Читать онлайн Хроники Древней Звезды. книга третья: Земля Потерянных Душ бесплатно

Глава 1

Глава 1. Дорога на юг.

Возок, скрипя четырьмя тяжелыми колесами, катился по накатанной грунтовой дороге, оставляя за собой две глубокие параллельные колеи. Над кузовом был натянут тент из потертой парусины, закреплённый на жердях — он создавал тень, но пропускал запахи и звуки окружающего мира. Дорога вилась среди пологих холмов, покрытых сочной, ещё не выгоревшей на солнце травой. По склонам пестрели пятна полевых цветов. Воздух сладко звенел пчелиным гулом. Жирные и ленивые насекомые вились над самыми душистыми соцветиями, а высоко в синеве, почти невидимые, парили крикливые птицы, высматривая добычу в высокой траве.

Справа, в отдалении, темнел край старого леса. Хвойные деревья стояли плотной стеной, уходящей к подножию синеющих в дымке гор. Солнце, уже клонившееся к западу, золотило макушки деревьев и бросало длинные, расплывчатые тени поперёк дороги. С каждым часом тени удлинялись, становясь мягче, а свет приобретал тёплый, медовый оттенок.

Гринса ехала рядом с возком верхом на своём маранои. Её зверь шёл ровной, упругой рысью, его копыта стучали по дороге, иногда раскрывая перепонки в виде треугольного паруса. Сама амазонка сидела в седле расслабленно, одной рукой придерживая повод, другой опираясь на бедро. Её хвост плавно раскачивался в такт движению, будто отдельная, живая часть пейзажа. Изредка она поворачивала голову, окидывая окрестности быстрым, цепким взглядом охотника — привычка, от которой не откажешься даже в мирной долине.

Богдан управлял двумя мараноями, впряжёнными в дышло. Он держал вожжи, внимательно следя за дорогой, его движения были неторопливы. Лёгкий ветерок, пахнущий полынью и нагретой землёй, шевелил его чёрные волосы, и тогда обнажался чёткий, прямой седой пробор, резко разделявший тёмные пряди. Он казался чужеродным, неожиданным для его возраста и общего облика. Солнце высвечивало эту пепельную полосу, придавая ей серебристый отблеск.

В кузове, среди мешков с припасами, устроились Лиас и Огнеза. Девочка сидела, поджав ноги, и смотрела на проплывающие мимо холмы. Её медная коса, перевязанная простым ремешком, лежала на плече, а изумрудные глаза были полны тихого, почти мечтательного интереса. Она то следила за стрекозой, трепетавшей в воздухе, то за бабочкой, порхающей над цветами. Лиас же устроился рядом, скрестив длинные ноги, и нервно поправлял очки-нервюры, которые были без дужек, от чего постоянно съезжали на кончик носа от тряски. Он пытался что-то записывать в потрёпанный блокнот с кожаным переплётом, но каждый толчок колеса сбивал строки, превращая буквы в забавные каракули.

Тишину, нарушаемую лишь скрипом колёс, рокотом ветра в тенте и мерным дыханием мараноев, нарушил именно Лиас. Он отложил блокнот, вздохнул и, обращаясь к Богдану с почтительным вопросом, проговорил:

— Благодарь, как думаете, что нас ждёт впереди?

Гринса, не поворачивая головы, отозвалась первой.

— Ясно что. Задание губернатора. Бакха найдёт местную зверюгу, спустит с неё шкуру, и мы уплывём с этого острова. Всё просто, как удар топором.

Богдан лишь хмыкнул, коротко и беззвучно. В мыслях он добавил: «Было бы это так легко, лорд-губернатор не нанимал бы Скитальца». Но промолчал. Нечего пугать раньше времени. Он лишь потянул вожжи, подправляя направление, когда возок начал съезжать к обочине, где рос густой куст, усыпанный бледно-розовыми цветами.

Лиас, однако, не унимался. Он обхватил колени руками, отчего его очки снова съехали на кончик носа, и продолжил, глядя куда-то в сторону леса.

— Я не об этом. Когда мы доберёмся до Атт-Вароно… что каждый будет делать? Я вот, например, хочу вернуться домой, увидеть отца, братьев. Посмотреть, как там дела в скриптории, не растащили ли все перья и свитки. Мечтаю сесть за свой старый стол, где на углу остался след от чернильного пятна…

Огнеза повернулась к нему, и её лицо озарилось тёплой, понимающей улыбкой. Луч солнца, пробившись сквозь дыру в тенте, упал на её медные волосы, и они вспыхнули, будто живые угли.

— Я тоже хочу увидеть семью. Отца. Двух братьев, сестру… Мы с ней хоть и ссорились, но я по ней скучаю. Помню, как мы вместе бегали по саду, ловили ящериц, а потом она прятала мою любимую ленту, а я — её куклу.

Богдан, слушая этот разговор, на мгновение отпустил мысли в свободное плавание. Что будет делать он, когда контракт будет выполнен? Куда ему деться? Его выдернули из родного мира за миг до смерти, и вернуться обратно уже не получится. А здесь, в этом мире, он оставался чужаком. «Скиталец» — так таких, как он, называли местные. Думать об этом не хотелось, но вопросы висели в воздухе, будто невидимые спутники, назойливые, как мошки. Он смахнул одну такую с лица.

— Гринса, тебя пустят в Атт-Вароно? Ты всё-таки с севера. У тебя и хвост есть, и глаза, как у снежной рыси. Не побоятся?

— Конечно, пустят, Бакха! — амазонка гордо выпрямила спину, и её тень на дороге стала длиннее и внушительнее. — Атт-Вароно — торговый город. Там каждая тварь себе угол найдёт. Посмотри на ушастого. Разве не видишь? Он же с юга. И ничего, ходит, не прячется.

Лиас дотронулся до своих остроконечных ушей, будто проверяя, на месте ли они, и покраснел.

— Нет, я… я родился в Атт-Вароно. Мои родители тогда ещё жили вместе. Потом мама уехала на юг к своим родным.

— А почему тебя с собой не забрала? — спросила Огнеза, наклонив голову, и её коса соскользнула с плеча, рассыпавшись медным водопадом по мешку с мукой.

Лиас пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным, но в его голосе прозвучала лёгкая, давно зарубцевавшаяся грусть:

— Так положено. У нас, в народе, такие правила: девочки растут с матерью, мальчики — с отцом. Чтобы сыновья учились мужскому ремеслу, а дочери — женским премудростям.

— Что за дикие нравы? — Гринса повернулась всем корпусом в седле, её хвост хлёстко ударил по воздуху, будто отмахиваясь от нелепости услышанного. — Как можно отдавать мальчика на воспитание отцу? Он же вырастит ленивым и глупым! Мужчины без женской руки — это как суп без соли! Без порядка в голове, без дисциплины! У нас в племени дети всегда с матерями, пока не возьмут первое оружие. И все вырастают сильными! А главное — послушными!

Лиас от удивления раскрыл рот, словно рыба на берегу, и беспомощно заморгал, не зная, что ответить.

Богдан, не оборачиваясь, вставил сухо, его голос прозвучал на фоне равномерного поскрипывания колёс:

— Гринса, это у вас в племени нормально ездить на мужьях вместо лошади. В других краях диктатура матриархата не приветствуется. Думаю, там считается нормальным носить женщину на руках максимум до свадьбы, а не всю жизнь на шее.

Гринса в ответ лишь фыркнула, но в уголках её губ дрогнула усмешка. Она провела рукой по шее своего мараноя, и чешуя животного блеснула на солнце стальным отливом.

Огнеза повернулась к Гринсе и спросила:

— Гринса, а ты вернёшься на север? Домой?

