислонившись спиной к холодному гипсокартону, будто ища в его твёрдости точку опоры в этом рушащемся мире.

— Я... — она начала снова, и теперь в её голосе не было ничего, кроме смущённой, растерянной искренности. — Я правда не знала. Никогда... даже не допускала такой мысли.

— Ну, я же гений конспирации, — его губы дрогнули в подобии улыбки, в которой не было ни капли веселья. — Мастер просто, ничего не скажешь. Никто не знал. Ну, кроме, как выяснилось, Джулиана. И… вашего деда. Он, кажется, понял всё с первого взгляда на мою дебильную улыбку, когда ты зашла поздравить нас... с первой победой в сезоне. А потом в один из вечеров позвал к себе в кабинет в вашем загородном доме...

Она замерла, переваривая и это.

— И они… ни разу. Ни единого слова…

— А что изменилось бы? Скажи честно, Эмма. Что изменилось бы тогда? Ты бы… посмотрела на меня иначе? Выбрала бы меня?

Ответом стало молчание. Не просто пауза, а гулкая, оглушительная тишина, которая заполнила всё пространство между ними и стала красноречивее любых слов. Она не смогла ответить. Не смогла солгать. Но и найти той правды, которую он был бы готов услышать, тоже не смогла.

Он увидел это колебание, эту немую борьбу в её глазах, и этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

— Забудь, — резко выдохнул Ник, отворачиваясь и хватаясь за молнию своей спортивной сумки. Движение было резким, почти грубым. — Просто... забудь, что я это сказал. Считай, не было.

Он чувствовал себя последним идиотом — раздетым догола, уязвимым и жалким. Все эти годы тщательно выстроенной защиты, все эти стены — и вот он сам вывалил это на нее. Предъявил. Прямо-таки на блюдечке с голубой каемочкой подал.

Тишина в раздевалке стала физически давящей, неловкой, невыносимой.

Эмма стояла, будто загипнотизированная, её лицо было бледным, почти восковым.

Она, казалось, заново перебирала в памяти тысячи моментов, ища в них намёки, которые всегда упускала. Потом, без предупреждения, она глубоко, с видимым усилием вдохнула, как человек, всплывающий после долгого нырка. Не сказав больше ни слова, не встретившись с ним взглядом, она развернулась и вышла.

Дверь мягко захлопнулась за ней, оставив Ника в гробовой тишине пустой раздевалки. Наедине с призраками его разбитых надежд и горьким, металлическим привкусом признания, которое опоздало на целую вечность.

Глава 18

— Эмма.

— Что? — она оторвалась от документов, которые безуспешно пыталась систематизировать.

— Ты снова грызёшь губу, — Джулиан бросил на неё быстрый, оценивающий взгляд через стол. — Перестань. Это дурная привычка.

— Я волнуюсь, — призналась она, откидываясь на спинку кресла.

— Тебе нужно успокоиться. И перестать выдирать страницы из блокнота, — он кивнул на клочки бумаги рядом с её локтем.

— Ты мог предупредить меня хотя бы за пару недель, а не в самый последний момент, — в её голосе прозвучало затаённое раздражение.

Джулиан развёл руками в театральном жесте невиновности.

— Честное слово, я не планировал, что всё сложится именно так. Сроки поджимали, а Вальди — человек занятой. И к тому же… — он сделал паузу, набирая воздух.

— К тому же что? Продолжай.

— С тобой будет Ник.

Тишина повисла на долю секунды, а затем Эмма медленно прикрыла глаза, словно пытаясь стереть услышанное.

— Фантастика! — её голос был полон сарказма. Она сосчитала про себя до десяти, чувствуя, как по спине пробегает волна досады. — Только этого мне как раз и не хватало. Ну, чтобы до полного счастья.

Джулиан закатил глаза к потолку. Он наблюдал за этим абсурдным спектаклем уже несколько недель. Шаг вперед, два назад. И так по кругу.

Всё началось после того злополучного ужина со спонсорами, откуда Эмма отчего-то вылетела как пробка.

Или, может, даже раньше — после того выездного матча, когда они вернулись оба молчаливые и наэлектризованные, как провода под напряжением. Что-то, о чем он до сих пор мог только догадываться, тогда произошло между Ником и его сестрой, и с тех пор они вели себя не как взрослые люди, а как подростки, которые то яростно игнорируют друг друга, то обмениваются взглядами, от которых воздух трещит.

И ему просто это надоело. Они с Кэти решили, что пора столкнуть этих упрямых баранов лбами.

— Я не собираюсь слушать твои отговорки, Эмс, — его голос стал твёрже, лишившись привычной игривости. — Ник уже высказал мне всё, что можно, и даже то, что нельзя. Если между вами есть нерешённые вопросы — разберитесь с ними до среды. Потому что в среду вам придётся работать как одна команда. Хочешь ты этого или нет.

— Почему ты не мог перенести переговоры? Назначить другой день?

— О, прости, моя вина, — перебил он с преувеличенным сожалением. — Вальди согласился встретиться именно в среду. И, как назло, в эту же среду у меня и Кэти годовщина. Ужасное совпадение, правда?

— Не прикидывайся идиотом, Джулз! — она встала, опираясь ладонями о стол. — Ты сделал это намеренно.

— Отлично, детектив Рейнольдс, ты меня раскрыла. Подавай в суд! — он развёл руки. — А теперь сядь и дослушай.

— Легко тебе говорить. Не тебе же придётся провести целый вечер с Ником, — она произнесла это с таким видом, будто её отправляли на каторгу.

— Кажется, ты не до конца понимаешь суть происходящего, — Джулиан рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Ты идешь не на свидание. Твоя задача — провести безупречные переговоры и произвести впечатление на человека, который может подписать с нами контракт. От нас тренер сбежал вслед за твоим бойфрендом. Ник идёт туда по одной простой причине: Карло Вальди — его крёстный отец. Если бы не Ник, этот человек не стал бы даже разговаривать с нами. Это не совместный ужин, где ты должна строить ему глазки и вести светские беседы. Это стратегическая операция. И ты в ней — важное тактическое звено, а не невеста на смотринах.

— Ну так пусть он его и подписывает, если Вальди согласился только из-за того, что у нас играет его крестник, — Эмма, чувствуя себя загнанной в угол, по-детски надула губы и сложила руки на груди в защитной позе.

— Я непременно передам ему, с каким энтузиазмом ты готовилась к этой встрече, — раздался за её спиной низкий, узнаваемый голос, полный усталой насмешки. — Но уже после того, как ты опозоришься, пытаясь заговорить с ним на своём ломаном итальянском.

Эмма резко обернулась, будто её коснулись раскалённым железом. В дверном проёме, опираясь одним плечом о косяк, стоял Николас. На нём была простая чёрная футболка, которая, казалось, была на размер меньше нужного — она обтягивала широкие плечи и рельефную грудь, подчёркивая каждую мышцу, выточенную часами тренировок. Его лицо казалось слегка осунувшимся из-за отросшей бороды, которую он обычно тщательно подстригал, а во взгляде, который он устремил на неё, читалась не злость, а какая-то глубокая, утомительная ирония.

