Читать онлайн Фёдор Достоевский. Идиот. Рецензия бесплатно

Глава 1

Да, я отважился. Мало прочитать, записать в подробностях, каково мне это далось.

С первых страниц бросается в глаза детальное портретирование персонажей. Современному читателю с подобным приходится сталкиваться разве что в детективах, в особенности, в тех из них, что посвящены т.н. профайлерам – они, правда больше психологические портреты составляют, но внешние данные чрезвычайно важны.

Признаться, читая первую страницу романа Идиот, я невольно чувствую себя таким профайлером. Слишком уж необычно сейчас читать портрет, написанный буквами, а не маслом или, там, пастелью. Необычно, а значит неспроста – говорит мне подсознание, и я пытаюсь и впрямь проникнуть сквозь эти роскошные детали внешности, чтобы постичь, какие же внутренности психического толка автор намеревается донести.

Похоже, это будет крайне медленное чтение. А мы никуда и не торопимся. Не удержусь, чтобы не процитировать:

"Но генерал никогда не роптал впоследствии на свой ранний брак, никогда не третировал его как увлечение нерасчетливой юности и супругу свою до того уважал и до того иногда боялся ее, что даже любил."

Полагаю, это тоже можно считать портретированием. Автор не ограничивается чисто внешними характеристиками. Вот это: "до того уважал и до того иногда боялся её, что даже любил" – насколько ёмко и, наверное, пронзительно. При том отнюдь не мило, видимо, но прямо хорошо!

Обращает на себя внимание, конечно, искренность Князя Мышкина. Можно даже ее назвать болезненной. Впрочем, в его облике и сопутствующих определениях почти всё можно было бы считать болезненным. Но искренность явно выпирала.

Потому как он не только свою речь строит соответствующим образом, демонстрируя полную открытость собеседнику. Помимо этого он и помогает собеседнику, способствуя искренности, которой тот вовсе не стремится проявлять. Трактует недомолвки и перефразирует реплики в сторону большей откровенности, однако, утаиваемой по той или иной причине.

Сегодня отдельные приверженцы психологии, а может и просто злые языки, сказали бы, что князь нарушает личные границы. Смешно, да?

Современникам Достоевского такое вряд ли могло прийти в голову. Но мы-то с вами, современные люди, не потерпели бы подобного, тем более, от какого-то эпилептика, хоть и князя. Простите, Фёдор Михайлович, мне эту неосторожную усмешку – вырвалось.

Где-то кто-то писал или говорил о неуклюжих фразах Достоевского или даже о косноязычии. По-моему, я начинаю понимать, что имелось в виду.

Я-то к своим немалым уже годам и к примерно такому же стыду не прочитал ни одной книжки Федора Михайловича. Это, если не считать начатое в школе (и брошенное там же) Преступление и наказание. Поэтому мне можно верить. Я абсолютно с чистого листа.

Так вот о странном строении фраз. Можно называть их неуклюжими или вовсе косноязычными. Допускаю, что есть правда и в словах тех, кто говорит об архаичных языковых нормах. Ну бог с ними – я-то читаю сейчас. Что мне до каких-то ушедших норм! Так вот, хочу сказать, что я действительно ощущаю эту странность почти в каждой фразе, особенно сложносоставных и многословных. А таковых, надо заметить, изрядно.

Ну, и должен признать, что получаю от этого какое-то неизъяснимое наслаждение. Тот же эффект присутствует и в авторской речи. Я чувствую, что живший давным-давно человек, но определенно живой до сих пор, вкрадчивым голосом рассказывает мне историю, неловко подбирая слова друг к дружке. Они перекликаются с манерой изъясняться главного героя, собственно , князя Мышкина. Мне представляется это по меньшей мере милым. А вот и цитата (длинная, извините), чтобы проиллюстрировать:

"Так как и сам Тоцкий наблюдал покамест, по некоторым особым обстоятельствам, чрезвычайную осторожность в своих шагах, и только еще сондировал дело, то и родители предложили дочерям на вид только еще самые отдаленные предположения. В ответ на это было получено от них, тоже хоть не совсем определенное, но по крайней мере успокоительное заявление, что старшая, Александра, пожалуй, и не откажется. Это была девушка, хотя и с твердым характером, но добрая, разумная и чрезвычайно уживчивая; могла выйти за Тоцкого даже охотно, и если бы дала слово, то исполнила бы его честно. Блеска она не любила, не только не грозила хлопотами и крутым переворотом, но могла даже усладить и успокоить жизнь. Собой она была очень хороша, хотя и не так эффектна. Что могло быть лучше для Тоцкого?"

В этом фрагменте, на мой взгляд, прекрасно всё! Отчаянное многословие, подчёркивающее деликатность предмета и обстоятельств. Форма вроде бы страстно хочет соответствовать (и да, соответствует!) содержанию. Об этом неловко говорить, вот фразы и неуклюжие. Хотя "даже охотно", по-моему, очаровательно. А "усладить и успокоить жизнь" – просто огонь!

Глава 2

Примечателен монолог князя в первых главах о виденной им (в Лионе) смертной казни. Считается, что в его сочувственном присоединении к состоянию приговоренных нашло отражение пережитое самим автором в те часы, когда он ждал исполнения собственного приговора.

Но я бы хотел обратить внимание на другое.

Во-первых, для человека, пережившего подобное, собственно переживаний в тексте романа крайне мало, а я бы наверное готов был почитать в деталях. Кто знает, возможно без этого приговора у нас бы не было того Достоевского, которого мы знаем (пардон, мне ещё только предстоит).

Но с другой стороны, с чего бы вообще зашёл этот разговор. Напомню контекст. Князь сразу с поезда явился в дом генерала Епанчина с неясной целью, которую он пытается объяснить камердинеру. Неизбежно навлекает на себя подозрения в том, что пришел "просить на бедность" и пускается в ещё более неловкие и неуместные объяснения.

Кстати, сцена этого объяснения просто великолепная. Вся неловкость и неуместность развернута и живая даже теперь.

Так вот, откровения по поводу жестоко убиенных звучат так же в разговоре с камердинером.

Мне, не будучи современником Фёдора Михайловича, сложно судить, насколько невозможна была бы подобная беседа между "нормальным" графом и условным камердинером. Однако, подозреваю, что всех этих прекрасных объяснений просто не состоялось бы.

Но у нас же не обычный граф. Нашему уже в сцене знакомства в вагоне навешивается маркер юродивого. А значит теперь на этот образ – святого, ну и идиота, в обывательском представлении будут работать многие детали и сюжетные линии.

Ох, тут так много надо сказать – затрудняюсь, с чего начать. Ну во первых, о правилах. Правила устанавливаются честно, то есть в самом начале. Кто назначает князя юродивым? – Правильно, Рогожин. По чьей воле? Ну, конечно, по воле автора. Автор считает, что он таким образом ни при чем, дескать, собеседники сами определили за разговорчиком. Но мы-то, Федор Михайлович, опосля девятнадцатого века пожили уже. Познакомились с разными приемчиками. Значит ждём их, таких же и дальше. А они последуют. Уже последовали.

Уже в доме генерала Епанчина, когда Иволгин допытывается у Князя о возможности составить партию Настасье Филипповне:

" – Я не могу жениться ни на ком, я нездоров, – сказал князь.

– А Рогожин женился бы? Как вы думаете?

– Да что же, жениться, я думаю, и завтра же можно; женился бы, а чрез неделю, пожалуй, и зарезал бы ее.

Только что выговорил это князь, Ганя вдруг так вздрогнул, что князь чуть не вскрикнул."

Михалыч, ну зачем ты так со мной? Я же только читать начал, а ты интригу палишь!

Меня конечно сильно расстроила предыстория взаимоотношений Тоцкого и Настасьи Филипповны и объяснения их. Ну сколько текста и всё буквально в пересказе. Учитывая, насколько шикарно автору удаются тоньчайшие оттенки в диалогах, я очень бы хотел, желал даже, всю эту историю, да прямой речью. Пересказ, впрочем, неплох, но мне все равно кажется, что у меня украли.

Фёдор Михайлович, наверное, не был знаком с правилом show don't tell – Чехов и Генри Джеймс были несколько моложе. Ладно, будем любить его тогда не за это.

По завершении четырех глав первой части могу с радостью признаться, что текст сам по себе при всех оговорках, сделанных ранее, мне крайне приятен и даже симпатичен.

А вот и ответ на мою просьбу подробностей о казни. В разговоре с генеральшей и дочерьми – здесь прямо поток откровений. Тогда точно не было термина автофикшн. Да и он здесь замаскирован под речь не вполне здорового персонажа. Но для читателя – уж для меня по крайней мере – за всеми переживаниями приговоренного к казни через "расстреляние" маячит пульсирующим титром: основано на реальных событиях. И меня здесь, прошу прощения, накрывает до слёз. Наверное, лишним будет напоминать, что в пространстве нарратива князь видел и сопереживал приговоренному к казни на гильотине. А к "расстрелянию" в ряду Петрашевцев 22 декабря 1849 года был приговорен сам Достоевский. Ну а в 1867 году он начал Идиота.

А расстреляние, тем не менее, тоже звучит в похожем контексте – что пережил человек, которому заменили в последний момент казнь на каторгу.