На лице Гринсы промелькнула тень, лёгкая, как облачко, набежавшее на солнце. Она провела ладонью по шее мараноя, будто гладя его чешую, и её пальцы на мгновение замерли.

— Я не вернусь домой. Не сейчас. Я должна спасти скитальцу жизнь. Отдать долг. Потом спросить с него же за мужа и сестру. А всё это сложно. — Она бросила выразительный взгляд на Богдана, явно намекая на недавние разборки в Белой Крепости. — Бакха умудряется попадать в неприятности, когда меня нет рядом. А кого он с собой берёт? Ушастого писаря!

Лиас хотел было возмутиться, но лишь покраснел и уткнулся в свой блокнот. Лишь тихо проворчал: «Дылда хвостатая».

Возок меж тем уже подъезжал к опушке леса. Тень от деревьев легла на дорогу широкой прохладной полосой. Воздух стал влажным, запахло хвоей, влажной землёй и… чем-то ещё. Резким, металлическим, чуждым этому мирному пейзажу.

Богдан внезапно натянул вожжи, замедляя ход. Маранои фыркнули, почувствовав напряжение. Богдан повернул голову, вслушиваясь, вглядываясь в зелёную чащу слева. Даже птицы в лесу вдруг замолкли, будто притаились. Только комар, наглый и зудящий, закружился около уха Лиаса.

— Что-то не так, благодарь? — встревожился Лиас, поднимая голову и инстинктивно прижимая блокнот к груди.

Богдан не ответил сразу. Он медленно сошёл с возка, его сапоги мягко шлёпнули по пыльной дороге. Он сделал несколько шагов к опушке, пригнулся, коснулся пальцами земли. Запах был слабым, но отчётливым — запах крови, уже засохшей, но всё ещё ощутимой, как твёрдый, металлический аккорд в симфонии лесных ароматов. И ещё — сладковатый, неприятный оттенок, знакомый каждому, кто бывал на поле боя или в месте, где побывали хищники.

— Кажется, неприятность нас поджидает впереди, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал тихо, но так, что услышали все. Даже маранои насторожили уши, а Гринса мгновенно соскочила с седла, бесшумно опустившись на землю. Её рука сама потянулась к рукояти топора за спиной. Огнеза притихла, вцепившись в край тента, а Лиас побледнел, и его очки снова съехали на кончик носа.

Дорога резко сужалась, втиснувшись в угрюмое ущелье между отвесным каменистым откосом и стеной густого подлеска. Богдан и Гринса шагали впереди возка, ведя мараноев под уздцы. Скрип деревянных колёс по каменистой грунтовке эхом отражался от скал, подчёркивая звенящую пустоту вокруг. Гринса двигалась с присущей ей звериной грацией, каждый мускул был собран, готов к действию. В руке укороченная алебарда лежала с привычной небрежностью опытного воина, но угол её наклона говорил о полной боевой готовности. Богдан шёл рядом, его правая ладонь покоилась на эфесе Гракха. Его взгляд, методичный и всепоглощающий, скользил по обочине, выискивая в спокойном пейзаже малейший изъян: неестественный изгиб ветки, отсутствие движения в траве, внезапно оборвавшуюся птичью трель.

За крутым поворотом их взорам открылась ужасающая картина.

Прямо посреди пути, перекрыв его собой, лежала на боку огромная повозка. Её массивное правое колесо с поломанными спицами беспомощно торчало в воздухе. Из-под опрокинутого кузова высыпалась тёмная, дроблёная руда, смешиваясь с пылью дороги, образуя неприглядный тёмный холм. Вторая такая же повозка глубоко врезалась в земляную обочину, её передняя ось треснула, а толстые дубовые доски борта были разворочены внутрь.

Между ними стоял, скривившись на сломанной оси, торговый фургон. Каркас его был погнут, а парусиновый тент, сорванный с деревянных дуг, висел грязными, порванными лоскутами, часть которых волочилась по земле. Вокруг фургона раскидало его груз: мотки дешёвой ткани в бурых подтёках, осколки глиняной посуды, образующие хрустящий под ногами ковёр, и опрокинутая бочка, из которой натекла тёмно-багровая лужа засохшего вина, над которой деловито кружили осы.

Повсюду лежали тела убитых — там, где их застала смерть. Возничий огромной повозки, могучий бородатый мужчина, замер, упав навзничь, его рука всё ещё сжимала обрывок кожаных вожжей. Молодой подручный лежал ничком у колеса, будто пытался спрятаться. У разбитого фургона навстречу небу застыло лицо торговца — пухлое, обычно добродушное, теперь искажённое гримасой немого вопля. Дальше, у кромки леса, виднелась ещё одна фигура в стёганом кафтане. Он сидел, прислонившись к дереву, его голова была неестественно запрокинута, а на груди алела тёмная роза смертельной раны.

Над перебитым караваном раздавалось монотонное жужжание мух, слетевшихся на пир.

— Их обоз, — голос Богдана прозвучал приглушённо, нарушая заклятье молчания. — Те самые повозки, что капитан Збушек пропустил перед нами с перевала.

Гринса молча кивнула, сжимая рукоять алебарды. Её ноздри дрогнули, анализируя коктейль запахов, отделяя запах смерти от запахов земли и разлитых припасов. Её хвост, обычно плавно покачивающийся, застыл в напряжённой дуге, лишь самый кончик совершал микроскопические, нервные подёргивания. Её бирюзовые глаза, холодные и ясные, сканировали опушку леса, вглядывались в каждую тень, в каждое движение листьев, выискивая спрятавшуюся угрозу или хотя бы её намёк.

— Огнеза, не вылазь, — скомандовал Богдан ровным, не терпящим возражений тоном, чувствуя, как возок позади него замер, а из-под тента показывается бледное, испуганное лицо девочки. Огнеза застыла, её пальцы вцепились в грубую ткань тента. Лиас и не пытался выбраться. Он сидел, вжавшись в угол кузова, его худое тело будто уменьшилось в размерах. Огромные, увеличенные стёклами очков глаза были прикованы к страшной картине снаружи.

Богдан сделал первый шаг вперёд, его сапог с хрустом наступил на рассыпанную руду. В этот момент его сознание переключилось в иной режим. Он не был следопытом от рождения, но его восприятие, обострённое странными дарами нового тела, с чёткостью выстраивало картину событий.

Он видел глубокие, рваные вмятины в мягкой земле у дороги — следы копыт обезумевших лошадей, метавшихся на привязи. Он видел длинные, извилистые борозды, тянувшиеся от повозок в сторону — кто-то пытался уползти, кого-то волокли. А потом его взгляд выхватил главное: множество чётких, аккуратных отпечатков подошв. Они были расставлены уверенно. И все они вели к дороге. С восточной стороны, из-за крупных валунов, и с западной, прямо из чащи густого кустарника. Две группы. Сходящиеся.

— Засада, — тихо проговорил он, и слова повисли в мёртвом воздухе. — Две группы. Выждали, пока обоз войдёт в самое узкое место. Ударили одновременно с двух сторон. Сопротивление было подавлено мгновенно. Никто не успел даже развернуться.

Его зоркий взгляд, двигаясь от детали к детали, зацепился за едва заметную аномалию. От груды тел у торгового фургона, через разбросанные черепки и мотки ткани, тянулась прерывистая цепочка. Тёмные капли, высохшие и впитавшиеся в пыль. Они вели не вдоль дороги, а от неё — в самую гущу высокого папоротника у подножия скалы. Цепочка обрывалась, потом появлялась вновь, словно кто-то, истекая, пытался спрятаться.