— Мой итальянский не такой уж и плохой… — начала она, чувствуя, как предательский румянец заливает щёки.

— Верно, — парировал он, не меняя позы. — Он просто катастрофический. В прошлый раз в Риме ты полчаса объясняла гиду, что ищешь cappello — шляпу, когда тебе нужно было спросить про cappella — часовню. Бедняга так и не понял, зачем тебе головной убор в соборе Святого Петра. Неудивительно, что он отправил тебя в...

— Это был акцент! — выпалила она.

— Это был позор, — отрезал он, но в уголке его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

— Вот и отлично! — Джулиан с раздражением хлопнул себя по бедру. Его терпение лопнуло. — Продолжайте в том же духе, и синьор Вальди сбежит от нас ещё до того, как ему подадут тирамису. Я умываю руки. Разбирайтесь сами. Но если в среду у меня на столе не окажется контракта с новым главным тренером, я за себя не ручаюсь. Всё понятно? — короткая пауза, — Ради всего святого, — сквозь зубы процедил Джулиан, бросая на сестру взгляд, в котором смешались усталость и предостережение. — Разберитесь наконец со своим бардаком. У вас есть время до среды.

Молча, не оглядываясь, он вышел из кабинета, и щелчок замка прозвучал как приговор, наглухо заперев их вдвоём в пространстве, наполненном невысказанным.

Тишина, наступившая после его ухода, была давящей и неловкой. Николас нарушил её первым, не меняя своей расслабленной позы у стены.

— Я могу просто делать вид, что мы не знакомы. Весь вечер. Это технически возможно. Мы ведь совсем не...

— Не думаю, что это сработает, — отозвалась Эмма, её голос прозвучал приглушённо. Она смотрела в окно, но не видела ничего. — Если я провалю свои первые самостоятельные переговоры... Дедушка бы в гробу перевернулся.

— Сейчас нам стоит бояться не твоего деда, а твоего брата. Джулиан прикончит меня первым, — Ник констатировал с мрачной обречённостью. — Потом, наверное, тебя. И, на всякий случай, ещё раз меня.

— Лучше бы ограничился только тобой, — она бросила это через плечо, и в словах звенела не шутка, а досада.

— Очень смешно, — его губы дрогнули. — У меня есть предложение получше. Рабочее.

Он оттолкнулся от косяка и сделал пару шагов вглубь кабинета, его тон сменился с насмешливого на деловой, почти холодный.

— Я веду всю беседу. Ты — присутствуешь. Киваешь в нужных местах. Улыбаешься, когда это уместно. Твой итальянский остаётся при тебе. Без импровизаций. Без… шляп.

Эмма медленно повернулась к нему.

— Как ты себе это представляешь, Барнс? Я что, твой декор? Ваза с цветами на переговорах?

— Если хочешь — можешь считать это тактическим молчанием, — парировал он. — Нашей главной козырной картой. Джокер.

— О, как удобно! — её улыбка стала шире, но от этого не стала теплее. — А я могу, например, сходить в дамскую комнату без твоего письменного разрешения? Или на это тоже нужно твое одобрение?

Ник прищурился, в его глазах промелькнула знакомая, дразнящая искра.

— Только если очень вежливо попросишь. На правильном диалекте.

— Ты невыносим, — выдохнула она, отводя взгляд. Всё её тело вдруг покрылось мурашками.

Эмма закрыла глаза, как будто пытаясь стереть сам факт его присутствия. Когда она заговорила снова, в её голосе звучала не драма, а ледяная констатация факта:

— Мы обречены. Это чистой воды катастрофа. Этот ужин станет нашим общим фиаско.

— Не надо раздувать из этого трагедию, — отрезал Ник, но в его собственном тоне не было особой уверенности. — Просто выполняй правила. И всё пройдёт нормально.

В этот момент дверь с лёгким скрипом приоткрылась, и в щели показалась голова Джулиана. Его взгляд метнулся от одного к другому, выискивая признаки открытого конфликта или, что было бы ещё хуже, притворного перемирия.

— Вы ещё не придушили друг друга? — спросил он без предисловий.

— Мы уже всё обсудили, — Ник ответил первым, не отводя пристального взгляда от Эммы. Его выражение лица было непроницаемым.

— Да, точно. Абсолютно всё, — парировала она, и её улыбка расцвела на лице неестественно сладким, ядовитым цветком. — Полное взаимопонимание.

Джулиан снова посмотрел на неё, потом на него. В его глазах не было облегчения — лишь глубокая, усталая озабоченность. Он беззвучно выдохнул, и дверь снова мягко закрылась.

До неминуемой катастрофы оставалось всего несколько дней.

В воскресное утро, пронизанное тишиной и косыми лучами солнца, Ник застал её за рабочим столом.

Эмма сидела, сгорбившись над разбросанными листами, на которых его твёрдый, почти каллиграфический почерк накануне выводил итальянские фразы. Она была так сосредоточена, что не услышала его шагов.

Он молча наблюдал с порога, не решаясь нарушить эту картину. Её нижняя губа, полная и мягкая, была зажата между зубами — беззащитный жест глубокой концентрации, который почему-то заставил Николаса резко, почти болезненно сглотнуть.

— Piacere di conoscerla[1]… — прошептала она, и её лицо исказила гримаса чистого недоумения. — Почему итальянский выглядит как шифр, составленный сумасшедшим пьяным лингвистом, решившим смешать французский с...?

Нико не выдержал. Уголки его губ дрогнули.

— Попробуй ещё раз, — сказал он тише, чем планировал.

Эмма вздрогнула, но, встретив его взгляд, не смутилась. Она набрала воздух и с преувеличенной чёткостью, как первоклассница у доски, произнесла:

— Пья-че-ре ди ко-ношер-ла.

— Спишем на то, что сейчас утро, — предложил он, но в его глазах танцевали искорки.

— Ты должен учить, а не язвить! — она ткнула пальцем в следующую строчку. — Spero che… accetera… la nostra… offerta[1]. Боже, это не язык. Это пытка.

Он не мог больше слушать это.

Не думая, движимый чистейшим порывом исправить, помочь, прикоснуться, Нико в два шага оказался за ее спиной. Он наклонился, его тень накрыла её и листы на столе. Его губы оказались в сантиметре от её уха, так близко, что он почувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий, свежий запах её яблочного шампуня.

— Spero che accetterà la nostra offerta[1], — произнёс он. Его голос, обычно такой низкий и резкий, теперь звучал иначе — мягче, глубже, чувственнее. Кто-то где-то утверждал, что нет ничего сексуальнее британского акцента. Тот человек явно никогда не слышал, как Николас Барнс говорит на итальянском языке. — Да. Я тоже очень на это надеюсь.

Дыхание его коснулось её кожи, и он увидел, как по её шее пробежали мурашки.

— Это нечестно, — прошептала она, и в её голосе не было прежней язвительности, только смущённая капитуляция. — Почему он просто не может говорить на английском? Зачем вся эта мишура?