Между тем святейший образ князя приобретает всё более радикальные черты. Радикальной святости, разумеется. И всё это во время беседы, немыслимой содержательно и по форме с генеральшей Епанчиной (в девичестве Мышкиной) и тремя её дочерьми. Сказал бы, что Фёдор наш Махайлович, конечно, лихо разговоры закручивает между едва знакомыми людьми. Но при всём они отлично срежиссированы и их интересно читать. Со святостью хотя, мне кажется, несколько перегибает тов. Достоевский. Эпизод с Марией, над которой князь, будучи на излечении в Швейцарии, взял своего рода опеку вместе с образумленными им же ребятишками. Он рассчитан, видимо, на самого набожного читателя – для него как дважды два: где Мария, там и Иисус. Прошу прощения, если слишком цинично для кого-то звучит. По мне, можно было бы и не так густо этот бутерброд намазывать. Уже ведь ясно, что герой кристаллен.

А вот по поводу доверительности между едва и случайно увидевшими друг друга людьми в седьмой главе первой части:

" – Да каким же образом, – вдруг обратился он к князю, – каким же образом вы (идиот! – прибавил он про себя), вы вдруг в такой доверенности, два часа после первого знакомства? Как так?"

Обращается к князю – нет, не просто обращается – вопиёт Гаврила Ардалионович Иволгин, он же Ганя.

Конечно, мне крайне неприятен сей персонаж – тут автор тоже очень качественно постарался. Но я, по простоте душевной, готов в этом вопле к нему присоединиться. Мне тоже эта доверительность покоя не даёт. Неужели тогда в Санкт-Петербурге любого юродивого с узелком, назвавшегося князем, готовы были принимать, как дорогого гостя за завтраком, поверять в интимные секреты и прочие оказывать знаки внимания. Милые люди, честное слово!

Я бы пожил в Питере в подобной версии Федора Михайловича, но только, хоть вы меня режьте, не в ноябре!

Глава 3

Примечательная сцена у Иволгиных. Для меня, так вообще поразительная и, наверное, неожиданная. Князь является туда на постой. Следом же приходит Настасья Филипповна, а за ней в эту небольшую квартирку набивается ещё изрядно народа. Выходит довольно массовая сцена, хотя, казалось бы, ничто не предвещало. Я, признаться, даже теряюсь в догадках, зачем потребовалось столь людное "побоище". Хотя происходит довольно много всего, так что, полагаю – автор серьезно экономит пространство повествования – разом расставляет необходимые акценты в отношениях между действующими лицами. Опять же князь выступает в своем уже утвердившемся амплуа – закрывает собой даму от руки негодяя. Замечу, что с самого начала романа персонажи общались как минимум втроём, но, как правило, собеседников было больше – и в вагоне поезда, и в беседе с генеральшей.Да, и сразу после этой шумной сцены – князь уходит к себе в комнату, к нему приходит Коля. Но тут же появляется Варвара, словно автору никак невозможно героев надолго вдвоем оставить. И в самом деле, о чем вдвоем можно разговаривать – скукотища же. Варя отсылает Колю, и тут же "на подмогу" является Ганя. Поразительно – ещё понаблюдаю.Хочу ещё обратить внимание на поведение Варвары и Гаврилы (Гани) после той шумной сцены (хотел "драки" написать). И он, и она неожиданно (для меня) меняют свой вектор – ну, буквально, включают заднюю. У меня в такие моменты прямо ладони чешутся – словно в театре – не могу дождаться, когда уже можно будет аплодировать. Казалось бы, такая малость, но уже, вроде бы, достаточно, чтобы понять – автор не упрощает характеры, а значит дальше нас точно ждёт ещё много прекрасных и счастливых моментов забористого читательского прихода. Но князь, тот со своей рассудительностью и тонкой душевной организацией предстаёт неким сверхчеловеком уже. Человек, проживший в отрыве от родины много лет, увезенный туда ещё подростком, так лихо ориентирующийся и рассуждающий о добродетелях и насупротив, что дурно, что годно. Гаврила чуть ли не исповедуется ему после той "драки". Не рановато ли, Фёдор Михайлович? Как приём, впрочем, мне даже приятно и симпатично. Правдоподобие же к чёрту совсем? – Извините мне мою лексику в присутствии святейшего. Пока прочитано немногим более двадцати процентов. Что же у нас с самой историей, с сюжетом? А, нет, невнимательно читали некоторые. Вот же прямым текстом от лица самой Настасьи Филипповны:"А тут приедет вот этот: месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, – так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь… Рогожин, готов?"

Пока так: Князь Мышкин возвращается с лечения за границей в Санкт Петербург и попадает прямиком в заиеваюшуюся брачную афёру. Хотя, может и не столько аферу, но интригу точно.

Будучи человеком добродетельным и неравнодушным, он не видит для себя возможности находиться в стороне и собирается вмешаться. О его положительных сторонах мы узнаем, впрочем, из его же рассказов о себе, но верим, ибо сей рассказчик, по-видимому, назначен автором в надёжные. А клубок интриги, собственно заворачивается вокруг прекрасной дамы – Настасьи Филипповны Барашковой, которая при всех своих внешних (и внутренних) прелестях имеет историю, не слишком привлекательную для потенциальных претендентов на руку и сердце. Дело в том, что, рано осиротев, она до вполне взрослых лет воспитывалась в доме одного весьма состоятельного и известного господина – Тоцкого Афанасия Ивановича.

Читатели до сих пор не могут договориться, были ли у них в современном предсиавлении интимные отношения, то есть, попросту говоря, секс. Тем не менее для Петербургского общества того времени, похоже, сам этот факт весил не так много, как вся история, которая позволяла распространяться слухам и делала из Настасьи Филипповны совсем нежеланную партию. А теперь Афанасий Иванович надумал жениться, а женится ему возможно никак не меньше, чем на первой красавице СПб. Ну вот хотя бы на одной из дочерей генерала Епанчина Ивана Фёдоровича.

Пересказывать сюжет Идиота, должен признаться, – отдельное удовольствие.

Ну так вот. Однако, девочка повзрослела и уже готова дать отпор. С поправкой на нравы той эпохи, чтобы расстроить предстоящий брак, достаточно угрозы предать огласке.

Да-да, публика крайне лицемерна. Чтобы бросить тень на даму хватит слухов и пересудов, то есть достаточно допустить саму возможность. Но уж если сама особа вознамерится публично признаться, дескать, да, было и тем самым ещё больше опозориться, то вот только тогда и джентльмену не поздоровится.

Посему Афанасий Иванович Тоцкий (растлитель, то есть) рассчитал сперва устроить свадьбу Настасье Филипповне и профинансировать конечно же. А для этой цели наметили секретаря генерала Епанчина – Гаврилу Ардалионовича (он же Ганя) Иволгина, у которого вроде бы поначалу и чувства соответствующие имелись к предмету обожания (теперь торга), но семьдесят пять тысяч – это семьдесят пять, знаете ли, тысяч.

Семейство Иволгиных, понятно, в лёгком шоке, который рискует перейти в тяжёлую депрессию. Однако, с деньгами у них совсем не шикарно – сдают три комнаты и сами ютятся в оставшихся. Для Гани женитьба представляется относительно доступным способом обрести финансовое благополучие. Есть и ещё один претендент на любовь падшей женщины – Рогожин.

А, нет, невнимательно читали некоторые. Вот же прямым текстом от лица самой Настасьи Филипповны:"А тут приедет вот этот: месяца по два гостил в году, опозорит, разобидит, распалит, развратит, уедет, – так тысячу раз в пруд хотела кинуться, да подла была, души не хватало, ну, а теперь… Рогожин, готов?"

Глава 4

Дмитрий Быков на своем сайте БыковФМ отвечает на вопрос: Где в «Идиоте» Достоевского говорилось о растлении Тоцким Настасьи Филипповны?

Похоже, Дмитрий Львович тоже невнимательно читал, а может подзабыл. Он почему-то апеллирует совершенно к иному, более завуалированному, контексту и делает предположение, что более рткровенно в ту пору Достоевский вряд ли мог себе позволить высказаться.

Ну что ж мы знаем теперь, что мог и высказался вполне прозрачно и для девятнадцатого, и для двадцать первого.

Ну так вот, возвращаясь к претендентам на падшую, но такую, видимо, зовущую и желанную Настасью Филипповну – мне напоминают: интеллектуально состоятельную и образованную, да-с к ним неожиданно присоединяется и князь Мышкин. И происходит это, как мы понимаем, прямо в первой части в момент, когда Гаврила Ардалионович (Ганя) показывает портрет генералу Епанчину. Фёдор Михайлович решает нам продемонстрировать т.с. le coup de foudre, ну или любовь с первого взгляда.

В данном случае, князь попросту втрескался в портрет, то есть, ещё не познакомившись с объектом чувств воочию.

Чем ещё примечательна первая часть романа, так это тем, что мы практически неотрывно следуем за главным героем в течение всего одного ноябрьского дня. Действие не прерывается, хотя снабжается предысториями, которые вкраиваются на манер пересказов. Вот здесь я бы предпочел флешбэки конечно, то есть, чтобы не пересказом, но само действие изнутри с диалогами, взглядами, задником и прочая. Роман бы тогда, по-видимому, стал многотомным. Но зато возможно было бы меньше тех, у кого "слишком быстро закончился Достоевский".

Я пока себя к таковым не отношу. Ну, похоже, начинаю их понимать.