Он встретился взглядом с Гринсой и едва заметным движением головы указал направление. Та, не проронив ни звука, плавно сместилась, заняв позицию между возком и лесной чащей, её алебарда была теперь направлена в сторону потенциальной угрозы, а всё её существо излучало готовность к убийственному удару.

Богдан двинулся по следу, его шаги были бесшумными на мягкой почве. Он обогнул груду руды, миновал разбитую бочку. В тени скалы, в прохладной сырости, царившей под сенью широких листьев папоротника, сидел человек. Вернее, полулежал, прислонившись спиной к холодному, покрытому мхом камню. Это был гигант даже в таком положении, широкоплечий, с могучими руками, привыкшими к тяжёлому труду. На нём была грубая роба рудокопа, вся в потёртостях и пятнах горной грязи. Но теперь эти пятна слились в одно огромное, ужасающее поле на его груди и животе. Ткань была пропитана запёкшейся кровью до такой степени, что казалась не тканью, а вторым, чёрно-бурым панцирем.

— Мирка, — имя само всплыло в памяти Богдана, услышанное им вчера в лагере, когда капитан Збушек, проверяя пропуска, окликнул старшего обоза. — Он вёл головную повозку. Весь груз был на его ответственности.

Пока Гринса, повернувшись к нему спиной, стояла неподвижным стражем, Богдан опустился на одно колено рядом с раненым. Осмотр не требовал много времени. Рана была одна, но такой, что дух захватывало. Длинный, глубокий разрез шёл от левой ключицы наискосок через всю грудную клетку, уходил в область живота. Края раны были рваными, неровными — удар нанесён не острым лезвием, а чем-то тяжёлым и туповатым, но с чудовищной силой. Цвет лица Мирки был восковым, землисто-серым. Его дыхание представляло собой хриплые, прерывистые всхлипы, и с каждым вдохом в глубине зияющего разреза что-то булькало и шевелилось. Кровотечение остановилось. Кровь в ране запеклась. Иначе он давно был бы мёртв.

Богдан, присев на корточки рядом с Миркой, одним взглядом оценил глубину и характер раны.

— Лиас! Сюда, и быстро! Твоя аптечка и твои руки сейчас нужны!

Лиас, услышав свое имя, вздрогнул. На секунду в его глазах застыл страх, но затем что-то щёлкнуло. Он сполз с возка, почти не чувствуя под собой ног, и побежал к Богдану, судорожно стаскивая с плеча свою потертую кожаную сумку. Его пальцы, обычно неуклюжие и дрожащие, сами нашли нужные завязки.

— Я… я сейчас, — бормотал он, опускаясь на колени с другой стороны от раненого. Его голос дрожал, но движения обретали странную, отточенную точность. Он открыл сумку, и оттуда потянуло резким, чистым запахом сушёных трав, спирта и свежего полотна.

Не спрашивая разрешения, он взял ситуацию в свои руки. Первым делом он вытащил небольшую плоскую флягу с отваром трав — для промывания, это было лучше простой воды. Ловко, не задевая края раны, он вылил жидкость, смывая гравий и запёкшуюся кровь. Затем, достав из потайного кармашка сумки маленький стальной футляр, он вскрыл его — внутри на бархате лежали хирургическая игла, шёлковая нить и острый скальпель.

— Держи его, — тихо сказал он Богдану, и в его тоне впервые прозвучала не просьба, а указание. Пока Богдан фиксировал неподвижное тело Мирки, Лиас, прикусив нижнюю губу, быстрыми, уверенными стежками начал сшивать самые глубокие части разрыва на груди. Его очки съехали на кончик носа, но он не поправлял их. Дыхание его было ровным, сосредоточенным. Закончив, он присыпал швы измельчённой в порошок корой, обладавшей обеззараживающими свойствами.

Только после этого он взял из сумки рулон чистого, грубого, но хорошо впитывающего бинта и начал туго, виток за витком, бинтовать грудную клетку, создавая плотный, фиксирующий корсет. Его длинные пальцы работали быстро и аккуратно, закрепляя конец бинта специальной костяной заколкой.

— Кто на вас напал? — спросил Богдан стонущего рудокопа.

— Много… — выдохнул тот, и каждый слог давался ему ценой невероятных усилий, вырываясь хриплым шёпотом. — Из леса… с двух… сторон… накрыли сразу… всех…

— Бандиты?

Мирка слабо кивнул, его голова откинулась назад. Но вдруг его глаза, уже готовые снова закатиться, широко распахнулись. В них вспыхнула не просто агония, а нечто иное — напряжённое, важное воспоминание, пробивающееся сквозь боль. Его взгляд, внезапно сфокусировавшийся, уставился на лицо Богдана, на его черные волосы, будто ища, сверяя.

— Они… спрашивали… рыскали… — его голос стал чуть громче, настойчивее. — Искали одного…

Богдан замер. Его пальцы, только что затягивавшие узел, остановились. Всё его существо насторожилось.

— Кого?

— Мужчину… — Мирка сглотнул, и на его лбу выступили капли пота от усилия. — Черноволосого. С седым… белым следом на голове… Скитальца. — Он замолчал, переводя дух с булькающим хрипом, и в его потухающем взгляде появилось нечто вроде последнего, горького озарения. Его глаза медленно поднялись и встретились со взглядом Богдана, затем опустились на его волосы, на тот самый, теперь роковой, седой пробор, который ветер время от времени обнажал. — Это… про тебя?

— Сломанные рёбра, — тихо, словно думая вслух, констатировал Лиас. Перевязка была закончена, а слова раненого повисли в воздухе. — Повязка стабилизирует. Теперь главное — воспаление не допустить. Тогда у него есть шанс.

— Гринса! Помоги перенести его в возок. Осторожно, — сказал Богдан, и в его голосе звучало уже не только решение, но и уважение к только что завершённой работе.

Они бережно подняли Мирку, чьё лицо потеряло свой землистый оттенок, сменившись на просто смертельную бледность, и уложили его на подготовленное Огнезой место. Лиас, вытирая окровавленные руки о пучок сухой травы, уже копался в сумке, доставая маленький глиняный пузырёк с обезболивающей настойкой на маке.

— Трогаемся. Сейчас же, — произнёс Богдан, возвращаясь к вожжам. Его голос был твёрдым.

Возок, скрипя колесами, тронулся с места. Он медленно, с трудом объезжая страшные препятствия и стараясь не наехать на то, что уже нельзя было потревожить, двинулся вперёд. Когда они, наконец, миновали последнюю опрокинутую повозку и выехали на относительно чистый и прямой отрезок дороги, Гринса, шагавшая теперь рядом с передним колесом, спросила без всяких предисловий и церемоний. Её голос был низким и плоским:

— Получается, искали нас?

Богдан не повернул головы. Он смотрел вперёд, на дорогу, убегающую в долину, где уже сгущались вечерние тени. Ветер налетел порывом, откинул прядь чёрных волос со лба Богдана и обнажил во всей ясности тот самый, ставший смертельным опознавательным знаком, седой пробор.

— Я даже не сомневаюсь, — ответил Богдан ровно и тихо. В этом одном коротком слове не было места страху, только принятие новой, опасной реальности.

Лес, наконец, выпустил возок из своих сырых, тёмных объятий. Частый подлесок сменился редкими лиственными деревьями, а те вскоре расступились, открывая взору бескрайнее, дышащее пространство.

Впереди расстилалось море пшеницы. Спелые, тяжёлые колосья, окрашенные в густой золотисто-янтарный цвет, колыхались под лёгким ветром, накатывая на дорогу медленные, шелестящие волны. Воздух здесь был другим — тёплым, густым, наполненным запахами нагретой земли. Высоко в синем, почти сиреневом от зноя небе парила хищная птица, высматривая в жёлтой толще грызунов.