— Кто сказал, что не может? — так же тихо отозвался Ник, и его губы почти коснулись её мочки уха.

Она резко обернулась — импульсивно, инстинктивно. И замерла. Расстояние между их лицами сократилось до ничтожного. Он видел каждую ресницу, тень от них на её щеке, текстуру ее губ и все даже самые бледные веснушки. Ник чувствовал её прерывистое, тёплое дыхание на своих губах. Она пахла яблоком, корицей и чем-то своим, нежным, что сводило с ума. Её сердце, должно быть, колотилось так же бешено, как и его, потому что он видел, как пульсирует тонкая вена на её шее.

Он отстранился первым. Резко, как будто его оттолкнули. Встал прямо, разорвав этот опасный, наэлектризованный контакт. Воздух, который секунду назад казался наэлектризованным и тяжёлым, снова стал просто воздухом воскресного утра.

— Учи, — бросил он, и его голос снова стал обычным, чуть хрипловатым, лишённым той итальянской бархатистости. — Я завтра проверю.

И, не дав ей возможности ответить, не посмотрев ей в глаза, он развернулся и вышел из кабинета так же стремительно и неожиданно, как и появился, оставив после себя лишь запах кофейного геля для душа и эхо того, что не произошло.

Глава 19

Фото от Синди пришло в 9:32 утра — неожиданно, жестоко, без всякого предупреждения.

Эмма не понимала, зачем сейчас. Почему именно в это спокойное утро, когда мир ещё пахнет кофе и ленью. Она сжала телефон в ладони так, что костяшки пальцев побелели, а потом швырнула его на диван.

Сначала открыла вино. К обеду, когда кисловатая сладость не смогла заглушить горечь во рту, перешла на мартини. А вечером, когда солнце уже сползло за горизонт, нашла в шкафу бутылку виски. И она пила. И плакала. Плакала и пила.

За окном давно стемнело, но она не заметила. Мир сузился до четырёх стен, до давящей тишины и этого фото, что жгло сетчатку даже когда она на него не смотрела. Этот образ теперь навсегда выжжен в ее памяти, как бы она ни пыталась от него избавиться.

— Я войду?

Голос прозвучал из-за двери — грубоватый шёпот с лёгкой, с характерной хрипотцой, которую невозможно было спутать ни с чем другим. Николас. Он редко стучался, особенно в последнее время, но в этот раз почему-то решил проявить формальность, будто чувствуя, что что-то не так.

В ответ — только гулкая тишина.

Он истолковал её как разрешение. Дверь приоткрылась, и в щели показалась его фигура.

Именно в этот момент мимо его виска со свистом пролетел хрустальный бокал для мартини. Он врезался в стену, рассыпавшись дождём из осколков, которые усеяли пол алмазной пылью.

— Ты в своём уме?! — вырвалось у него на автомате, но тут же, взглянув на неё, он пожалел о резкости.

Эмма сидела на полу, поджав колени к груди. Её лицо было измазано слезами и тушью, тело бессильно раскачивалось в такт беззвучным, прерывистым рыданиям. Она кусала распухшую, покрасневшую губу, пытаясь загнать внутрь эту предательскую дрожь.

— Что случилось? — его голос стал тише.

— Все мужчины — сволочи! — выдохнула она, и слова прозвучали хрипло, безжизненно.

— Не стоит обобщать, — попытался он парировать, но это прозвучало слабо.

— Хорошо! Все футболисты — сволочи! Доволен?

Ник медленно прикрыл за собой дверь, отсекая этот крик от тех, для кого он был не предназначен.

— Эмма, что произошло? — он сделал шаг ближе.

— Джереми.

— Джереми… что? Что он сделал?

— Джереми изменил мне. С Синди.

Она выпалила это, словно выплеснув яд. Николас замер.

— С Синди? Твоей… подругой? — его мозг отказывался складывать эти два параметра в одну чудовищную формулу.

— Бывшей, — поправила она с горьким, искажённым подобием улыбки. — С сегодняшнего утра — бывшей.

— Разумеется, — пробормотал он, и в этом слове было не злорадство, а абсолютная, кристальная ясность. Так и должно было быть. Так всегда и бывает.

— Мы… — её голос снова сорвался, — мы хоронили дедушку. Пытались собрать себя по кусочкам, разбирали его бумаги… А он… он в это время развлекался с этой… И потом в Севилье... — она не договорила, снова всхлипнув. — Какая же я слепая, наивная дура!

— Перестань, — резко сказал он, сделав еще один шаг вперёд, но не приближаясь ближе, чем следует. — Хватит. Ты не должна винить себя за то, что Рикмор не смог удержать себя в штанах. Это его выбор. Его подлость.

— Тебя это забавляет? — она подняла на него взгляд, полный слёз.

— Что именно должно меня забавлять? — Ник скрестил руки на груди, но в его позе не было ничего отстранённого. Вся его концентрация, всё внимание было приковано к ней. В его глазах не было насмешки — лишь странная сосредоточенность. — Тот факт, что ты страдаешь? Или что он оказался именно тем, кем я всегда его считал?

— Ты всегда его ненавидел, — прошептала она, смахивая слезы, — а я… я и сама хороша. Вспомни позапрошлую пятницу… — её голос дрогнул, и она на мгновение закусила губу, — я ведь и правда вывела тебя тогда из себя. Когда сказала, что клубу не нужен дряхлый старик, который без посторонней помощи даже со скамейки не встанет…

Она сама услышала эхо своих слов, и они прозвучали теперь в сто раз громче и отвратительнее.

— И что? — голос Ника звучал ровно. — Я по-твоему должен мысленно поставить галочку напротив пункта «Получила по заслугам»? Я считаю, что этот идиот не заслуживал даже твоего взгляда. Ни тогда, ни сейчас.

Он сделал паузу.

— Но какая разница, что я думаю? — Николас резко отвернулся, будто внезапно осознав, что зашёл слишком далеко, снова сказал слишком много. — Тебе должно быть плевать на чьё-либо мнение. В том числе — на моё.

— А если… не плевать? — её шёпот был едва слышен, но он прозвучал в тишине комнаты с силой выстрела.

— Эмма, — выдохнул он снова, и в этом выдохе был целый спектр — мольба, предостережение, мука. — Не надо. Пожалуйста. Я пришёл обсудить детали с Вальди, — его голос намеренно выровнялся, стал сухим и плоским, — но, кажется, сейчас не самое подходящее время…

— О, нет, — она вдруг встряхнулась, — я… я выучила пару фраз. Уверена, твоего крестного это сразит наповал.

— Удиви меня, — сказал он, не в силах отказать.

— Vorrei un set con tonno e gamberi, per favore[1]… — выпалила она, растягивая последнее слово и игриво прикусывая губу, глядя на него снизу вверх, словно ждала одобрения.

Нико замер. А потом рассмеялся. Не усмехнулся, а рассмеялся — громко, искренним, неудержимым смехом, который вырвался из глубины его груди и заставил его глаза заблестеть. И этот смех был настолько заразительным, настолько живым, что Эмма невольно, словно по цепной реакции, ответила ему улыбкой — первой настоящей за весь этот ужасный бесконечный день.