Финальная (ну и центральная, чего уж) сцена первой части романа также многолюдна. Князь является незванным (но крайне желанным) гостем на день рождения Настасьи Филипповны. Его, так сказать, влечёт.

Интересно, что при всей обстоятельности текста автор не даёт исчерпывающего толкования мотивации героя к подобному поступку. Мотив в данном случае выступает, как основная пружина и притягательная сила истории. Я вроде бы и догадываюсь, но кто его знает, чем там Фёдор Михайлович наделит ещё своего героя. Не произойдет ли неожиданной трансформации юродивого в рокового лирического героя прямо в ыилюнаое первой части?

Кстати, крайне интересна трансформация князя в целом в романе – послежу!

Что же происходит в этой сцене. Говорят, из всех азартных игр Достоевский предпочитал просаживать гонорары в рулетку. Однако, в финале первой части он ловко и даже, наверное, мастерски, тасует колоду с персонажами. Делает он это ярко и красочно. Чего стоит один только эпизод с бросанием пачки ассигнаций в камин. Сто тысяч, между прочим!

Известно, что Н.В. Гоголь где-то всего сорока годами ранее снимал квартиру за двадцать пять рублей в месяц, а купить, говорят, можно было тысяч за десять. Сейчас в СПБ за десять миллионов квартиру не купишь, по крайней мере в тех его районах, которые ещё можно идентифицировать как Санкт-Петербург. Хотя при более широком толковании и при желании можно уложиться в десятку.

Мда, но Гоголь бы такую не снял.

Да, характеры в этой сцене получают новое раскрытие и прочтение. Автор, как мы уже заметили, ни на йоту не собирается ничего и никого упрощать.

Больше всех, вероятно, достается князю. Достается тут и в прямом, и переносном. В какой-то миг мне показалось было, что библейский лик уже подвергнется серьезной корректировке. Действительно герой будто поддается всеобщему помешательству на почве вожделения к Настасье Филипповне.

Мне здесь тоже как-то многовато показалось этой всеобщей тяги. Ведь помимо назначенных автором претендентов на яркую сексуальность (хоть и с чужих слов) героини прочие мужские персонажи звучат вполне согласно, то есть явно сочувствуют. А щначит как минимум тоже бы непрочь вкусить запретного плода. Или, пользуясь лексикой Фёдора Михайловича, "даже охотно".

На фоне сих многослойных переживаний даже я начинаю что-то чувствовать. Но уже по отношению к автору. До сих пор, видимо это носило некий заочный характер, может быть, предчувствия. А теперь вот оно просыпается. Скажете, ах, в Достоевского так легко влюбиться – втрескаться, как Мышкин в Н.Ф. Но я же в самом деле не хрупкая барышня какая-нибудь. Хотя, тут мне кажется половозрастные характеристики вряд ли что-то значат. Так что, как чуть позже сказал один поэт: "Да будь я и негр преклонных годов".

Глава 5

Но возвращаясь к финалу первой части романа, надо же за Н.Ф. пару слов замолвить. Я, повторюсь, не специалист, но диагноз явно психиатрический.

Да, я не специалист, поэтому я спросил у ИИ. Не живых же докторов отвлекать по пустякам. Да, и получил ответ на пару страниц – приводить его здесь не буду по понятным причинам. Приведу лишь заключение:

"Наиболее точным современным диагнозом для Настасьи Филипповны представляется пограничное расстройство личности (F60.3), развившееся на фоне тяжелого посттравматического стрессового расстройства, связанного с хронической психологической и сексуальной травмой в детстве и отрочестве" (generated by deepseek).

Комментировать, как говорится, только портить.

Короче ПРЛ на фоне ПТСР. Кстати ОКР (обсессивно-компульсивное расстройство) в длинной версии также фигурировало.Не правда ли, после этих до боли знакомых аббревиатур героиня стала нам как-то ближе? Более того, она представляется теперь уже вполне современной женщиной. Не забываем, что в анамнезе не комар чихнул, а абьюзивные отношения и склонение к сексуальным контактам вполне вероятно до достижения возраста согласия. Ну что, жальче вам стало Настасью Филипповну? Мне – да!

В финальной сцене первой части симптоматика расстройства личности героини уже находит отражение. Хочется от медицинской терминологии теперь как-то уйти и сосредоточиться на главном, что нам намеревается передать автор в характере Настасьи Филипповны.

Мне считывается мощный акцент на саморазрушение. Эта деструктивная тяга подчеркивается с разных сторон так, чтобы уже ни у кого сомнений не оставалось, какого нам ждать развития в этом направлении. Трагедийный пафос здесь как раз закладывается и скрупулёзно программируется.

Ганя при всей мощи направленной против него атаки остаётся в этой сцене относительно пассивен. Он, наверное, не открывает нам никаких новых своих сторон. Он не поддается на унизительную манипуляцию, что в общем-то и следовало ожидать. Но автор таки-ухитряеися включить нам сопереживание и этому персонажу. Ему действительно тяжело. Обморок, наверное, слишком театральный прием, но пусть.

Вот Рогожин совсем будто обойден вниманием. С самых первых страниц вырисовывается грубый, неотёсанный – мужлан мужланом. При этом богат за счёт наследства, необразован и раздираем страстями. Теперь, правда, все прочие затмевает ему главная страсть его жизни – пресловутая Н.Ф.

Он алчет, не думает, но действует – прямолинейно и агрессивно. По городу шляется и является незванно-непрошено в сопровождении свиты бездельников-прилипал. За всей этой рогожинской братией маячит нечто символическое – не разберу пока. С другой стороны Рогожин – пожалуй, самый простой характер. Почему-то автор ему не докладывает, не добавляет полутонов – может быть далее – посмотрим.

Что же до святости князя. Я думаю, что опасения преждевременны. Истинные же мотивы стремления Мышкина к Н.Ф. ведь пока не раскрыты. И ещё далеко не конец – вывернется. Верую!

Глава 6

Ну, а после финальной сцены первой части, то есть уже во второй непрерывность линии главного героя вдруг обрывается. На полгода князь вообще будто выпадает из поля зрения, из фокуса повествования. Информация о нем доносится в виде слухов, писем, да и просто разговоров – потому как в умах остальных персонажей он все равно имеет своё зарезервированное место за счёт своей абсолютной уникальности – ну, буквально коллекционный экземпляр, о котором совсем не думать никак невозможно.

Зачем Фёдору Михайловичу понадобилось отпускать героя из поля прямой видимости? Я пока усматриваю в этом не то, чтобы приём, но определенную уловку.

При том, что событийный ряд концентрируется именно вокруг князя в том числе и во время его отсутствия, то есть главные события происходят как будто вне рамок повествования.

Читатель чувствует себя (по неясным мотивам) изолированным от "самого интересного". Событий при этом, судя по отголоскам, происходит изрядно. Таким образом закручивается пружина интриги – что же там такое происходит. Ну а автор получает возможность не показывать все события изнутри, а потом (может быть) в режиме своего излюбленного пересказа отдельные моменты нам подсветить, не слишком ослабляя интригу и без обязательств детализировать лишние подробности.

Своего рода экономия времени и средств, ну и бумаги, конечно. А возможно и перьев. Хотя Достоевский, вроде бы, писал стальными.

Анна Григорьевна Достоевская вспоминает: «Писал свои произведения на плотной, хорошей бумаге с едва заметными линейками. <…>Перо любил твёрдое, острое. Карандашей почти не употреблял».

Итак во второй части почти в самом начале происходит редкое событие – разговор всего лишь двух героев с глазу на глаз. Да ещё на протяжении целых двух глав. Мышкин является к Рогожину. И здесь мне и тревожно, и неуютно. Кажется, что я что-то пропустил, потому что обсуждают они дела уже минувшие.

Тянет вернуться назад и перечитать. Но я же хорошо помню, что не было об этом – только намеки, недомолвки и лишь в общих чертах контур произошедшего.

Значит несколько последующих глав я обречён вгрызаться в текст в надежде отыскать все нюансы, которые только мне будет позволено выпытать у Фёдора Михайловича раз уж ему вольно было интригу и в этой плоскости завернуть.

Я затрудняюсь определить точно свое отношение к такого рода драматургии. Вроде бы на язык просится манипулирование. И в самом деле, повествователь ведь не прикован инвалидным креслом к Санкт-Петербургу. Что ему мешает последовать за героем в Москву и доложить нам всё в красках? Нет никаких уважительных оправданий. Прихоть автора. но при этом я не в обиде. Потому что мне действительно интересно дознаться. Так что, да, я рад поддаться на эту манипуляцию. Напишу тогда "на мастерскую манипуляцию", чтобы не так обидно было.

Но не только этим примечателен диалог князя с Рогожиным. Скажу о главном для меня. О прочем, если повезёт, а то может увлекусь и вовсе забуду. Главное, на мой взгляд, что сообщает мне автор, это осознание князем природы своей любви к Н.Ф. И называет он это прямо вслух в третьей главе второй части. Для меня же это наверное определенный водораздел романа, ибо слово это: жалость!

Мы как раз вот буквально сегодня зацепились с товарищем за образ и характер Н.Ф. Поспорили – а как же. И мысль моя оформилась в некую версию – сейчас доложу.