Дорога, ставшая шире, вилась среди полей, как коричневая лента. Они ехали почти час в этой золотой тишине, нарушаемой лишь стрекотом кузнечиков, выпрыгивающих из-под колёс, да далёкими криками перепелов. Напряжение от встречи с мёртвым караваном понемногу отпускало, сменяясь усталостью.

Именно на очередном подъёме, когда возок выкатился на пригорок, Огнеза, высунувшись из-под тента, первой указала рукой:

— Смотрите! Дом!

В стороне от дороги, у самого края пшеничного поля, на широком пригорке стояла добротная деревянная усадьба. Большой, крытый тёсом дом с высокой трубой, просторным двором и рядом хозяйственных построек — амбаром, хлевом, курятником. От главной дороги к нему вела узкая, укатанная телегами колея.

Богдан, не говоря ни слова, свернул с основной дороги. Возок, поскрипывая, покатился по колее, мягко раскачиваясь на ухабах.

Поля здесь уже заканчивались. За плетнём начинались огороды — ровные, ухоженные гряды, где зеленели овощи. Воздух пахнул навозом.

На дворе, возле колодца, кипела жизнь. Прямо в луже, оставшейся после полива, возились трое малых ребятишек, строя плотины из грязи. Их соломенные волосы и загорелые дочерна спины сливались с общим колоритом усадьбы. Чуть постарше девочка, в простом платьице, до колен замоченном в воде, пыталась напоить из ведра упрямого козлёнка, с рожками, но необычно длинной мордочкой, чем-то похожей на собачью. Девочка-подросток сидела на завалинке дома и что-то быстро шила, поглядывая на подъезжающих.

А в центре этого маленького хозяйственного урагана, у большой печи под навесом, стояла хозяйка. Высокая, костлявая женщина с лицом, изрезанным морщинами, но с яркими, острыми глазами. Она вынимала из печи длинной деревянной лопатой душистый, румяный каравай хлеба. На её голове был повязан платок, а руки, сильные и жилистые, двигались с привычной, экономичной точностью.

Она заметила возок ещё на подъезде. Поставила хлеб на стол, вытерла руки о фартук и пошла им навстречу, заслонив глаза от низкого солнца ладонью. Дети затихли, уставившись на странную процессию.

Возок остановился у плетня. Богдан сошёл на землю, его сапоги утонули в мягкой пыли двора.

— Доброго дня, — сказал он, слегка кивнув. Его голос, хриплый от усталости и дорожной пыли, прозвучал неестественно громко в этом мирном месте.

— Доброго и храни вас Без-Образный, путники, — ответила женщина. Её взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Богдану, задержался на Гринсе, которая слезла с мараноя, прикидывая, куда привязать повод, мельком заметил бледное лицо Огнезы в кузове и остановился на Лиасе, судорожно поправляющем очки. — Далеконько занесло? Или с перевала?

— С перевала, — подтвердил Богдан. Он сделал шаг в сторону возка. — На дороге беда. Напали на обоз рудокопов и торговцев. Мы нашли одного живого, но раненого в живот. Тяжёлого. Ему нужен кров и покой.

Глаза женщины сузились. Она не выглядела испуганной, скорее собранной и серьёзной.

— Раненого везешь? Покажи.

Богдан откинул край тента. Женщина подошла, заглянула внутрь. Её взгляд скользнул по бледному, безжизненному лицу Мирки, по аккуратной, но уже проступающей крови повязке на его груди. Она молча постояла секунду, потом резко обернулась к старшей дочери на завалинке.

— Манинка! Бегай в поле, зови отца и дядю! Пусть бросают, сейчас нужны здесь! — Затем к девочке с козлёнком: — Люмка, отнеси козла в загон, прибери здесь! А вы, — она ткнула пальцем в самых младших, — марш из лужи, вымойтесь у бадьи, и чтоб я вас не видела, пока не позову! Да кликните деда!

Дети, словно подброшенные пружиной, разбежались кто куда. Женщина снова повернулась к Богдану. А во двор, крехтя, вышел бородатый старик.

— Чего? — сонно спросил старик, удивлённо оглядываясь.

— Не чего! Старый чёрт! Видишь, путники раненого привезли. Готовь лежанку. И стучи копытами быстрее!

Богдан почему-то вспомнил разговор с Гринсой накануне. «Да-а. Похоже, матриархат присутствует и здесь. Не диктатура, конечно, но точно не демократия», — подумал он.

— Неси его в дом, на лежанку. — Велела крестьянка. — Там прохладно и тихо. Сейчас мужики придут — помогут.

— Вы согласны его приютить? — уточнил Богдан, хотя ответ был уже ясен по её действиям.

— А куда деваться-то? — фыркнула она, уже направляясь к дому широким, уверенным шагом. — Вижу же — человек на краю. Да и Мирку этого знаю, он руду с перевала возит, бывало, воду у нас просил. Не чужой. — На пороге она обернулась. — А вы сами? Пообедать, небось, охота? У меня красный навар с утра стоит, да хлеб только из печи.

В этот момент из-за угла амбара, тараща огромные глаза, выглянули двое из младших ребятишек. Их внимание привлекла не повозка и не разговоры взрослых, а Гринса. А точнее, её хвост, который она, размявшись, лениво поводила из стороны в сторону.

— Мам! — прошептал один, толкая локтем брата. — Смотри, у тёти хвостик!

Гринса услышала. Она медленно повернула голову, и её бирюзовые глаза уставились на мальчишек. Затем уголок её рта дрогнул. Она внезапно резко дёрнула хвостом, сделав им быстрое, хлёсткое движение, похожее на удар плёткой.

Мальчишки ахнули и шарахнулись назад, но не убежали, а замерли в ещё большем восхищении.

— У-у, — с придыханием сказал второй. — Как у кошки!

Гринса фыркнула и отвернулась, принимаясь расседлывать своего мараноя.

Вскоре с поля, скинув на ходу серпы, прибежали два крепких, загорелых мужчины — судя по всему, муж хозяйки и его брат. Они, перекинувшись с женщиной парой слов, молча и аккуратно вынесли Мирку из возка и понесли в дом. Лиас побежал за ними со своей сумкой, бормоча что-то о необходимости сменить дренажную повязку.

Богдан, Гринса и Огнеза остались во дворе. К ним подошла хозяйка, уже без фартука, с глиняным кувшином в руках.

— Садитесь, гости, отдохните. Вон, под навесом лавки. Сейчас воду свежую, хлеба подам.

Под тенью широкого навеса, где висели связки лука и чеснока, действительно стоял грубый стол и две длинные лавки. Сесть на них после долгой тряски в возке было неописуемым блаженством.

Хозяйка, представившаяся как Амафа, оказалась женщиной дела. Пока она накрывала на стол, принося миски с дымящимся красным наваром, больше похожим на борщ, нарезая ломтями ещё тёплый хлеб и ставя глиняную крынку с молоком, она расспрашивала.

— Напали, говоришь, на караван? Разбойники?

— Похоже на то, — ответил Богдан, отламывая хлеб. Он чувствовал, как усталость начинает накрывать его, но еда и покой делали своё дело.

— Тьфу, нечистая сила, — сплюнула Амафа. — Маргамах совсем лютует. Житья купцам нет.

— А кто это Маргамах? — поинтересовался Богдан, черпая деревянной ложкой красный суп.

— Атаман. Давно от него покоя нет на дорогах.

— А вас не трогает? Бандиты, все-таки? — Гринса подозрительно понюхала красное варево. Оценив аромат, приступила к еде.