— Ты, безусловно, очень старалась, — выдохнул он, едва сдерживая новый приступ смеха. — Но, боюсь, ты только что заказала сет суши. С тунцом и креветками.

— Ну и что? — она фыркнула, надув губы, но в её глазах уже плескалось знакомое озорство, пробивающееся сквозь пелену горя и алкоголя. — Может, я просто голодная? Или хочу его покорить… кулинарными предпочтениями?

Барнс снова рассмеялся, и этот звук наполнил комнату чем-то тёплым и лёгким, чего в ней не было несколько часов.

— У тебя потрясающий смех… — прошептала Эмма, глядя на него, кусая губу, и в её голосе внезапно не было ни капли иронии.

Нико стиснул зубы, пытаясь загнать обратно в клетку целый ураган чувств, что рвался наружу. Сколько ночей. Сколько лет он об этом мечтал. И вот ирония... Он так хотел, чтобы она наконец посмотрела на него не как на друга брата, не как на коллегу, а как на мужчину. И чтобы это случилось вот так — когда она сломлена, пьяна и уязвима.

— Думаю, тебе пора домой, — произнёс он, и собственный голос показался ему чужим, неестественно ровным. — Я отвезу тебя.

— Я уже наскучила? — пробормотала она, пытаясь подняться с пола, опираясь на край стола. Но ноги, ослабленные алкоголем и эмоциями, подвели. Она пошатнулась.

Ник шагнул вперёд за долю секунды, его рука сама потянулась к ней. Она ухватилась за его ладонь — широкую, сильную, тёплую. С его помощью она встала, но, сделав пару шагов, снова пошатнулась и опустилась на колени прямо перед ним. Она запрокинула голову, и на её губах расплылась медленная, откровенно похотливая улыбка.

— Какой… восхитительный вид, — прошептала она хрипло, её взгляд скользнул от его лица вниз по телу. — Тебе бы понравилось, если бы я смотрела на тебя вот так? Снизу вверх? — Она подползла ближе, совсем близко. Её глаза, голубые, как море в теплый солнечный день, снова устремились прямо в его лицо. — Или… вот так?

Николас тяжело вздохнул, словно борясь с физической болью. Он отступил на шаг и наклонился, намереваясь просто поднять её, увести, посадить в машину и отвезти к Джулиану. Пусть он с ней возится. Но её пальцы молниеносно вцепились в воротник его футболки, и прежде чем он успел среагировать, её губы обрушились на его.

Это был не поцелуй. Это было нападение. Ее руки отпустили футболку, и пальцы вцепились в его волосы, слегка оттягивая голову назад, требуя больше. Барнс невольно издал глухой стон — звук чистой, животной слабости. И тут же, собрав всю силу воли в кулак, резко отстранился, разорвав поцелуй.

— Мы не можем…

— Твоё благородство сводит меня с ума, — прошептала она. Тонкие пальцы потянулись к пуговицам на её шёлковой рубашке. Пара секунд, и его взгляду предстало то, что он так часто представлял по ночам.

Ник ощутил, как у него перехватывает дыхание. Горло пересохло. Его взгляд, предательский и неконтролируемый, сам скользнул по обнажённой коже, задерживаясь на изгибе ключицы, на тени между грудями, на тонкой талии. Она была совершенна. И абсолютно беззащитна.

— А что, если мне сейчас нужен не рыцарь, — выдохнула она. — Мне нужен обычный мужчина. Грубый. Необузданный. Тот, кто не будет думать о завтра…

Борьба внутри него достигла предела.

— Я знаю, ты хочешь, Нико. Вижу, как ты смотришь. Позволь мне… — её рука потянулась к его паху.

Николас резко отвернулся, уставившись в стену, как в последний оплот рассудка. Каждая клетка его тела кричала, требовала взять её здесь и сейчас, прижать к столу, заставить забыть свое же имя. Но в голове, сквозь этот рёв, пробивался холодный, чёткий голос: Она пьяна. Она в отчаянии. Завтра она проснётся с головной болью и стыдом, который съест её изнутри. И возненавидит тебя.

— Хочешь, чтобы я умоляла? — её горячее дыхание обожгло кожу его спины даже через ткань футболки. Её пальцы скользнули по его позвоночнику.

Это было последней каплей.

Он резко развернулся. В одно движение его руки обхватили её талию, подняв с такой лёгкостью, что у неё вырвался вздох удивления. Он приподнял её, и её ноги инстинктивно обвили его торс, притягивая к себе. Их лица оказались на одном уровне.

— Я хочу тебя, — прошептал он в её кожу, и его голос дрожал от подавленной страсти. — Ты не представляешь, как сильно. С самого первого дня.

Его губы прикоснулись к её шее, к тому месту, где пульсировала артерия. Поцелуй был горячим. Он прикусил кожу за ушком, потом мочку, а потом впился в ее губы. Тело Эммы выгнулось, руки обвили его шею. Ладонь Ника сжала ее ягодицу. Он чувствовал, как трепещет её тело в его руках, как отвечает на его прикосновение. Это было бы так просто — сделать следующий шаг. Стереть всё. Но именно в этот миг он осторожно, медленно опустил её на ноги, снова создав между ними дистанцию, и отступил на шаг.

— Я очень сильно хочу тебя. Но не так, — сказал он твёрдо, глядя прямо на неё. — Ты пьяна. Тебе больно. И это не ты. Завтра ты проснешься, вспомнишь, что произошло... и будешь проклинать и себя, и меня. Я не хочу этого.

Его руки дрожали, и он попытался спрятать их в карманах.

— Мы можем продолжить… когда ты будешь трезва. Если ты всё ещё… этого захочешь.

Пощёчина прозвучала негромко, но была обжигающе резкой. Она не была сильной, но вернула их обоих в реальность с ледяной ясностью.

Эмма, казалось, отрезвела в одно мгновение. Её лицо, секунду назад пылавшее страстью, теперь пылало от стыда — за собственное поведение, за свою наготу, за его отказ, который она, в своём состоянии, восприняла как наивысшее унижение.

Она, не глядя на него, кое-как запахнула рубашку, пальцы плохо слушались, путаясь в пуговицах и отверстиях для них. Потом подняла на него взгляд — последний. В её глазах, широко распахнутых, читался шок, а затем — накатывающая волна леденящего, всепоглощающего ужаса. И ненависти. К самой себе.

Затем Эмма резко развернулась и почти выбежала из кабинета, хлопнув дверью с такой силой, что стекло в оконной раме задребезжало.

Николас остался один. Щека пылала. В комнате пахло её яблочным гелем, виски и горем. Он медленно поднял руку, прикоснулся к месту удара, потом к губам, а потом просто опустился в кресло, зарываясь пальцами в своих густых волосах.

Глава 20

Утро застало кабинет в безупречном порядке — будто вчерашнего вечера и не было вовсе. Контракты, аккуратно расставленные по алфавиту. Фотографии в рамках, выровненные с геометрической точностью. Даже полупустая бутылка виски, валявшаяся вчера под столом, теперь целомудренно покоилась в глубине ящика.