Но сперва о жалости – что в ней меня так возмутило. Князь выводит такую загогулину:"Я ведь тебе уж и прежде растолковал, что я ее «не любовью люблю, а жалостью». Я думаю, что я это точно определяю."

Наверное, не требуется доказывать, что жалость в принципе не равна любви.Но я на всякий случай в роли капитана Очевидности пройдусь в общих чертах.

Потому что общие черты конечно есть. И в любви и в жалости много сопереживания, пусть эмпатии, если кому-то так понятней. Раньше ещё говорили сочувствие. Только в жалости сочувствие всегда с отрицательным знаком, когда другому плохо. Порадоваться успеху или просто вместе с другим – в случае с жалостью – этому места нет. Жалость – это вообще не про радость.

И любовь и жалость предполагают глубокую эмоциональную вовлечённость и заботу. Поэтому объекту заботы иной раз так легко спутать жалость с любовью. Особенно, когда есть определенные ожидания – ошибиться запросто.

Но главное, что разводит любовь с жалостью в вечном диалектическом противоединстве – неравенство. Жалость – это неравенство, зависимость и подчинение. Это как раз то чувство, которое совестливые плантаторы испытывали по отношению к рабам (пусть к крепостным в нашей традиции), однако же не спешили давать им вольную. Жалость – это вампир, которому нужны проблемы, любой негатив. Как ещё пожалеть, если всё хорошо. Не должно быть хорошо – для жалости это неприемлемо!

Отношения, построенные на жалости, всегда неравноправные, созависимые, и впереди у них всегда тупик.

Любовь же – это прежде всего равноправие и взаимность. Даже, наверное, презумпция равноправия и взаимности. Гордость за самостоятельного и цельного партнёра рядом и вера в него. Готовность к самопожертвованию – тоже обоюдная, взаимная. Если жалость в те или иные моменты здесь и возникает, это эпизоды, через которые важно пройти рука об руку. Поддержка и вера в успех, в лучшее – здесь также равноправные и взаимные.

Прошу прощения за избыток банальностей. Ну а в контексте романа появившаяся на сцене жалость для меня, например, перечёркивает саму возможность большого чувства между двумя главными героями.

Становится предельно ясно, что автор им приготовил нечто иное. У меня усиливается чувство тревоги – я ощущаю, как нарастает трагедийный потенциал.

С другой стороны жалость продолжает работать на образ князя как юродивого, т.е. подражающего Иисусу. Кстати, почему его зовут Лев Николаевич?

Ну хватит, пожалуй, про жалость.

Глава 7

А версия, которой я собирался поделится, и которую, видимо, буду проверять сколько там ещё осталось этого прекрасного текста.

Версия такая. Фёдор Михайлович создал образ (ну и характер) героини, перед которой не в силах устоять мужчины – в независимости от исходного статуса: и почти святые и совсем наоборот. Но сам при этом в героиню свою почему-то не влюбился. Устоял? Или Галатея слишком быстро ожила и показала норов с той стороны, не с самой притягательной, что ли?

Я почитаю ещё и обязательно доложу.

Ох уж это убийство Жемариных. О нем автор начал издалека какими-то намеками ещё от Лебедева, с которым князь встречался до Рогожина. И потом ещё более явственно всплывает в разговоре с половым и продолжает мусолиться в потоке сознания Мышкина в тревожном аккомпанементе надвигающегося припадка. Понимаю, что неспроста это убийство так выпукло возникает и преподносится и возвращаюсь на пару глав назад.

Но оно какое-то неуловимое – мне никак не найти первое упоминание. Хотя первое, всё-таки, у Лебедева. Но мы все время слышим отголоски. Видим отражения в чужом восприятии.

Сперва это ужасная по сути тирада Лебедева, который сравнивает своего племянника с убийцей Жемариных. Да и не сравнивает, а будто прочит и проводит едва ли не аналогию, которую впрочем никак не уловить.

Потом это уже поток сознания князя, который всё многократно перелопачивает и ставит под сомненье в том числе и адекватность самого этого сознания. Но шесть жертв того массового убийства возникают опять в несколько странном ракурсе. Причем, любой, знакомый с реальным уголовным делом, понимает, что имеет место искажение реальности. А дело то освещалось широко, поэтому читатели Идиота в конце девятнадцатого столетия были очень хорошо погружены и воспринимали повествование через вполне определенный социально-информационный код.

Поэтому обрывочные отсылки к тому чудовищному преступлению, видимо считывались относительно изящными и создавали эмоциональный фон, скорее всего, зловещий и тревожный.

Дополняется надвигающейся грозой, духотой, и болезненной фрагментарностью сознания князя, грозящей скорым припадком.

Ну а в действительности 1 марта 1868 года в Тамбове в доме купца Ивана Сергеевича Жемарина было убито шесть человек. Его мать, жена, сын, кухарка, дворник и горничная. Убийцей оказался репетитор Витольд Горский. Почти все жертвы были застрелены из револьвера. На горничной барабан заклинило и он добил её поленом.

Таким образом ни о каких специальных приготовлениях и заказанных по индивидуальным эскизам орудияз убийства речи идти не может. Но это, очевидно, уже и не обязательно. В конце концов, перед нами художественное произведение. Мы имеем дело с игрой отражений – восприятий страшного преступления разными персонажами. Наличие реального прототипа преступления позволяет автору ничего о нем впрямую не рассказывать, используя лишь туманные отсылки. Ну а поскольку текст художественный, ни о какой документальной идентичности ни автор, ни читатель не беспокоится.

Эпилептический припадок главного героя странно синхронизируется с покушением на него Пригожина. Оно вообще довольно странное – будто бы и не заметное. Не только сам процесс "выслеживания жертвы", но и неожиданное нападение – я проскользил как-то, не отдавая себе отчёт, что именно произошло. Припадок, очевидно, спас князя. Да и был ли он вообще случаен? В давешней встрече с Рогожиным так настойчиво акцентируется предчувствие беды. Князь то и дело в разговоре хватается за нож на столе Парфена, а тот не менее настойчиво этот нож отнимает.

Шестая глава второй части. Князь таки-добирается до дачного Павловска. Уже после припадка, но почти поправившись. Ну и вся охапка персонажей тут же мчит к нему засвидетельствовать.

Опять пошла массовка!

Читаю я их расшаркиванья и пытаюсь разобраться – чувства у меня крайне смешанные. Одно чувство, впрочем, посильнее прочих. Драмтеатр!

Автору за какой-то надобностью важно всё время устраивать подобные групповые представления. Что ни сцена, то полный оркестр, рождающий целый взрыв или фейерверк в мозгу. Уследить за каждой такой вспышкой или аккордом все равно невозможно. Каждый уловит свой набор оттенков смыслов и междометий эмоций. Мне точно всё не охватить. Но я хотя бы постараюсь.

Глава 8

Но то ли Фёдор Михайлович меня уже избаловал, то ли я начинаю постепенно привыкать к этим оркестровкам. Однако, сцена на даче Лебедева в шестой (ну и в седьмой) главе второй части мне кажется пустоватой. У иных персонажей типа Варвары, Птицына и т.п. роли совсем номинальные – даже без реплик. За каким лёгким из всех сюда согнали. Каждому (каждой) ведь ещё съемочный день оплачивать, прошу прощения, за мой счёт. Подумаю ещё, зачем эта сцена. Она, кстати, пока продолжается. Вот генерал Епанчин прибыл с новым молодым человеком.

Сейчас седьмую буду читать. Между тем прочитанная Аглаей Епанчиной насмешливая баллада с подменой инициалов открывает нам довольно новую картину. То есть все метания Настасьи Филипповны между Рогожиным и князем – как есть достояние общественности. Ну и одержимость князя в адрес Н.Ф. – пусть и из жалости – также вполне на виду. Вы ещё верите, что это жалость? Я – да. Почему-то верю ему. Хотя он может быть искренен и обманывается в себе – такое ведь бывает.

Интересен ещё акцент на Аглаю. До сих пор мы замечали, что князь испытывает неловкость при педалировании этого имени в его присутствии. Теперь же автор обозначает нам и встречное движение. Это уже явный вызов.

Ладно, договорились, сцена не пустая. Можно заплатить массовке.

Полагаю автор иными картинами мыслить и не представлял как. Встреча с глазу на глаз – вдвоём, как например разговаривали Мышкин с Рогожиным, для него выглядела чем-то из ряда вон. А групповые посиделки – в порядке вещей.

Но вот в конце седьмой главы заваривается что-то совсем интересное. Группа молодых, но не слишком опрятных людей собираются что-то предъявить князю. А рекомендуют их даже не нигилистами, а и того хуже. Кто же может быть хуже нигилистов? Мелькает опять фамилия Горский и вроде как снова отсылка к убийству Жемариных.

Эта встреча снова восхитительна подачей целого букета неловкостей и неуместностей. Ловлю себя на том, что опять откладываю текст в сторону, пытаясь переварить.

Ну как это вообще возможно? Обычными же буквами! Эти все оттенки передать! Да нет, я, по всем приметам, ору! Создать из ничего такой сумасшедший контекст!