— Да что у нас брать? Кочан капусты, корзину репы да мешок муки. Им этого не надо. Они не голодают. Да и стража здесь дозором ездит.

В этот момент из дома вышел Лиас, вытирая руки тряпицей.

— Сменил повязку, дал ему отвар из маковых головок — уснул. Теперь всё зависит от его сил и от того, как срастётся. Ваш муж обещал завтра на своей телеге отвезти его к цирюльнику в село, если будет на подъёме.

— Не волнуйся, благодарь, врачеватель, донесём. — Амафа кивнула и, оставив гостей, ушла в дом.

Тишина фермы, прерываемая лишь кудахтаньем кур да криками играющих где-то за домом детей, была целебной. Даже Гринса, обычно такая напряжённая, сидела, откинувшись на спинку лавки, и её хвост медленно, почти лениво водил по полу, сметая соломинки.

Когда тарелки опустели, Богдан встал.

— Нам пора. Лучше здесь не задерживаться.

— Бакха! Думаешь, у нас хвост горит? — амазонка имела в виду, что их могут преследовать. Богдан это понял.

— Горит-горит. Просто пылает. Так что лучше… — Богдан замер, вглядываясь в поля.

Среди золотых колосьев мелькнуло белое тело. Появилось лишь на миг и исчезло.

— «Вот же черти пляшут джигу. Ведьмы носят им ликёр», — пробормотал он.

Богдан сорвался с места, вскочил на спину маранои Гринсы и, подгоняя животное пятками, помчался в поля.

…и проклял всё на свете за те несколько минут скачки. Ведь Гринса расседлала своего маранои. Богдан и так держался в седле плохо, а без седла полминуты скачки вылились в подвиг. Когда маранои добралась до края поля, Богдан, вцепившийся в гриву, не слез, а сполз со спины животного, проклиная верховую езду. «Дома у меня была машина. Нажимай педали. Крути баранку. А дурак не понимал, какое это счастье», — пронеслось в голове.

Богдан, всё ещё отряхивая с одежды колоски и мысленно костеря всех скакунов этого мира, пристально вглядывался в землю. Среди примятой пшеницы отчётливо виднелись следы. Эти были странными: два больших, глубоких отпечатка позади, как от мощных задних лап, и два поменьше, расположенных впереди. От них в стороны расходились длинные, неглубокие борозды — словно что-то очень тяжёлое и пушистое волочило по земле брюхо.

Такие же следы он видел раньше. На «Берегу Съеденных Кораблей», где их пытались уничтожить с помощью алхимических снарядов. И в грязи двора трактира «Последний Рубеж», после провалившегося ночного покушения. Это были следы ушана. Проклятая тварь, бегает тише мыши, а скачет — лошадью не угонится. Ушан. Большой, как пони, кролик с телом лошади, мощными лапами и длинными ушами. Идеальный зверь для бесшумной погони или разведки. Если его следы здесь, значит, лазутчики атамана Маргамаха прочёсывают местность. А возможно, сейчас уже докладывают хозяину.

Их выследили!

Богдан резко развернулся и почти бегом, хромая на онемевших бёдрах, направился обратно к усадьбе. Его лицо было каменным, а в глазах горел холодный огонь.

— Собираемся. Сейчас же, — его голос, когда он поравнялся с навесом, прозвучал тихо, но с такой железной интонацией, что Гринса мгновенно вскочила, а Огнеза замерла с недоеденным ломтём хлеба в руке.

— Что нашёл, Бакха? — амазонка уже хватала свою алебарду, её хвост напрягся, как плеть.

— Следы ушана. Нас выследили.

Лиас побледнел так, что веснушки на его носу стали казаться тёмными точками. Огнеза молча положила хлеб, её взгляд стал сосредоточенным и взрослым.

В дверях дома появилась Амафа, снова в фартуке, с подоткнутым подолом.

— Мы уезжаем. Не хотим навлечь беду на ваш дом, — сказал Богдан, уже проверяя упряжь мараноев. — Кажется, нашими персонами заинтересовались разбойники.

— Спаси Без-Образный! — всплеснула руками крестьянка.

Огнеза и Лиас уже забрались в возок, Богдан приготовился трогать.

— Подождите, благодарь! — Амафа шагнула вперёд и схватила его за рукав своей жилистой рукой. — По прямой дороге до города — лес, да овраг. Сколько купцов там в засаде сгинуло. Они там вас и ждать будут, коль следят.

— Что предлагаешь? — спросил Богдан, уже держа вожжи наготове.

Амафа указала рукой на северо-восток, где за полями темнели зубчатые силуэты невысоких, но крутых гор.

— Есть дорога вдоль горного хребта. Старая, ещё с тех пор, как лорды камень для своих дворцов добывали. К каменоломням вела. Теперь и каменоломни заброшены, и дорога никому не нужна. Колёса телег её всю разбили, дожди размыли. Но для вашего возка — проходно. Там ни души. Благословит Без-Образный, разбойники вас там искать не станут, они по большакам промышляют.

— Где поворот?

— Там вперёд будет перекрёсток у большого камня. Там направо, в горы. Дорога сразу в гору пойдёт, не пропустите.

Богдан кивнул, его взгляд был уже там, на том перекрёстке.

— Спасибо вам, Амафа. За всё.

— Пустое. Счастливо доехать. И смотрите в оба. — Она отступила назад, сложив руки под грудью, и проводила их взглядом, в котором читалась и суровая доброта, и лёгкая тревога.

— Трогай, Бакха! — крикнула Гринса, уже вскочившая на спину своего мараноя. Она поймала на себе восхищённый взгляд тех же самых мальчишек, снова выглядывающих из-за угла, и нарочито грозно оскалилась, отчего те со смехом шарахнулись назад.

Богдан щёлкнул языком, натянул вожжи, и возок, развернувшись на узком пространстве у плетня, рывком тронулся обратно к основной дороге. Пыль заклубилась из-под колёс. Они пронеслись мимо огородов, снова выскочили на гладкую наезженную колею и понеслись вперёд, к перекрёстку, оставив позади мирный запах хлеба и навоза.

Дорога бежала прямо, как стрела, меж бескрайних золотых полей. Теперь Богдан водил взглядом не только по ней, но и по горизонту, ища малейшее движение. Его тело ещё ныло от нелепой скачки, но ум работал чётко. Алхимия на берегу, нападение в трактире, засада на караван, лазутчики на ушанах… Кто этот Маргамах, и почему он так упорно за нами охотится? Неужели из-за контракта губернатора…

— Благодарь, вон там! — пронзительно крикнула Огнеза, высунувшись вперёд и показывая рукой.

Впереди дорога действительно расходилась. Правая ветка, широкая и укатанная, уходила в сторону тёмного леса. Левая — узкая, заросшая по краям бурьяном и репейником, взмывала вверх, к подножию гор. Рядом с развилкой, склонившись, как усталый великан, стоял огромный столб — грубо отёсанный камень с почти стёршимися зазубринами-цифрами.

Богдан, не сбавляя хода, резко взял влево. Передние колёса возка с грохотом ударились о первые камни разбитой дороги, кузов сильно качнуло. Маранои фыркнули, почувствовав под ногами не твёрдый грунт, а скользкую россыпь щебня и глубокие рытвины.

Дорога, вернее, то, что от неё осталось, сразу пошла круто в гору. Она вилась серой, разорванной лентой по склону, теряясь среди валунов и чахлых горных сосенок. Камни звенели под железными ободками колёс, возок то и дело кренился, проваливаясь в ямы. Ехать пришлось шагом. Сравнительный покой и скорость большака остались позади — теперь начиналось испытание на прочность.

Гринса, чей маранои легко скакал по камням, поравнялась с Богданом.