Эмма опустилась на стул, сжимая в пальцах третью за утро чашку кофе. Горечь напитка не могла перебить вкус стыда — едкий, обжигающий, въевшийся в самое нёбо.

Работа стала её убежищем — цифры, отчёты, бесконечные бумаги. Каждый новый документ был как песчинка, которой она пыталась засыпать воспоминания. О том, как её пальцы запутались в его волосах. О том, как губы нашли его шею. О том, как она...

Она не выходила из кабинета весь день.

«Завтра ты проснешься, вспомнишь, что произошло... и будешь проклинать и себя, и меня.»

Слова Ника, произнесённые с леденящей ясностью, отдавались в ушах. Он был прав. Каждое слово. Она проклинала. Себя — за ту жалкую, пьяную истерику, за этот унизительный спектакль с раздеванием, за ту пощёчину, которую она дала человеку, который просто... пытался её спасти от неё самой. Его — за то, что он оказался сильнее её в тот момент. За его благородство, которое в очередной раз подчеркнуло и без того бросавшуюся в глаза разницу между ним и Джереми...

«Я очень сильно хочу тебя. Но не так».

Она сглотнула комок, подступивший к горлу. Что было хуже — его отказ или осознание того, что он был прав?

На столе завибрировал телефон.

На экране горело имя «Джулиан». Эмма зажмурилась. Ей совсем не хотелось разговаривать с братом. Они с Нико наверняка все обсудили...

Она проигнорировала вызов и уставилась в монитор, пытаясь вникнуть в условия контракта потенциального спонсора. Буквы плыли перед глазами. Мысли упрямо возвращались к Нику. К тому, как он говорил о своих чувствах в раздевалке в тот вечер. И вчера.

За окном уже сгустились сумерки. Тренировочный комплекс, днём оглашаемый грохотом мячей и криками игроков, теперь пребывал в немом оцепенении. В здании, казалось, не осталось ни души — только она, одинокое тиканье часов на стене и неотвязные призраки вчерашнего вечера.

Эмма торопливо разложила бумаги, сунула телефон в сумку и бросилась прочь из кабинета, желая только одного — как можно быстрее оказаться дома, выпить вина и забыться долгим сном. Спускаясь по лестнице, она заметила полоску света, призрачно мерцающую из-под двери в самом конце коридора.

Что-то внутри ёкнуло — предчувствие или остатки разума, — но ноги уже несли её вперёд сами.

Шаг.

Еще один.

Не раздумывая, словно движимая глупым, необъяснимым любопытством, она толкнула дверь — и замерла на пороге.

Ник.

Босой, с мокрыми от душа волосами, тёмные пряди которых липли ко лбу и вискам. На нём не было ничего, кроме белого полотенца, наспех обёрнутого вокруг бёдер. Капли воды медленно стекали по рельефному прессу, прокладывая влажные тропинки и исчезая под махровой тканью. Эмма почувствовала, как у неё перехватило дыхание.

— Чёрт… — пробормотал он, инстинктивно потянувшись к футболке, висевшей на крючке. Но было поздно — она уже разглядела.

Под сердцем, на смуглой коже, чётко выделялись латинские слова, выведенные изящным шрифтом: «Sine cera».

— «Без воска»? — тихо, почти шёпотом произнесла Эмма — её взгляд прилип к его торсу. — Что это значит?

Ник натянул футболку, скрыв от взгляда и татуировку, и рельеф мышц. Движение было резким, почти грубым.

— Попробуй произнести по-английски, — бросил он, не глядя на неё.

Эмма на секунду задумалась, мысленно складывая звуки.

— Sincere… — выдохнула она. — Искренне.

Уголок его губ дрогнул — не улыбка, всего лишь ее тень.

— Садись, пять, — произнёс он без всякой радости.

Эмма сделала шаг вперёд, ощущая, как пол под ногами будто стал зыбким.

— Я… пришла поговорить. О вчерашнем…

— Правда? — Ник перебил её, наконец встретив ее взгляд. — Ты хотела поговорить? А то мне уже начало казаться, что ты избегаешь меня. Долго собиралась делать вид, что меня не существует? Я весь день караулил...

— А долго ты собирался караулить? — парировала она, и в её голосе зазвенела знакомая, защитная колкость. — Я, между прочим, весь день делала вид, что ты...

В полумраке раздевалки, нарушаемом лишь тусклым светом из душевой, раздался его смех. Низкий, хрипловатый, лишённый былой язвительности — почти что естественный.

— Целый день проторчала в своём кабинете только для того, чтобы не пришлось смотреть мне в глаза, но сама пришла сюда? — спросил он, наклоняясь, чтобы поднять кроссовки.

— Да, — выдохнула Эмма.

— И…? — Нико плюхнулся на скамейку. В темноте его глаза казались почти чёрными.

— Больше ничего. Перебирала бумаги. Думала.

— Ясно, — протянул он, и в его голосе прозвучала неподдельная, глупая разочарованность, будто он ждал какого-то другого, невозможного ответа.

— А что ты хотел услышать? — голос Эммы дрогнул, выдав накопившееся напряжение. — Что я оступилась? Что мой бывший, оказывается, давно и с удовольствием изменял мне с моей же подругой? Что я, узнав об этом, напилась до состояния немого ужаса и… и кинулась на первого встречного, как последняя…

— Вот как? — Барнс резко выпрямился, и его тень, огромная и угловатая, метнулась по стене. — Первый встречный… Значит, для тебя я всего лишь случайный прохожий на этом великом пути твоего жизненного краха? Удобная теория. Очень облегчает совесть.

— Да. Нет. Не знаю! — она сжала кулаки, чувствуя, как её заносит в водоворот противоречивых эмоций. — Не пойми меня неправильно. Посмотри на себя, Боже правый… ты умный, ты… чертовски сексуальный, мужественный, харизматичный до ужаса... И по тебе, должно быть, сохнет куча девочек-фанаток. Но я никогда не смотрела на тебя… так. Ты был всегда. Ты — лучший друг моего брата.

— Ага, непреодолимое препятствие, — фыркнул он, и в этом звуке слышалось горькое прозрение. — Стандартное «дело не в тебе, дело во мне». Вот только, Эмма, я не рыцарь на белом коне. И плевать я хотел на нежные чувства поклонниц. Я упрямый, чёрствый и до невозможности терпеливый. И так уж вышло, что я хочу ТЕБЯ.

— Ты… невыносимо самодовольный нахал! — вырвалось у Эммы, но в голосе было больше растерянности, чем гнева.

— Меня называли и похуже, — губы Ника медленно растянулись в широкой, дерзкой, почти хищной улыбке. — Но слышать это от тебя мне даже нравится. Повторишь?

— Как же ты сейчас меня бесишь! Ненавижу, когда ты...

— Прекрасно. Ненависть — это хоть что-то. Это уже не равнодушие. Сама знаешь — от любви до ненависти...