Прежде чем сделать ещё пару комментариев относительно этой сцены должен заметить, хоть я и не медик отнюдь. Тем не менее, участие в описываемой сцене больного кхм с открытой формой туберкулёза мне представляется явно чрезмерной экзальтацией. Я бы сказал, что с этим наш многоуважаемый автор явно перегнул. Воздушно-капельным ведь, да в закрытом пространстве, хотя тут открытая веранда вроде бы, но все равно же при отсутствии в те годы эффективной терапии. Следующие действия весь наш оркестр должен был бы переехать и отыграть в чахоточном санатории – тогда ведь принято было туберкулёз лечить "на водах". Это при условии конечно, что настолько т.с. контагиозного пациента вообще впустили бы в чей-либо дом. Да, хоть даже в лакейскую.

Но с этой поправкой, повторюсь, текст хорош! Опять в полный рост расправляется главная воспринимаемая неуместность – экзальтированная "святость" Льва Николаевича – Мышкина, конечно же.

Но и просители, или точнее требователи, в своем неистовом порыве великолепны. Мерзотнее даже сложно представить. Момент разоблачения из заблуждений в истинном отцовстве претендента на княжеские бабки бесподобен. Одна мерзость сменяется новой. Каково это, признать себя обосравшимся поганцем, но с достоинством, точнее, неким модифицированным, рафинированным тщеславием.

Многоголосие этой шоблы при этом неоднородно. Чахоточный вот тоже придает странный колорит, а в прследствии вообще на себя всё внимание стягивает.

Скажите, уже есть такая профессия – сомелье сцен Достоевского? Может быть какие-то курсы или мастер-классы? Я бы поприсутствовал.

Когда же выплывает, что Лебедев поправлял желтушную статью, то действо обретает облик вообще карикатурный. Возможно, сатирический – мне сложно анализировать, хотя, безусловно, идёт неприкрытый троллинг общественных устоев и нравов.

Полагаю, образ Лебедева современникам автора вовсе не казался карикатурным, но очень даже узнаваемым.

Но и постоянно укрепляется "юродивый" образ князя. Его подобие Иисусу уже декларируется, как признанное. Не верите? А вот, прошу вас, полюбопытствуйте, есть иллюстрация:

" – Низок, низок! – забормотал Лебедев, начиная ударять себя в грудь и всё ниже и ниже наклоняя голову. – Да что мне в том, что ты низок! Он думает, что скажет: низок, так и вывернется. И не стыдно тебе, князь, с такими людишками водиться, еще раз говорю? Никогда не прощу тебе! – Меня простит князь! – с убеждением и умилением проговорил Лебедев."

Ну как, ничего не напоминает?

Деяния 2:38: «Петр же сказал им: покайтесь, и крестись каждый из вас во имя Иисуса Христа, для прощения грехов, и получите дар Святого Духа»

Ну или похожий контекст из писаний – созвучия слышатся отчётливые. Исполнено, на мой взгляд, довольно ловко.

Глава 9

Ипполит – этот туберкулёзный пациент – мне ещё покоя не даёт. Зачем он здесь? Да ещё так явно противопоставлен князю. Уж слишком символическая у него роль. Во всех смыслах, да. То есть и не большая, и со значением. Персонаж -то он явно искусственный. Человек, которому жить осталось пару понедельников, прётся с какими-то оборванцами отстаивать сомнительное право одного из них на материальную помощь сиятельного господина. Не говорю уже, что выглядит всё это как афёра, ну или мошенничество группы лиц по предварительному сговору. Но, что есть, то есть.

Пока давайте отвлечемся от символики и от скрытых мотивов автора. Давайте читать персонажа, как есть. Представим, что с правдоподобием здесь всё ОК – такой вот человек. Какой же он?

Ипполит мне показался несчастным – как и всем, наверное. Может ли показаться счастливым молодой ещё человек, умирающий с открытой формой туберкулёза. Скажете, спасибо, кэп? Он довольно специфически несчастен. Он из тех людей, которые несчастье своё капитализировали и продолжают над этим работать. Создаётся впечатление, что его болезнь – единственный его стоящий актив. И он это осознаёт, или уже осознал. Так что этот актив он оберегает и не отдаст даже очень за дорого. Но предъявляет всякий раз – в нём-то и есть весь его вес, вся смерть Кощеева.

При этом он вроде бы не совсем потерян для общества. Автор не махнул на него рукой. Даже для такого рядом со светлейшим князем есть место и путь к исправлению. Я бы назвал этот контекст наиболее евангелическим что ли. По крайней мере, пока.

Рядом с князем многие персонажи хотят и делают реальные попытки стать лучше и чище. Для некоторых видимо это становится невыносимым, но об этом позже, пока только предположения. Такое программирование между строк считывается, наверное, с самых первых страниц романа. И я, похоже, вместе с автором верю, что это работает. Возможно, не совсем так, но подобным образом.

Совсем другое дело, как к этому относиться в литературном высказывании. И здесь у меня не все так однозначно. Усматриваю ли я в этом избыточный нравоучительный подтекст? Я бы сказал, что количество подобных эпизодов обретает некую критическую массу, так что формальный подтекст становится одной из доминирующих идей.

Интересно. Я вообще против назидательного тона и откровенного морализаторства, но в данном случае у меня никаких претензий – мне всё нравится. Возможно, от того, что здесь нет ни того, ни другого. Фёдор Михайлович замечательно обходится без какой-либо вербализации тысячелетних истин, но аккуратно демонстрирует благодетельное преображение сущего.

Между тем вторая часть подбирается к завершению, а читатель так и не дождался появления вожделенной Н.Ф. Я скучал, а вы? Такую ведь приманку расположил, а не подпускает – это я об авторе. Он ведь в том пуританском обществе своей фабулой такой фитилёк для многих страждущих поджёг. Кто внешне себе не позволял, а кто и вовсе помыслить опасался, а тут на страницах многоуважаемого вроде бы и легитимно и не срамно – высокая литература. Хоть и на поверку секс символ, но и не явленный воочию. Для того времени и букв аккуратных было, видимо, довольно. Мы хоть и привыкли уже к более откровенным сценам и разоблачениям, но магия Достоевского и меня цепляет и заставляет размышлять об Настасье Филипповне, отбросив всякие литературные условности.

Но нет не всю вторую часть. Лишь краешком поманил нас автор – из какого-то лихого экипажа бросила столь провокационную фразу в адрес Евгения Павловича. Это, напомню тот, который на Аглаю Епанчину свой прицел навёл, ну или как это в те годы называлось. И шуму-то эта фраза наделала. Ах боже мой! Неужели Евгений Павлыч расписывался собственноручно на ростовщических векселях?! При его-то состоянии?! И целый визит incognito был предпринят князем Щ. к нашему князю по этому поводу. В общем страсти и интриги не совсем нам теперь понятные, но крайне любопытные. Такая вот Н.Ф., вроде, и отсутствует, но создаёт волнения.

По линии князь Мышкин – Аглая Епанчина назревает заметная напряжённость. Особенно этот нерв автор подчеркивает на стороне князя. Он нервно реагирует, на связанные с Аглаей темы в разговорах, запрещает Лебедеву даже упоминания о ней. Он словно страшится чего-то неотвратимого.

Мы уже знаем, что в романе герой наделён определенным предвидением. Для святых это же нормально, да? Таким образом ещё более электризуется энергетический клубок между этими двумя. Автор вне всякой сомнения готовит нам самую мощную романтическую линию, а может быть и единственную, которую можно было бы назвать романтической в полной мере.

Очень любопытно осознание героем нового чувства (ведь оно же новое для него?), и как он его охарактеризует. Как-то незаметно за всем этим многоголосием началась третья часть романа – всё там же в Павловске. И уже седьмая глава – боже!

Ипполит является на стихийно организовавшуюся вечеринку по поводу дня рождения князя и терроризирует общество своей таинственной писаниной. Признаюсь, мне уже многовато Ипполита Терентьева. Начинаю ощущать явный передоз.

Мнится мне, что он лишь прикидывался по воле автора не лишенным надежды на спасение. Он всё-таки патологически деструктивен, хоть и способен на организацию добрых дел в порядке индивидуальной милостыни – по его же выражению.

За излияниями Ипполита мне начинает мерещиться разговор о праве приговоренного на более скорую смерть по собственному выбору. Ну, или, если угодно, о праве смертельно больного на эвтаназию.

С одной стороны его это несколько роднит с историями князя о муках приговоренного к расстрелянию, которому отмена казни не отменит уже перенесенного.

А с другой стороны эвтаназия – похожий контекст. Не забываем, откуда приехал князь Мышкин. Не оттуда ли он привез и свое сострадание?

Возможно ли вообще столь циничное прочтение Достоевского в две тысячи двпдцать пятом? В том смысле, позволительно ли?

Впрочем, официально организации, практикующие ассистированное самоубийство появились в Швейцарии двумя столетиями позднее. Затрудняюсь оценить вклад Фёдора Михайловича в эту достаточно спорную прикладную реализацию сострадания. Однако, исключить, что апологеты движения были знакомы с произведениями Достоевского, конечно же нельзя.

Да, похоже в седьмой главе третьей части мы имеем дело с прообразом ассистированного суицида. В крайне беллетризованном и литературно декорированном варианте по форме, но по сути все к этому идет.

Я, правда, ещё не дочитал, но впечатления тягостные. Но пусть, я даже верю, что из человеколюбия и сострадания можно и должно дать ему выговориться, хоть речи его мало кому будут впрок.

Хочу здесь отметить, что я горячо за высокую цену жизни и не менее высокую цену смерти в литературных произведениях. В данном случае цена на должном уровне и читатель ее платит сполна.