— Весёлая дорожка. Прямо как дома, на Скальных Гривах. Только там хоть тропы были, а это… — она оглядела развал крупного булыжника, который пришлось объезжать, — это похоже на русло высохшего потока, по которому катапультой стреляли.

— Лишь бы она вывела, куда надо, — прокомментировал Богдан, стараясь выбирать путь помягче для колёс. Он украдкой взглянул на Огнезу и Лиаса в кузове. Девочка крепко держалась за планки, а писарь, казалось, пытался раствориться среди мешков, каждое потряхивание заставляло его вздрагивать.

Золото полей осталось позади, сменившись синевато-серыми валунами и тёмными зарослями леса. Тишина здесь была иной, глубокой, наполненной далёким шумом ветра в ущельях и редкими криками хищных птиц. Солнце, опускаясь, бросало длинные, искажённые тени от валунов, превращая дорогу в череду световых и тёмных пятен.

Богдан почувствовал знакомое, противное ощущение у себя на спине — будто между лопаток снова прицепили мишень. Тогда, как и сейчас, за ними, а вернее за Огнезой, охотилась целая орда Скалига. Теперь их снова выбрали целью. Это знание — что ты не просто путник, а мишень, за которой ведут расчётливую охоту, — било по нервам сильнее любой внезапной опасности. Он снова вёл маленькую группу через опасную землю, снова ловил себя на том, что сканирует горизонт не просто так, а в поисках конкретной угрозы, идущей по их следам. История, казалось, безжалостно повторялась, и от этого мысли становились тяжёлыми и горькими.

Глава 2

Глава 2. Каменоломня.

Возок, поскрипывая, медленно пробирался по разбитой дороге, вьющейся у самого подножия горного хребта. Слева, за узкой полосой высохшего кустарника, начинался лес — густой, тёмный, пахнущий влажной хвоей. Стволы вековых деревьев стояли плотной стеной, сплетаясь ветвями в сплошной, почти непроглядный полог. Справа же земля резко шла вверх, превращаясь в каменистые склоны, поросшие цепким бурьяном и усеянные серыми валунами, похожими на окаменевших исполинов, застывших в вечном падении.

— Дорога, говорила она… — проворчал Богдан, отчаянно вытягивая вожжи, чтобы вытащить переднее колесо из очередной промоины, размытой дождями. — Больше похоже на американские горки для психов-экстремалов.

Возок отчаянно раскачивался, подскакивая на валунах и кренясь в глубоких рытвинах. Каждое колесо жило своей жизнью, и казалось, что вся конструкция вот-вот разлетится на щепки.

— Благодарь, а что такое «амеканкие горки»? — спросил Лиас, едва удерживаясь на своём месте и хватаясь за борта.

— Развлечение, — отрывисто ответил Богдан, стараясь удержать мараноев на относительно ровном участке. — Для веселья. Представь тележку, которая мчится с горы по рельсам в петлю.

В этот момент правое колесо угодило в глубокую, скрытую промоину. Возок резко накренился, древесина скрипнула с жутким напряжением. Огнеза взвизгнула и, потеряв равновесие, вместе с парой тюков с припасами покатилась через весь кузов прямо на Лиаса.

Кряк!

— Ой-ой-ой-ой! — вырвалось у писаря, когда на него обрушился весь этот груз. — Мои рёбра… Дикие развлечения в мире скитальцев. Неудивительно, что благодарь перебрался к нам.

— Зато нас на ней не найдут, — отозвалась Гринса, чей маранои скакал по камням с кошачьей лёгкостью. Она оглядывалась, её бирюзовые глаза сканировали склоны. — Если, конечно, не сгинем, разбившись об эти камни.

Впереди показались высокие отвалы битого камня — груды серого щебня, поросшие чахлым бурьяном. Затем взору открылась каменоломня. Скала здесь была будто искусно разрезана гигантским ножом: она поднималась ярусами, ровными уступами, на каждом из которых зияли тёмные прямоугольные провалы заброшенных карьеров. Идеально ровные стены прорезей, прямые углы, следы клиньев и пил. Время и ветер ещё не успели сгладить следы упорного труда.

У самого подножия этого каменного каскада, в тени высокого откоса, притулилась постройка. Небольшая, приземистая, сложенная из массивных блоков, что когда-то вырубали из скалы. Ни окон, ни украшений — только грубые стены толщиной в два блока и низкая, просевшая крыша из деревянных плах, засыпанных потрескавшейся глиной. Дверь, дубовая, с почерневшими железными накладками, висела на трёх массивных петлях, словно приглашая войти в прохладный мрак. Это была не жилая изба, а скорее склад или временное укрытие для рабочих — суровое и функциональное.

Богдан лишь мельком глянул на каменную коробку, его внимание было приковано к дороге. Он уже собирался щёлкнуть языком, подгоняя мараноев, когда Огнеза, выглянув из-под тента, не сказала, а выдохнула, прижав ладонь ко рту:

— Бакх… Сзади.

Он обернулся, ледяная игла скользнула вдоль позвоночника.

Внизу, на повороте, где они только что были, показались всадники. Сначала это были лишь быстро движущиеся тени в облаке пыли. Поток тёплого вечернего воздуха донёс отдалённый, но чёткий топот множества копыт. И вот уже можно было разглядеть их — больше десятка всадников верхом на маранои, в лёгких чешуйчатых доспехах, с кривыми саблями у пояса и короткими луками за спиной. Они ехали быстро, слаженно, будто вытканная из стали и скорости гибельная лента.

А впереди всех скакал белый ушан — громадный, как лошадь, кролик с мускулистыми задними лапами, красными глазами и длинными, торчащими ушами, которые ловили каждый звук. На его спине, в седле, украшенном потёртой серебряной насечкой, сидел всадник в тёмно-сером плаще, с капюшоном, наглухо наброшенным на голову. Из-под него виднелся только острый, бритвенной чистоты подбородок.

Бандиты, заметив их, заулюлюкали. Звук был нечеловеческим — торжествующим, кровожадным, похожим на вопли ночных хищников, напавших на след. Они подняли в воздух оружие, один из них, детина с лицом, изуродованным оспой, встал в стременах и пронзительно свистнул, тыча пальцем прямо на возок.

— Заметили! — Гринса, оставаясь в седле, резко развернула своего мараноя на месте, её рука легла на рукоять алебарды. — Бакха, они настигнут нас меньше чем через минуту! По этой дороге мы не уйдём — они быстрее!

Её маранои, почуяв напряжение, беспокойно перебирал ногами, готовый в любой момент рвануть вперёд или в сторону.

Богдан молниеносно оценил ситуацию. Глаза метнулись к лесу — густо, не пробраться. К скалам — круто, не забраться. К дороге вперёд — разбита, не уехать. И к той самой каменной постройке у подножья каменоломни — приземистой, без окон, с одной дверью.

— Укрепимся в той постройке! — решил Богдан. Он резко потянул вожжи вправо, направляя взмыленных мараноев и скрипящий возок к приземистому каменному строению у подножия скалы.

Возок, подпрыгнув на последних камнях, тяжело остановился прямо перед широким проёмом раскрытых ворот. Отсюда, из полумрака внутреннего помещения, пахнуло сыростью и пылью.

— Все внутрь! Быстро! — Богдан уже спрыгивал с козел. Маранои метались, закатив белки глаз, чуя приближающуюся опасность. — Гринса, отпусти мараноев в лес! Пусть бандитам не достанутся.

Амазонка, не теряя ни секунды, взмахнула ножом, перерезав постромки. Ещё один резкий взмах — и ремни её собственного седла расстегнулись. Она шлёпнула своих скакунов по крупам.