И вдруг Эмма рассмеялась. Звонко, срывающимся, немного истеричным смехом, который гулко отразился от стен и почти сразу затих, стоило ей увидеть выражения лица Ника.

— Тебе не кажется, что всё это до жути комично? — выдохнула она, смахивая с ресниц предательскую влагу. — Мы тут стоим. Уставшие, взвинченные, выясняем отношения, спорим, как герои дешевого подросткового романа.

— О да, — пробурчал Николас, хватаясь за свою спортивную сумку. — Комедия года. Смешно до колик. Животики надорвешь.

— Мы препираемся, как старая супружеская пара после двадцати лет брака. Это похоже на очень плохой ситком с зашкаливающим уровнем абсурда и низким рейтингом.

Ник молча отвернулся, качая головой и с силой закидывая в сумку последние вещи. Его спина, широкая и напряжённая, была теперь обращена к ней.

— Лица твоего я не вижу, — тихо сказала Эмма, — но спина… твоя спина весьма красноречива.

— И что же она говорит?

— Что мне не мешало бы извиниться... И я с ней, кажется, солидарна.

— Я, конечно, не эксперт, — сказал он, наконец захлопывая шкафчик с таким звонким ударом, что она вздрогнула. — Но, по-моему, когда пытаются извиниться, говорят что-то вроде «прости». Без предварительных тирад.

— Прости, — прошептала она, пожимая плечами в беспомощном жесте.

— Знаешь что? А не засунуть ли тебе это твое «прости» в твою прелестную, высокомерную задницу? Вместе со всеми этими умными объяснениями о том, что я всего лишь «друг твоего брата», и что ты «никогда не смотрела на меня так». Меня просто вымораживает то, что ты смеешься мне в лицо в тот момент, когда я говорю о чувствах... а потом говоришь «прости», словно не высмеяла меня минуту назад.

— Нико, ты же не можешь...

— Да. Могу!

Он двинулся к выходу, его фигура заполнила дверной проём.

— Ты невыносим, Барнс! — крикнула Эмма ему в спину.

— Подай на меня в суд!

И он исчез в темноте коридора, оставив её одну в раздевалке, полной запаха кофейного геля для душа и отголосков ее собственных слов.

Глава 21

Тишину спальни разорвал резкий звук уведомления. Эмма простонала, не раскрывая глаз, и смахнула пальцем всплывшее сообщение, будто отмахиваясь от назойливой мухи. Кому в здравом уме придет в голову писать сообщения в такой безбожно поздний час?

Её рука, тянувшаяся к телефону, чтобы заглушить назойливый прибор, замерла в воздухе — аппарат снова заголосил, на этот раз разрывая покой не одиночным уведомлением, а целой серией звуков.

Она с трудом разлепила веки. На ослепительно ярком экране горело короткое: Нико.

Мысль, тяжёлая и липкая, как дурной сон, протаранила сознание: Он же сегодня должен был встретить Вальди в аэропорту и отвезти в загородный дом Джулиана…

Что могло случиться?

Три часа семь минут.

Она поднесла трубку к уху.

Голос, прозвучавший в ответ, принадлежал не Нику.

Эмма мгновенно села на кровати, спальня поплыла перед глазами, а потом встала на место, обретя кристальную, почти болезненную чёткость.

— Доброй ночи! — прогремел в трубке густой, неуместно бодрый баритон. — Это мисс Эмма?

— Кто… да, это я, — её собственный голос прозвучал хрипло от сна.

— Отлично! Меня зовут Джек, я бармен в баре «Ковчег». У меня тут сидит ваш друг. Скажем так, он уже довольно давно перестал напоминать человека, уверенно держащего вертикальное положение.

— И… при чём здесь я?

— Последние часа два он посвятил себя исключительно тому, чтобы объяснять одному очень терпеливому итальянскому джентльмену, что́ именно представляет из себя некая девушка по имени Эмма, — бармен сделал паузу, давая ей осознать масштаб катастрофы. — Детали опущу из соображений приличия. Но логика подсказала мне, что звонок должен получить именно адресат этих… э… хвалебных од.

Итальянец. Вальди. Значит, он с ним. В голове что-то щёлкнуло, соединив точки в единую, безрадостную картину.

— Я собираюсь закрываться. Если вы не появитесь здесь и не заберёте эту интернациональную делегацию в течение часа, — продолжил Джек без тени угрозы, просто констатируя факт, — мне придётся вызвать полицию. Наш бар — не приют для благородных рыцарей, пусть даже и слегка подзабывших кодекс чести.

— Я буду через полчаса, — отрезала Эмма, уже спуская ноги с кровати.

Ровно через двадцать восемь минут её красная Tesla, бесшумно, как призрак, причалила к почти пустой парковке у «Ковчега». Заведение снаружи выглядело вполне респектабельно — никаких разбитых стёкол или шумных толп, только неоновая вывеска, мерцающая в темноте.

Эмма, заглушив двигатель, на секунду позволила себе слабую надежду: может, всё не так страшно? Сделав глубокий вдох, она открыла дверь и ступила в царство последствий.

Воздух внутри был тёплым, спёртым и густым. Он пах старым деревом, прокисшим пивом и чем-то сладковато-едким — то ли дешевыми духами, то ли ароматизатором. За стойкой невозмутимый бармен с тряпкой в руках натирал бокалы с сосредоточенностью хирурга.

Их она заметила сразу. Карло Вальди, поджарый, с проседью на висках, восседал на барном стуле, как на троне, негромко, но душевно напевая «Bella Ciao» и размахивая рукой, видимо, иллюстрируя какую-то тактическую схему. А рядом…

Рядом был Ник.

Он сидел, сгорбившись, подпирая голову ладонью. Другая рука медленно вращала жестяную банку из-под колы. Его обычно уложенные волосы сейчас беспорядочными прядями падали на лоб.

Он был весьма пьян.

Насквозь пропитан алкогольной тяжестью, горечью и яростью, которая висела вокруг него почти осязаемым облаком. И при всём этом — чёрт возьми — он выглядел опасно, первобытно привлекательно.

— Николас.

Барнс поднял голову. Движение было медленным, словно давалось ему с трудом. Потребовалось несколько секунд, чтобы сознание пробилось сквозь алкогольный туман и выдало опознание.

— Эмма? — его голос был низким, хриплым. И очень соблазнительным.

— Ты не хочешь объяснить, что происходит? — её тон был ровным.

— Я… — он попытался что-то сказать, но мысль, видимо, потерялась среди тысячи других.

— А вы, должно быть, та самая Эмма, о которой он без умолку трещал? — вмешался бармен, поставив на стойку очередной сияющий бокал. Он ухмыльнулся. — Клянусь, если бы мне платили по монете каждый раз, как он упоминал ваше имя в разговоре с этим импозантным синьором, я бы уже выкупил это заведение у хозяина.

Эмма сдержанно, чисто формально растянула губы в подобии улыбки и снова обрушила взгляд на Ника.

— Твоя задача была предельно ясна: ты должен был встретить его в аэропорту, а потом отвезти в загородный дом Джулиана. Точка. Где в этом плане фигурирует бар в три часа ночи?