Глава 10

Ещё одно наблюдение из разряда тревожных. Роман перевалил сильно за середину, а романтические линии кажутся слегка заброшенными. Ну и вообще меня страшит приближающееся окончание. Боюсь, что всё слишком неожиданно закончится, а мне не хватит.

Мне бы только через Ипполитово словоблудие продраться. Достаточно ли я сострадателен для этого? Уже не уверен.

Упс, виноват, поправлюсь. Ассистированный суицид обернулся провокацией, хотя нельзя конечно утверждать однозначно, но юноша всё-таки смертью своей надвигающейся дорожит изрядно, чтобы вот так её в расход пустить, хоть и при значительном стечении народа. Что ж психологический портрет прозвучал исчерпывающим, но утомительным.

Только что намекнув и зародив романтическую линию между князем и Аглаей Епанчиной, почти тут же – с поправкой на обстоятельность, то есть пару десятков страниц, автор разрушает все надежды на развитие в этом направлении. Очень кстати яркая картина даётся в письмах Н.Ф. к Аглае. Иисус с маленьким ребенком. Похоже, к этому моменту святость князя уже канонизирована.

Здесь, правда, Фёдор Михайлович уже вовсю пускается растолковывать мне своих героев и их мотивы. Хотя стремления Н.Ф. к устройству союза князя и Аглаи несложно было расшифровать ещё момент нападок Н.Ф. на Евгения Павловича – главного претендента.

В этом, наверное, много художественно достоверного. Н.Ф. неосознанно (или осознанно – не важно) копирует ход своего покровителя совратителя Троцкого. Для нее он – видимо, единственная мужская фигура в процессе взросления. Да конечно она до сих пор под его ментальным влиянием. Это удачно написано, в это легко верится.

Впрочем, письма Н.Ф. к Аглае мне все равно симпатичнее, чем клятвенные монологи на могилах безвременно ушедших возлюбленных (или родителей), как это модно было одно время у Голливудских сценаристов.

К концу третьей части я начинаю замечать, что наряду с общим восхищением полотном романа в целом у меня постепенно накапливаются и некоторые разочарования. Им, наверное, придется посвятить отдельную главу. Сейчас же о самом главном из этого ряда.

Центральным конфликтом романа автор выбрал отношения князя Мышкина и Настасьи Филипповны. При этом основной период развития этих отношений, в том числе недолгий срок их сожительства, остаётся за рамками повествования. До читателя доносятся лишь обрывочные упоминания, реминисценции, искаженные игрой эмоциональных отражений того или иного героя.

Мой главный вопрос: "А это вообще законно?"

Мне откровенно мало в кадре Настасьи Филипповны. Их короткая случайная встреча с князем в парке – вообще сплошное разочарование. Мы вдруг понимаем, что эти двое в своих взаимоотношениях прошли такую громадную дистанцию. Нам же предлагается довольствоваться малым. Собственно результатом – строить догадки, дорисовывать: а что же гений хотел нам этим сообщить? Гений, кстати, без иронии.

И вот в первой главе последней, четвертой, части следуют уже прямые описания и объяснения героев. Мало того, здесь художественное повествование оборачивается уже своего рода литературоведческим эссе. Гоголь Николай Васильевич поминается, и персонажи его анализируются. Даже выносятся на читательский суд, ну или, по крайней мере, обсуждаются писательские задачи и подходы. Одним словом, неожиданный и интересный ракурс. Хотя уж точно не единожды за время чтения у меня возникал вполне естественный вопрос. Я даже со временем устал и перестал его задавать. Где-то после заголовка приписал себе мысленно в качестве дисклеймера: "Да, и так тоже можно."

Поразительно, автор посвящает почти целую главу, чтобы напрямик растолковать, чем дышит тот или иной персонаж в романе.

У меня полное ощущение, что роман уже незаметно для меня закончился, а я на всех ходах ворвался в авторское послесловие, где он (автор) спохватился и давай объяснять мне неразумному что к чему. А я такой:

– Подождите! Не может быть! Оно не должно было так внезапно… Не объясняйте, я сам, я не тупой!

Глава 11

Впрочем, авторские пояснения сами по себе зачётные – читаю с удовольствием. И вот они уже переходят в диалог Варвары и Гаврилы. Строго говоря, толкование и велось об этих двух персонажах. Но диалог меня опять заставил вздрогнуть.

– Я же ничего не пропустил?!

Это ведь бумажные страницы могут слипнутся – у меня-то, слава богу, электронные.

Значит ли это, что я настолько неверно – диаметрально, истолковал суть разговора князя с Аглаей во время их краткого свидания? Что ж, я рад вернуться. Но нет, ни каких-либо признаков, ни намеков на их ожидающуюся помолвку я не нахожу.

Остаётся уповать лишь на фразу в самом начале первой главы четвертой части романа:"Прошло с неделю после свидания двух лиц нашего рассказа на зеленой скамейке."

То есть автор опять оставил за рамками нарратива (а попросту – утаил) важный поворотный пункт, который вообще-то совсем не ясно, каким макаром случился. Воздержусь от оценочных комментариев, скажу только, что я бы непрочь прочитать в подробностях, как именно это произошло. Короче, это, видимо, в копилку разочарований.

Значит, впереди завершающая часть. Мы были внимательны до сих пор, постарались не упустить ни одной детали. Отчаянно перебираем все испытанные во время прочтения оргазмы, не цепляемся за разочарования, но помним о них. Готовимся испытать катарсис от завершения истории, всех ее сюжетных линий. Романтические линии нам тоже крайне интересны и волнительны. Так что, не теряем концентрации – необходимо впитать все детали концовки.

Вот про театральность романа я бы написал отдельно – она меня преследует прямо. Причем, к финалу, вроде, усиливается.

При этом автор сам отмечает театральность. Делает он это, понятно голосом персонажа, в данном случае Гаврилы Ардалионовича (Гани) в адрес своего отца.

Про пятую главу даже не знаю как цензурными словами. Генерал Иволгин таки-находит свободные уши, то есть князя, что совсем нетрудно и грузит того точно телегу отборной такой жестью. Надо отдать должное, для этой цели автору понадобилось сочинить в деталях эдак с километр довольно рафинированного бреда. Князь при этом поддерживает беседу – выдергивает отдельные тезисы – некоторые даже горячо поддерживает. Князь, вне всякого сомнения, человек абсолютно фантастический. Я, и то устаю от этой околесицы, а он ничего, держится.

Между тем у подобного патологического фантазирования также имеется точный медицинский термин – конфабуляция. То есть, когда пациент создаёт вымышленные воспоминания или искажает реальные события без намерения обмануть, тем более, к чьей-либо выгоде, но при этом искренне верит в правдивость своих измышлений.

Интересно, что понятие конфабуляции ввел в психиатрию некто Карл Людвиг Кальбаум – немецкий психиатр в 1866 году, что практически совпадает с периодом написания романа Идиот.

Так что, князь здесь предстаёт кроме всего прочего и глубоко понимающим и проницательным человеком. Ну да, я и говорю же: фантастическим. Он, очевидно, понимает, что ложь Иволгина особенная. Тот в нее искренне верит, потому как

это настоящая и тяжёлая болезнь. Его разрушенный мозг отчаянно пытается сохранить остатки былого достоинства, цепляясь за многочисленные фантазии в условиях, когда реальность невыносима. Потому что в реальности судьба и заслуги ничтожны, алкоголизм, нищета и общий упадок. Но измученному собственным ничтожеством разуму страждется величия несусветного.

К слову, нейродегенеративные заболевания не научились излечивать до сих пор.

И князь разговаривает с ним, подыгрывая в чем-то, при этом внимательно и с искренним интересом выслушивает. Тщательность этой сцены поражает скрупулёзностью, и одновременно ужасает, насколько катастрофически разрушен генерал.

Автор даже слишком натуралистично, на мой взгляд, показывает полную дезинтеграцию личности.

Но, к чертям Иволгина! За этим мозгодробительным чтением – до искр из глаз – я начинаю беспокоигться: не повредился ли я сам за компанию с mon général.

Потому что меня не покидает довольно странная мысль всё это время, пока Иволгин вещает князю об истории своего служения Наполеону в качестве камер-пажа десятилетним мальчиком во время его пребывания в Москве, т.е. сентябрь-октябрь 1812 года.

Почему она мне кажется странной?

– Да потому что думать тут можно только об одном: ужасаться состоянием бедного генерала и всетерпимостью и мудростью и смиренным величием князя.

Казалось бы! Мне же не даёт покоя тупой, но, очевидно, экстремально патриотичный вопрос:

– Как, с..ка, русский офицер даже в своих фантазиях может опуститься до служения врагу и захватчику?

Или это тоже троллинг, своего рода высмеивание, некого общего места, распространенного дискурса (ну а вдруг) на тему: Бедный, бедный Наполеон, он так страдал. Александр не отвечал на его письма? Не случайно же Фёдор Михайлович так подробно препарирует эту бредовую реальность. Такое впечатление, что достаточно многих, малоадекватных людей по его мнению, он приводит к этому знаменателю Иволгина и записывает в городские сумасшедшие. Надо поизучать, может оказаться любопытным. Хотя, скорее всего померещилось.