— Бегите, глупые! — бросила она им вслед, и животные, фыркая, ринулись прочь от дороги, в спасительную чащу.

Богдан и Гринса схватились за оглобли, закатили возок внутрь, схватились за массивные створки ворот, затворили проход.

— Возок — к воротам! — скомандовал Богдан. Лиас и Огнеза, поняв замысел, упёрлись в задний борт. Всем телом, с хрипом и скрежетом колёс по земле, они сдвинули тяжеленную телегу с места и покатили её назад, к только что закрытым воротам. Они вкатили её вплотную, развернув так, чтобы весь массивный кузов лёг поперёк створок, намертво придавив их своей тяжестью.

— Всё, что есть тяжёлое — к колёсам и бортам! Чтоб ни сдвинуть, ни качнуть!

Гринса подкатила пустую бочку, втиснув её под ось. Богдан и Лиас натаскали груду камней и каменных обломков, завалив ими пространство между колёсами и полом. Огнеза приволокла сломанную деревянную лежанку, вклинив её между бортом и стеной. Теперь возок стал барьером, вросшим в проём.

Помещение оказалось просторным, как казарменный барак. Под ногами — утрамбованная земля, перемешанная с каменной крошкой. Стены, сложенные из грубых, поросших серым лишайником блоков, подавляли своей массивностью. Противоположную от входа стену заменяла скала.

Прямо над головой на толстых балках лежали грубые деревянные плахи, засыпанные сверху плотным слоем глины. С этой импровизированной кровли свисали седые гирлянды паутины, и в нескольких местах сквозь глиняную корку пробивались чахлые, мёртвые стебли сухого бурьяна.

Обстановку составляло лишь то, что не стало ценной добычей для мародёров: в углу валялась пустая, рассохшаяся бочка из-под извести, несколько сломанных кайл с истлевшими древками, да груда мелкого щебня у скальной стены. В другом углу темнел очаг, сложенный в виде тумбы из камней. В чашеобразной выемке всё ещё лежали недогоревшие угли и поленья. Над очагом в крыше зияло чёрное, как вход в колодец, отверстие дымохода.

В стенах, сложенных из грубых блоков, не было окон, но между камнями зияли узкие, неровные щели. Богдан прильнул к одной из них. Обзор был ограниченным, но он увидел достаточно: всадники, человек пятнадцать, уже спешивались на площадке перед каменоломней, окружая их убежище широким полукольцом. Впереди всех, неподвижный, как статуя, сидел на своём белом ушане всадник в капюшоне.

Богдан, не отрываясь от узкой щели между блоками, видел всё чётко. Всадник в капюшоне медленно подъехал на своём ушане к самому фасаду постройки. Он наклонился к одному из бандитов — коренастому рубаке с секирой. Губы под капюшоном шевельнулись, произнося короткую, неразборчивую инструкцию. Бандит кивнул, его лицо, покрытое шрамами, исказила усмешка. Он сделал шаг вперёд, сложил ладони рупором и рявкнул так, что эхо откатилось к лесу:

— Слушайте сюда! Воля атамана Маргамаха! Открывайте и вылезайте всем скопом, руки чтоб были пусты! Сдадитесь — живыми останетесь! Решите упрямиться — пеняйте потом на себя! Больше слов не будет!

Слова повисли в вечернем воздухе. Ответ пришёл не от Богдана. Гринса, прильнув к соседней щели, набрала в лёгкие воздуха и выдала в узкую прорезь такой монолог, от которого даже вековые камни, казалось, слегка покраснели. Она детально, с искренним чувством и богатым словарным запасом, описала бандитам их генеалогическое древо, перспективы и физическую возможность совершить с собой нечто очень нетривиальное и географически сложное. Звучало это убедительно, образно и не оставляло сомнений.

Мгновенная тишина сменилась рёвом ярости. Коренастый бандит, передавший ультиматум, побагровел и выхватил секиру.

— А ну, суки, ломайте всё! Выкурим их!

На ворота обрушился первый дружный натиск. Трое здоровяков с разбегу ударили в дубовые створки плечами. Всё здание содрогнулось, с потолочных плах посыпалась сухая глина. Возок, упёртый в ворота, жалобно затрещал, но его массивный кузов, подпертый камнями, выстоял.

В узкие зазоры между косяком и створкой, в стыки кладки полезли лезвия — кривые ножи, короткие мечи. Сталь заскрежетала по камню. Один особенно длинный клинок просунулся рядом с Лиасом и рванул его плащ, когда тот отскакивал. Писарь вскрикнул и кубарем откатился к центру помещения.

Богдан, не меняя позиции, видел, как двое бандитов с повязками на головах пытаются втиснуть в вертикальный шов между двумя блоками заострённый лом. Камень дрогнул, из старого раствора посыпалась крошка.

Богдан плавно выхватил Гракх. Выбрав момент, когда лом на секунду замер в щели, он сделал резкий, точечный выпад. Клинок вошёл в тот же узкий зазор с соколиной точностью.

Снаружи раздался короткий, обрывающийся крик, полный больше изумления, чем боли. Он сменился тяжёлым стуком падающего тела и глухим ударом лома о каменные плиты. Богдан выдернул клинок назад. На самое остриё, сантиметров на пять, алела тёмная полоса.

Гринса опустилась на одно колено и, изогнувшись, ловко нырнула под кузов возка, служившего баррикадой. В узком промежутке между колёсами и земляным полом мелькнула тень. Её рука с широким ножом молнией просунулась в щель между нижним краем ворот и порогом и нанесла два резких, режущих удара.

Снаружи раздались злые вскрики — тот звук, который издают, когда внезапно чувствуют острую боль, но ещё не поняли её источник. Кто-то грузно отпрыгнул от ворот, ругаясь.

В этот момент с потолка, с гулом, от которого вздрогнули балки, посыпалась пыль и кусочки сухой глины. По деревянным плахам над их головами тяжело и неуверенно протопали шаги. Кто-то забрался на крышу.

Богдан сделал шаг вглубь помещения, туда, где через широкую трещину между потолочными плахами падала струйка пыли. Он резко занёс Гракх и с силой, коротким тычком, вонзил клинок вертикально вверх. Лезвие прошло между плах, пронзило глиняный ковёр крыши.

Сверху донесся сдавленный, дикий вопль. Послышался шум падения, скрежет по глиняной кровле, а затем тяжёлый, глухой удар о землю снаружи.

Сквозь щели было видно, как двое бандитов бросились к распластанной у стены фигуре, пытаясь подтащить раненого в укрытие. Один из них, широкоплечий детина, наклонился особенно низко. Рука Богдана вновь совершила короткое, невидное снаружи движение. Клинок пронзил узкую щель между блоками на уровне пояса.

Второй крик, обрывистый и хриплый, слился с первым. Наклонившийся бандит рухнул на товарища. Оставшийся в живых, вытаращив глаза, попятился от стены, оставив обоих там, где они упали.

Снаружи воцарилась тишина. Удары в ворота прекратились. Слышался только тяжёлый, прерывистый хрип раненого и отступающие шаги. Бандиты отходили от стен. Штурм захлебнулся.

Богдан медленно вытер лезвие о край плаща.

— Неплохо получается. Где-то треть отряда из строя мы уже вывели.

— Бакха, не расслабляйся. Их ещё с десяток.

Тишина после отступления бандитов продержалась недолго.

Резкие щелчки тетивы разорвали воздух снаружи. Свист, и в деревянные плахи крыши с глухим стуком вонзились первые огненные стрелы. Толстые, с широкими наконечниками, их древки были туго обмотаны пропитанной смолой паклей, которая пылала яростным, коптящим пламенем.