— Я и отвёз, — Барнс пожал плечами, — отвез. Все пункты выполнил.

— И каким образом вы оба оказались здесь?

— Он захотел выпить. Мы давно не виделись. Решили… что у нас есть повод пообщаться в неформальной обстановке. — Он махнул рукой. — Получился небольшой тур по заведениям.

— Просто великолепно, Николас. Блестяще. Джулиан будет в восторге.

— Ты злишься на меня, cara[1]? — в его голосе внезапно проскользнула та самая опасная нотка.

Эмма не успела ответить. Он резко, с неожиданной для такого состояния ловкостью поднялся. Пошатнулся, но не упал, а словно пружина, выпрямился перед ней. Его рука, сильная и неумолимая, обвила её талию. Жест был грубым, лишённым намёка на галантность, полным глухой, животной потребности.

— Всё, сворачиваемся, конец программы, — твёрдо, почти отчеканивая слова, сказала девушка. — Я отвезу вас. По домам. Сейчас же.

С другой стороны стойки донёсся спокойный, слегка усталый голос Вальди:

— Nicolò, comportati bene. Lui è un idiota... ma ha un buon cuore[1]. — А затем, чуть громче, уже ей, с лёгкой, почти извиняющейся интонацией. — Scusi, signorina[2].

Извинения, прозвучавшие на совершенном итальянском, лишь подчеркнули сюрреалистичность всей сцены. Эмма кивнула в сторону Вальди, не в силах подобрать правильных слов, и, преодолевая сопротивление руки на своей талии, решительно развернула Ника к выходу.

В салоне красной Tesla пахло кожей, дорогим табаком от одежды Вальди и виски.

Карло, сидящий на заднем сиденье, напевал под нос итальянские мотивы, время от времени бросая лукавые взгляды на Ника, который мрачно смотрел в окно, опираясь головой о холодное стекло. Весь его вид излучал сосредоточенность, будто в отсветах фонарей он пытался разгадать ребус собственной жизни.

— Ты останешься в доме Джулиана? — спросила Эмма, разбивая тягостное молчание.

— Нет, — отозвался Ник, не отрываясь от окна. Голос его был приглушённым, лишённым интонаций. — Высади где-нибудь по пути. Вызову такси.

— Не говори глупостей, — в её тоне прозвучала усталая решимость. — Я довезу тебя до дома. Но завтра утром…

— Даже думать не хочу, — перебил он, наконец повернув голову. Его глаза в полутьме казались бездонными и пустыми.

— …тебе будет мучительно стыдно, — закончила она мысль.

— Уже стыдно, — тихо признался он и снова отвернулся к стеклу.

Вальди сокрушённо поднял глаза к потолку салона и продолжил своё бормотание — теперь в нём явственно прослушивалось что-то о «прекрасных и неумолимых синьоринах». Пальцы Ника, длинные и сильные, отстукивали на подлокотнике нервный, бессвязный ритм.

Когда машина замерла у ворот загородного дома Джулиана, Вальди не торопился выходить. Он обернулся к Эмме, его лицо в полутьме казалось высеченным из старого дерева.

— Вы уверены, что справитесь с ним в одиночку, cara[1]? — спросил он с мягким, певучим акцентом, кивнув в сторону Ника.

— Я не собираюсь с ним «справляться», — парировала Эмма. — Я просто отвезу его домой и прослежу, чтобы он не убился по пути до квартиры. И всё.

Вальди вздохнул, поправил пиджак и, прежде чем закрыть дверь, наклонился к окну

— Buona fortuna[1]. Вам понадобится удача.

Эмма ответила ему ничего не значащей улыбкой. Переключила передачу, и машина снова понеслась в ночь, теперь уже к современному, строгому комплексу, где жил Барнс. Оставшийся путь они проделали в полной, оглушительной тишине, будто договорившись не тревожить словами и без того хрупкое перемирие.

Машина замерла у подъезда. Эмма выключила двигатель, и тишина, хлынувшая в салон, оказалась ещё громче. Она вышла, обошла машину и распахнула пассажирскую дверь.

— Сам дойду, — проворчал он, не двигаясь с места.

— Ещё бы, — отозвалась она, — я уже имела удовольствие наблюдать твою уверенную походку. Она произвела на меня неизгладимое впечатление. Давай, вставай.

Нико поднялся с трудом, и путь от машины до двери его квартиры превратился в немую, комично-трагическую пантомиму. Он то опирался на её плечо всем весом, то вдруг отталкивался, пытаясь идти самостоятельно. Эмма шла рядом, стиснув зубы, мысленно уже заворачиваясь в одеяло в своей постели и вычёркивая эту ночь из памяти.

Металлический ключ никак не желал попадать в замочную скважину, и от этого абсурдного действия Ник вдруг тихо, сдавленно рассмеялся. Этот звук — горький, безрадостный — окончательно вывел Эмму из себя, но бросить его в таком состоянии она не могла.

Последней каплей, переполнившей чашу её терпения, стала его детская, почти капризная выходка.

Оказавшись, наконец, в гостиной, он грузно плюхнулся на большой диван и, запрокинув голову, уставился на неё мутным взглядом.

— Помоги раздеться.

— Иди спать, Барнс. Просто иди в свою комнату и ложись в постель.

— Как официально, — в его голосе прозвучала знакомая, едкая насмешка. — Обычно ты зовёшь меня Нико. Мне это нравится, кстати. Ещё — Ник. Или — полным именем, Николас, когда готова прибить. Только не «Никки», ладно? Это мы навсегда вычёркиваем.

— Нико, — произнесла она, пытаясь собрать последние крохи терпения, — пожалуйста.

Он поднялся, сделав это с неожиданной резкостью, и в два шага оказался перед ней. Слишком близко.

— Ты же должна проконтролировать процесс, — заявил он с показной серьёзностью. — Чтобы я по дороге к кровати не свернул себе шею. Это твоя гражданская ответственность.

Эмма зажмурилась на секунду, собрала всю волю в кулак и, взяв его за локоть, решительно двинулась вглубь квартиры, в сторону едва угадывающейся в темноте двери спальни.

— О, Господи, — тихо выдохнула она. — Ладно. Идём уже.

Каждый его шаг был ненадёжен, каждое её движение — выверено и осторожно. Она толкнула дверь спальни и увидела перед собой силуэт очень большой кровати, на которой было бесконечно много подушек.

— Вот. Финишная прямая. Справишься сам.

Но он не пошел. Не двинулся с места, застыв в дверном проёме, словно закупорив его собой. Его рука, мягкая и тёплая, несмотря на всё, обхватила её запястье. Не грубо, но и не давая уйти.

— Что? — вырвалось у неё.

Он не ответил. Ответом стало движение — не порывистое, а медленное.

Ник развернул её, прижал спиной к прохладной стене у двери. Исчезла последняя дистанция. Исчезло пространство для манёвра.

И тогда его губы нашли её.