Глава 12

Постепенно подбираюсь к финалу. Автор старательно работает над сближением князя и Аглаи. Наблюдать за этим опять сплошное удовольствие и восторг. Всё это такое порывистое, противоречивое, во многом неуместное, но что самое любопытное это развитие их взаимной симпатии или даже влюбленности отнюдь не кажется архаичным. Если отбросить лексику, их отношения можно сказать развиваются достаточно современно. Впрочем, чувства же вряд ли могут устареть. Ну а способ их выражения – хм, тоже, видимо, мало изменился.

Ну что ж, вот мы и в финале. Ну или около того. Князь вновь бросается к Н.Ф. Никто не ожидал, хотя предполагать, конечно, можно было. В любом случае, этот плот твист, используя современную терминологию, вне всякого сомнения исключительно обоснован драматургически. Вся история за счёт этого при крайне тщательно выстроенной психологической мотивации приобретает приятную гармонизирующую цикличность.

Первое впечатление от наступающих финальных метаморфоз: князь не устоял. Добродетели не выдержали экстремальных испытаний социумом родной отчизны. Он выбирает линию поведения, которая, кажется, идёт в разрез с прежней культивированной святостью.

Но кто осудит? – вопрос слишком риторический. Гораздо интереснее спросить: а как бы поступили вы на месте князя? На одной чаше весов очаровательный ребенок, девочка, ещё не распрощавшаяся с максимализмом, да ещё какого-то махрового, лютого разлива. А на другой – вполне зрелая женщина, красивая и образованная, с таким же разноплановым букетом психических расстройств.

Наверное, совсем несложный выбор для условно нормального человека, хотя у каждого он будет свой. Да и существуют ли абсолютно нормальные люди?!

Но князь-то наш особенный. Выбрав одну, он непременно унижает другую. И это тоже уникальное свойство. Потому как к финалу его экстремальная добродетельность достигает уже не только чрезвычайных высот, но ещё и широко опубликована.

И вот ведь какая штука. Поступка-то нет! В том смысле, что активного действия князь никакого не совершает – ни проактивного, ни даже реактивного. В сцене на даче Веры Алексеевны он абсолютно пассивен. Да он даже и не говорит почти ничего. Там звучат исключительно женские партии.

Лирическое сопрано Аглаи Епанчиной и, пожалуй, драматическое – Настасьи Филипповны. Князь же растерян, сокрушён и подавлен, мол, как же так всё само собой и нехорошо получилось?!

Злая девочка выбесила девочку матёрую, и та ей выдала, ибо нех..р!Смирение князя – оно настолько абсолютное, что у читателя к концу романа даже не возникает ни малейшей иллюзии, что герой способен что-то совершить.

Даже после очередного побега Н.Ф. от него к Рогожину, все его метания уже практически безынтересны – в сюжетном плане. Потому что мы уже научены автором: с какой бы обескураживающей реальностью ни столкнулся князь, он в следующую же секунду смиренно примет свою новую участь, а для остальных тоже постарается к максимальному состраданию или комфорту – что более применимо по ситуации.

Например, если бы так получилось, что при наблюдаемой князем казни отрубленная голова подкатилась к самым его ногам и какое-то время продолжала оставаться живой, он бы непременнох снял с себя плащ и подложил бы под нее дабы облегчить ей хоть как-то последние минуты жизни.

При этом для него это никакая не поза, он остаётся абсолютно искренним и цельным, что ли.

Жертвенность ведь здесь автоматически подразумевается. Ни о каких инстинктах даже речи не заходит. Князь легко и запросто готов и жертвует даже собственной судьбой.

Финал, таким образом, оказывается для него в прямом смысле разрушительным. Смирение и самопожертвование на месте и функционируют как всегда безотказно. А вот сознание не выдерживает. Автор, правда, нам не рискует продемонстрировать, как именно не выдерживает психика Льва Николаевича и ограничивается лишь свидетельствами третьих лиц. Опять появляется швейцарский доктор, который на этот раз, видимо, бессилен.

Вообще концовка романа у меня вызвала очень противоречивые чувства. С одной стороны она крайне драматична.

Ритуальная ночь в мрачном доме Рогожина – это же практически групповой сексуальный акт. Да простят мне подобное прочтение.

Да акт, хоть и бесконтактный, но разве сохранилась хоть какая-то важность в физическом соприкосновении?! Тем более, что от прежней Настасьи Филипповны к этому моменту осталась лишь бренная, хоть и всё ещё прекрасная оболочка.

На протяжении романа всех троих объединяет и разделяет чувство, которое, пусть и называется зачастую одним словом – любовь, фактически в интерпретации каждого из этой троицы оборачивается настолько различными ипостасями.

Здесь и жалость с состраданием и тупая алчущая страсть, жажда обладать, жажда быть любимой и желанной. Ну а объелиняющей составляющей для них для всех выступает какая-то нескончаемая боль.

Эти персональные вектора настолько разнонаправленны, что их символическое тройственное соитие становится возможным лишь в такой зловещей, ну и извращённой, чего уж – форме. Конечно, князь не в силах отказать Рогожину разделить с ним эту боль до конца. Того уже не спасти, но и князя приводит к печальному итогу.

С другой же стороны концовка при всём драматизме вызывает у меня запоздалую тревогу в форме острой сюжетной недостаточности.

Или недостачи?

Я будто отец большого семейства на выходе из торгового центра перед Новым Годом, соображающий, что слишком много упустил:

– Эх, говорила жена: составь список!

Для меня-то это случай вполне жизненный.

А в романе, как мне показалось осталось слишком много пространства, которое должны, обязаны были заполнить недописанные сюжетные линии. Вроде, столько ещё можно было сказать, дораскрыть характеры некоторых незаслуженно обойденных персонажей.

И в конце это осознание наваливается на меня какой-то беспредельной тоской. Может и правда стоит составить список? Интересно, а законно писать фанфики по Достоевскому? Впрочем, они, должно быть, давно написаны. Вот только захочется ли их прочесть.

Да, мне откровенно жаль, что Идиот закончился. На этом собственно закончился и мой стрим вместе с прочтением эпилога. Осталось только написать несколько слов по темам, которые в процессе всколыхнулись и свербят исподволь. Наверное, всё-таки несколько тысяч слов.

Двадцать пять рублей генерала Епанчина

Хотел бы отдельно от прочих впечатлений от романа Идиот поговорить об этом, с позволения сказать, четвертном, но и ещё кое о чём.

Деньги эти появляются в повествовании в третьей главе первой части, т.е. уже после демонстрации каллиграфического таланта Льва Николаевича генералу.

Кстати, я после такого зачина с нетерпением жду продолжения карьерного т.с. развития сюжета. Но об этом позже.

Итак в качестве помощи на первое время Иван Фёдорович вручает князю Мышкину деньги со следующим напутствием:

"Правда, человеку необходимы и карманные деньги, хотя бы некоторые, но вы не рассердитесь, князь, если я вам замечу, что вам лучше бы избегать карманных денег, да и вообще денег в кармане.

Так по взгляду моему на вас говорю. Но так как теперь у вас кошелек совсем пуст, то, для первоначалу, позвольте вам предложить вот эти двадцать пять рублей.

Мы, конечно, сочтемся, и если вы такой искренний и задушевный человек, каким кажетесь на словах, то затруднений и тут между нами выйти не может."

И далее в пятой главе первой части своей супруге:

"Я ему двадцать пять рублей подарил и хочу ему в канцелярии писарское местечко какое-нибудь у нас добыть. А вас, mesdames, прошу его попотчевать, потому что он, кажется, и голоден…"

Что такое двадцать пять рублей в то время? Ну это зарплата в месяц мелкого чиновника. Хотя, самому князю генерал прочит тридцать пять с ходу, но это уже обратив внимание на его каллиграфические способности (третья глава первой части):

" – Скажите, чем же вы намереваетесь покамест прожить и какие были ваши намерения? – перебил генерал.

– Трудиться как-нибудь хотел."

" – Ого! – вскричал генерал, смотря на образчик каллиграфии, представленный князем, – да ведь это пропись! Да и пропись-то редкая! Посмотри-ка, Ганя, каков талант!

На толстом веленевом листе князь написал средневековым русским шрифтом фразу: «Смиренный игумен Пафнутий руку приложил».

– Вот это, – разъяснял князь с чрезвычайным удовольствием и одушевлением, – это собственная подпись игумена Пафнутия со снимка четырнадцатого столетия."

Ну и собственно:" – Смейся, смейся, а ведь тут карьера, – сказал генерал. – Вы знаете, князь, к какому лицу мы теперь вам бумаги писать дадим? Да вам прямо можно тридцать пять рублей в месяц положить, с первого шагу."

То есть, сумма, вне всякого сомнения, приличная. На наши сегодняшние будем считать тысяч пятьдесят рублей – не меньше. Но и не больше, скажем, ста тысяч. Где-то в этом диапазоне.

Меня интересует их судьба. Давайте попробуем за ней проследить.

Итак, генерал дал князю четвертной, судя по всему, одной купюрой. Порекомендовал также снять одну из сдававшихся комнат в квартире Гаврилы Ардалионовича (Гани). То есть, из этих денег, выходит, должен был быть произвелен, по крайней мере, первый платеж за проживание. Купюра сразу приобретает судьбоносный характер.

Следующее упоминание об этой сумме мы встречаем в главе седьмой той же первой части романа. Князь, распростившись с генеральшей и её дочерьми, вместе с Ганей направляется в его квартиру. По дороге Ганя резко и эмоционально высказывается по поводу неуместного поведения князя с Аглаей Епанчиной при передаче записки от Гани. Княз же в ответ на это предлагает им разойтись в разные стороны:

"У меня есть двадцать пять рублей, и я наверно найду какой-нибудь отель-гарни."

Тут, вроде бы, никакой особой смысловой нагрузки. Отмечу только, что автор по какой-то причине не даёт мне забыть об этом злосчастном четвертном.

Идём дальше. Восьмая глава первой части. На квартире Иволгиных в комнату князя заявляется Фердыщенко, и тут опять возникает двадцатипятирублёвый контекст. Теперь это уже не просто напоминание, но агрессивное педалирование:

" – Э-эх! – проговорил гость, взъерошив волосы и вздохнув, и стал смотреть в противоположный угол. – У вас деньги есть? – спросил он вдруг, обращаясь к князю.

– Немного.

– Сколько именно?

– Двадцать пять рублей.

– Покажите-ка.

Князь вынул двадцатипятирублевый билет из жилетного кармана и подал Фердыщенке. Тот развернул, поглядел, потом перевернул на другую сторону, затем взял на свет.

– Довольно странно, – проговорил он как бы в раздумье, – отчего бы им буреть? Эти двадцатипятирублевые иногда ужасно буреют, а другие, напротив, совсем линяют. Возьмите. Князь взял свой билет обратно. Фердыщенко встал со стула.

– Я пришел вас предупредить: во-первых, мне денег взаймы не давать, потому что я непременно буду просить."

Прошу прощения за столь длинные цитаты. Здесь напор такой, что чувствую, над денежкой тучи сгущаются. Не ровён час, лишится её счастливый обладатель. Прав был генерал Епанчин, ой прав! Нельзя князю карманных денег.

После к князю является генерал Иволгин, которому конферанс делает, собственно, Фердыщенко:

"– Генерала видели?

– Нет.

– И не слышали?

– Конечно, нет.

– Ну, так увидите и услышите; да к тому же он даже у меня просит денег взаймы! Avis au lecteur. Прощайте."

Поэтому все следующие несколько страниц я как на иголках. Генерал Иволгин окутывает князя своим художественным бредом. Я все больше тревожусь, что Она Николаевич лишится единственной купюры своих карманных денег, но разговор в эту сторону так и не поворачивает.

Даже пока не решил, что это было: триллер или форменное издевательство.

Дальше, одиннадцатая глава первой части. Уже после внезапного визита Настасьи Филипповны на квартиру Иволгиных Ганя приходит в комнату князя извиняться за пощёчину. Вопрос о деньгах опять появляется:

" – Просил у вас отец денег? – спросил вдруг Ганя.

– Нет.

– Будет, не давайте. А ведь был даже приличный человек, я помню. Его к хорошим людям пускали."

Понятно, что сумма не называется. Только ведь Гаврила Ардалионович (Ганя) был единственным свидетелем, поэтому хорошо осведомлен, как и читатель, то есть я, что денег просить у князя можно только те самые двадцать пять. Другим неоткуда было взяться. Я опять начинаю беспокоиться – значит точно уведут у князя эту бумажку.

Вспоминаю здесь почему-то рассказ О'Генри в телепостановке, где персонаж безумно восклицает: "А у самой… целый доллар!"

Какой-то фантасмагорический калейдоскоп приключений князя и этих несчастных (в сопоставлении с княжеским титулом) двадцати пяти рублей.

Но вот следом Коля передает князю записку от генерала Иволгина и провожает (уже в двенадцатой главе) князя в кафе-бильярдную около Литейного. Бильярдная написана на старый манер: биллиардная – спеллчекер исправляет на миллиардная. Мне уже везде мерещатся денежные знаки.

И вот в отдельном кабинете бильярдной настаёт момент истины. Сам факт просьбы денег со стороны генерала, впрочем, автор опускает. Ну это и понятно – анонсов было предостаточно. Мы видим лишь ответ князя:

" – Десяти рублей у меня нет, – перебил князь, – а вот двадцать пять, разменяйте и сдайте мне пятнадцать, потому что я остаюсь сам без гроша.

– О, без сомнения; и будьте уверены, что это тот же час…"

Далее следует просьбы князя ввести его на заданный вечер к Н.Ф., на что генерал отвечает:

" – И вы совершенно, совершенно попали на мою идею, молодой друг мой, – воскликнул генерал восторженно, – я вас не за этою мелочью звал! – продолжал он, подхватывая, впрочем, деньги и отправляя их в карман, – я именно звал вас, чтобы пригласить в товарищи на поход к Настасье Филипповне или, лучше сказать, на поход на Настасью Филипповну!"

То есть, деньги он кладет в карман и размен купюры теперь явно в опасности, по крайней мере, под вопросом. Короче, я волнуюсь.

Потом генерал затаскивает князя к капитанше Терентьевой и там денежке приходит полный и безоговорочный:

" Но генералу было не до того.

– Марфа Борисовна, двадцать пять рублей… все, что могу помощию благороднейшего друга. Князь! Я жестоко ошибся! Такова… жизнь… А теперь… извините, я слаб, – продолжал генерал, стоя посреди комнаты и раскланиваясь во все стороны, – я слаб, извините! Леночка! подушку… милая!"

Ну вот и всё. Князь остался без гроша.

Впрочем, на дне рождения Н.Ф. неожиданно выясняется, что князя ждёт вполне приличное наследство. Как же ловко у него это получается. Само собой, не у князя, а у автора. Дал на первое время двадцать пять рублей, отобрал, наделил уже большими деньгами.

Чтобы у читателя никаких сомнений не осталось, от имени Птицына, который тут в ранге эксперта, автор подтверждает перспективы князя получить достаточно приличную сумму:

" – Одно только могу вам сказать, – заключил Птицын, обращаясь к князю, – что всё это должно быть бесспорно и право, и всё, что пишет вам Салазкин о бесспорности и законности вашего дела, можете принять как за чистые деньги в кармане. Поздравляю вас, князь! Может быть, тоже миллиона полтора получите, а пожалуй, что и больше. Папушин был очень богатый купец."

А четвертной тут опять возникает, тем не менее. У генерала Епанчина кипяток не удержался:

"– А я-то ему давеча двадцать пять целковых ссудил, бедняжке, ха-ха-ха! Фантасмагория, да и только! – почти ошеломленный от изумления проговорил генерал. – Ну, поздравляю, поздравляю! – и, встав с места, подошел к князю обнять его."

Для меня здесь ключевое слово: фантасмагория. Поспорил бы (да не с кем), что от лица Ивана Федоровича Епанчина тут довольно резкая авторская ремарка по поводу хитросплетения сюжетных ходов, им же и придуманных. Мне почему-то хочется так думать.

Ну наследство наследством – его ещё получить надо – в Москву вон сгонять.

А мы пока здесь и сейчас. Вечер у Настасьи Филипповны перестает быть томным.Тех двадцати пяти, как мы помним, уже и след простыл. Генерал Иволгин вручил их капитанше Терентьевой, чтобы ты потом дала их ему же "под скорые проценты". Это унылое ростовщичество для нас разоблачает и обличает Коля – младший сын Иволгина. Коля по-юношески прямолинеен и помогает нам разобраться что хорошо, что дурно.

Похоже, микрофинансовые организации и в те времена особенно не жаловали. Ростовщики практически уравнивались по социальному статусу с содержанками, с лёгкой руки Дюма их здесь поэтично именуют камелиями.

Когда же карнавал у Настасьи Филипповны завершился и она рванула с Рогожиным в Екатерингоф, мы последний раз в первой части романа видим князя, чтобы успеть побескоиться, как же он теперь:

" Князь поглядел на него, но, не сказав ни слова, вырвался и побежал вниз. У подъезда, от которого только что откатили тройки, генерал разглядел, что князь схватил первого извозчика и крикнул ему «в Екатерингоф, вслед за тройками»."

Екатерингоф кстати не так далеко – где-то на Обводном канале. Может и извозчик не больше рубля серебром обошёлся бы. Только ведь у князя к тому моменту не было уже ничегошеньки.

Извозчики же народ простой, но со своим профсоюзом – отхреначили бы, чтобы не повадно впредь. Не посмотрели бы, что князь.

Да такое вот приключение с неясным окончанием.

Во второй части у князя уже всё хорошо – наследство получил, в Питер вернулся – можно опять ничего не делать. Хотя, он вроде и до этого ничего не делал. Такой вот "вполне прекрасный" по замыслу автора человек. Но об этом стоит поговорить отдельно.

Вполне прекрасный человек

Как известно, Фёдор Михайлович поделился своим замыслом в письме Майкову. Его обычно обрезают до "изобразить вполне прекрасного человека". Я бы всё-таки взял пошире. Вот весь абзац:

"Теперь об романе, чтоб кончить эту материю: в сущности, я совершенно не знаю сам, что я такое послал. Но сколько могу иметь мнения – вещь не очень-то казистая и отнюдь не эффектная. Давно уже мучила меня одна мысль, но я боялся из нее сделать роман, потому что мысль слишком трудная и я к ней не приготовлен, хотя мысль вполне соблазнительная и я люблю ее. Идея эта – изобразить вполне пре