Жажда, годами томившаяся за семью замками, вырвалась наружу — дикая, не сдерживаемая теперь ничем. В нём не было нежности, не было вопроса. Был только голод. Мир, со всеми его проблемами, договорами, обидами и утренними последствиями, перестал существовать. Осталась только эта точка соприкосновения, где грань между неловкостью и желанием истончилась до предела и исчезла.

И через мгновение — она ответила.

Её тело откликнулось прежде, чем ум успел сформулировать протест. Её рука, которая сначала собиралась оттолкнуть его, вместо этого неуверенно легла ему на грудь, не то чтобы обнимая, а просто находя точку опоры в этом внезапно потерявшем равновесие мире.

Её губы приоткрылись под натиском его губ. Поцелуй изменился, стал глубже, отчаяннее.

Забыв всё, кроме тепла его губ, стука сердца под её ладонью и оглушительного гула в собственных ушах, Эмма прижалась к Нику.

Николас, ощутив эту капитуляцию, эту отдачу, выдохнул что-то нечленораздельное — звук между стоном и ликованием. В одно движение, не разрывая поцелуя, он подхватил её, и её ноги сами собой обвили его талию, а руки вцепились в мощные плечи. Он понёс её через темноту комнаты — уже почти не шатаясь, не спотыкаясь, с уверенной силой, будто нёс долгожданную награду, — и опустил на холодную простыню.

Его губы оторвались от её рта, переместились на шею, на ключицу, оставляя влажные, обжигающие следы. Дыхание его было прерывистым, горячим.

— Только скажи слово, — прошептал он в кожу у её уха, и голос его был хриплым, полным внутренней борьбы, — только одно слово… и я остановлюсь. Я… — поцелуй под челюстью, — не стану… — ещё один, над ключицей, — ничего требовать. Не хочу, чтобы ты потом пожалела...

В его словах сквозь страсть пробивалась последняя трещина рассудка, последняя попытка дать ей выбор — выбор, который она уже сделала всем своим существом.

Эмма запрокинула голову, позволив губам исследовать её кожу, и её собственный голос, когда он прозвучал, показался ей чужим — низким, хриплым от желания, лишённым всех прежних сомнений.

— Продолжай, — выдохнула она. И, словно удивляясь сама себе, ощущая лёгкий, пьянящий шок от собственной прямоты, добавила. — Я хочу тебя. Не как друга брата. Не как спасителя. Просто тебя. Хочу почувствовать тебя внутри.

Этих слов оказалось достаточно. В них не было места сомнению, жалости или игре. В них была только чистая, животная потребность.

Он оторвался от неё лишь на мгновение, ровно настолько, чтобы в одном стремительном движении сбросить футболку. Эмма прикусила нижнюю губу, и её взгляд, против воли, прилип к его торсу. Рельеф его пресса, широкие плечи, узкая талия — скульптура силы, сейчас полностью выставленная напоказ.

— Боже… как же ты великолепен, — сорвалось у неё шёпотом, и она тут же ощутила жар, разливающийся по щекам. Осознание, что она сказала это вслух, было почти болезненным.

Ник рассмеялся — звук вышел низким, грудным, вибрирующим где-то глубоко внутри него, и эта вибрация отозвалась странным трепетом где-то под её рёбрами.

— А ты, — прошептал он, его пальцы нашли пуговицы её рубашки, — само совершенство. В каждой детали.

Он расстегнул её медленно, не сводя с неё глаз, и помог скинуть ткань с плеч. Отстранился, чтобы посмотреть. Его взгляд, тяжёлый и обжигающе внимательный, скользил по её коже, и под этим взглядом она чувствовала себя одновременно уязвимой и невероятно желанной. Пальцы коснулись её плеч, провели по ключицам, и затем медленно, с едва заметной дрожью, спустились к застёжке бюстгальтера. Он замер, и его дыхание, ровное и шумное, на секунду прервалось.

— Dio mio[1]… — вырвалось у него, когда тонкая ткань упала, открывая её грудь.

Он наклонился, и его губы, горячие и влажные, коснулись впадинки у основания её горла, затем медленно поползли вниз, к поднимающейся груди. Его язык обвёл тугой, набухший сосок, и Эмма резко вдохнула, её пальцы вцепились в его волосы. В то же время его свободная рука расстегнула пуговицу на её джинсах, потянула за молнию.

— Ник… — её голос сорвался, когда он взял сосок в рот, лаская его кончиком языка с такой сосредоточенной нежностью, будто изучал на вкус.

Его пальцы, уже освободившие её от джинсов, скользнули ниже, к краю тонких кружевных трусиков. Эмма инстинктивно сжала бёдра, её тело на мгновение напряглось в последнем, чисто рефлекторном порыве самосохранения.

— Расслабься, — он приподнял голову, и в его глазах, горящих в полумраке, было такое желание, что она затряслась от одного его взгляда, — я не сделаю ничего, чего ты по-настоящему не захочешь.

Ник медленно, с почти болезненной чуткостью, стянул с неё последнюю преграду. Опустился перед ней на колени на ковёр, и его пальцы провели по внутренней стороне её бёдер. Она вздрогнула, и мурашки пробежали по её коже.

— Позволь мне… — его голос был хриплым от желания.

И затем его губы коснулись её кожи в самом интимном месте, и мир для Эммы перевернулся, съежился до этой единственной точки всепоглощающего ощущения.

Его язык был настойчивым и в то же время бесконечно искусным. Он не просто ласкал — он находил скрытые очаги чувствительности, играл с ними, заставляя волны наслаждения накатывать одна за другой, всё выше и сильнее. Она вцепилась в простыни, её спина выгнулась дугой, а из горла вырывались сдавленные стоны, в которых то и дело звучало его имя.

Когда Ник поднялся через несколько минут — а ей показалось, что прошла целая вечность, — её глаза были затуманены, полны немой мольбы и полного подчинения ощущениям.

И он не заставил ждать. Его губы проложили путь обратно вверх, оставляя влажные поцелуи на коже бедра, на плоском животе прямо у пупка, под ребрами, слева. Не прерывая поцелуев, он протянул руку к прикроватной тумбочке, нащупывая в ящике знакомую квадратную упаковку. Но её рука легла на его запястье, останавливая.

— Я… пью таблетки, — выдохнула Эмма, едва находя в себе силы говорить. — Долгое время.

Николас замер, его взгляд встретился с её, и в его глазах что-то пронеслось — облегчение, тёмная радость, ещё большая глубина желания. Он кивнул, один раз, коротко.

Пара секунд, и их тела слились в едином порыве. Эмма ощутила, как всё внутри неё сжимается, принимая его, отдаваясь целиком.

Он двигался сначала с почти невыносимой медлительностью, выстраивая ритм, изучая каждую её реакцию — вздох, стон, судорожное движение бёдер. Потом сменил угол, и она взвизгнула, когда новая, более острая волна удовольствия пронзила её. Её ногти впились в его спину, оставляя на коже следы, которые завтра станут напоминанием об этом мгновении. Когда её тело начало содрогаться в первых спазмах надвигающейся разрядки, он остановился, выдержав паузу и заставляя Эмму стонать от неудовлетворенности.