Запах гари тут же наполнил помещение, едкий и тревожный. Огнеза закашлялась, закрывая рот рукавом.

Огненные стрелы впивались в старую крышу над их головами. Некоторые с глухим стуком застревали в толстом слое глины, оставляя чёрные подпалины. Другие, ударившись о каменные стены, отскакивали, рассыпая искры. Но несколько штук нашли щели в обмазке и, зацепившись за балки или вонзившись между плахами, продолжали упорно тлеть и разгораться, наполняя пространство под крышей удушливым дымом.

— Нас хотят поджечь! — Лиас вжался в скальную стену, глядя, как одна из стрел угодила в щель и вонзилась в земляной пол.

— Пусть пытаются, — сквозь зубы процедил Богдан, не сводя глаз от щели между блоками. — Камень не горит.

Большинство стрел гасло, не успев раздуть серьёзный огонь, лишь оставляя чёрные подпалины и стойкий запах гари.

Богдан прильнул к другой щели, дающей обзор на опушку леса.

Там кипела работа. Несколько бандитов, согнувшись, валили молодое дерево. Удары топоров раздавались часто и деловито. Дерево затрещало, наклонилось и с грохотом, поднимая тучи хвои и пыли, рухнуло на землю. Тут же к нему бросились другие, отсекая сучья, обтёсывая ствол.

— Они делают таран, — холодно констатировал Богдан, отходя от стены. Ворота, даже подпертые возком, могли не выдержать удара тяжёлого бревна, которое несла толпа. Мозг Богдана работал с бешеной скоростью, в поисках выхода. Что можно использовать?

Пустая бочка из-под извести… сломанные кайлы… пятно старого очага с грудой пепла и головешек… И возок. Припасы!

— Гринса! — его голос прозвучал резко, но ровно. — Растолки головешки из очага. Мелко, в пыль. Чем-нибудь тяжелым. Камнем, например. Ну, просто в пыль.

— Хорошо, Бакха, — амазонка, не задавая лишних вопросов, схватила один из камней от очага и принялась с силой растирать обугленные поленья в неглубоком каменном очаге.

Сам Богдан полез в кузов возка. Среди мешков и свёртков его пальцы наткнулись на глиняный бок. Он вытащил приземистый широкий горшок, плотно запечатанный восковой плёнкой. Внутри плескался густой, беловатый жир, запасённый для приготовления пищи.

Богдан засыпал в горшок угольную пыль и тщательно перемешал содержимое. Получилась блестящая, отвратительно чёрная масса, пахнущая гарью и салом. Сверху бросил горящую паклю от одной из зажигательных стрел. Огонь попал на благодатную почву. Жир стал закипать, потрескивать. Горшок заурчал.

Обтёсанное бревно длиной в два человеческих роста уже несли к воротам. Всадник в капюшоне наблюдал с безопасного расстояния, его поза выражала холодное удовлетворение.

— Лиас, держи, — Богдан протянул писарю горшок, — слушай внимательно. Ты должен вылезти на крышу через дымоход. Он узкий, ни я, ни Гринса не протиснемся. Ты — проскользнёшь. Заберёшься на крышу, и швырнёшь в них этот горшок. Целься в сам таран или в землю перед ними, чтобы горшок разбился. Понял?

— Что это… — начал Лиас, но его перебил громкий скрежет и гул голосов снаружи. Таран ударил в ворота. Всё строение задрожало, выпустив облако пыли. Возок сдвинулся, но устоял.

Бледный, как полотно, Лиас молча кивнул. Он посмотрел на горшок с бурлящей внутри смесью, потом на узкое чёрное отверстие дымохода в стене. Его руки дрожали, но он сделал шаг вперёд. Забрался на каменную тумбу очага, ухватился руками за неровные края кладки и…

Именно в этот миг в отверстие дымохода с лёгким свистом влетела огненная стрела и, воткнувшись в брус подпорной балки крыши, недалеко от головы Лиаса. Писарь обладал яркой фантазией. Он отчётливо, с ясностью, представил, как этот пылающий наконечник мог бы вонзиться не в балку, а ему в висок.

— А-а-а… — вырвался у него короткий, сдавленный выдох. Глаза закатились, пальцы разжались, и он рухнул вниз, прямо на подставленные руки Гринсы. Падающий горшок успел поймать Богдан и поставил на очаг. Жир расплескался, и он обжёг себе пальцы.

— Ушастый! — амазонка удержала обмякшее тело писаря и с лёгкостью опустила на пол. Она потрогала его шею, убедилась, что жив, и фыркнула, глядя на его бледное, закопчённое лицо. — Ах ты книжный червь! Что ж ты такой ранимый!

Второй удар тарана сотряс строение. Возок откатился. Третьего удара баррикада могла и не выдержать.

Огнеза, молча наблюдавшая за происходящим, вдруг метнулась вперёд. Она схватила горшок с бурлящей смесью.

— Оги! — крикнул Богдан, — Не смей! Назад!

Огнеза не слушала. Девочка, не обращая внимания на его окрик, ловко, как ящерица, втиснулась в отверстие дымохода. Её худенькое тело, не такое громоздкое, как у взрослых, легко проскользнуло вверх через узкое отверстие.

— Чёрт! — выругался Богдан, бросаясь к основанию дымохода, но помочь уже не мог.

Сверху, снаружи, послышался лёгкий скрежет — это Огнеза выбралась на крышу. Раздался топот её ног. Она двигалась быстро, низко прижимаясь к поверхности, держа перед собой пылающий горшок, как страшный дар. Вечернее солнце светило ей в спину, её маленькую фигурку бандиты не заметили.

Внизу, у ворот, бандиты уже заносили таран. Раздалась короткая, дружная команда, и тяжёлое бревно в руках восьми человек рванулось вперёд, набирая скорость для сокрушительного удара.

Именно в эту секунду с крыши сорвался и полетел вниз маленький огненный снаряд.

Горшок, описав в воздухе короткую дугу, разбился о бревно тарана с треском. Содержимое — густая, горящая жижа — брызнуло во все стороны веерными брызгами.

Эффект превзошёл все ожидания. Горящий жир, оказавшийся на воздухе, моментально вспыхнул. А смешанный с угольной пылью, его капли липли к коже и одежде. Они брызнули на одежду бандитов, их руки, лица, на дерево тарана. И всё это объял огонь. Мгновенно образовался пылающий шар, охвативший переднюю часть бревна и людей, его несших.

Раздались нечеловеческие вопли. Бандиты бросили таран, забились на земле, пытаясь сбить с себя липкое, неумолимое пламя. Один, объятый огнём с головы до ног, побежал к лесу, оставляя за собой чёрный дымный след и душераздирающие крики. Запах горелого мяса, волос и дерева ударил в нос даже сквозь каменные стены.

Таран, охваченный пламенем, беспомощно рухнул на землю, продолжая гореть ярким, жутким костром у самых ворот. Хаос и паника охватили бандитов, их боевой порядок рассыпался в попытках помочь горящим или просто отпрыгнуть от бушующего огня.

На крыше, у самого края, привстав на колени, виднелась маленькая тёмная фигурка Огнезы. Она смотрела вниз на результат своей работы. Зарево пожара освещало её лицо, на котором не было ни страха, ни торжества. Только сосредоточенное, взрослое внимание.

— Бакха? Где ты такому научился? — удивилась амазонка.

— Да так. Между делом изучил алхимию. Когда ты пыталась меня догнать и убить.

Разбойникам пришлось остановить штурм. Они «зализывали раны». Но отступать не спешили.

Сгустившиеся сумерки окончательно впитали последние отсветы зари, и на землю лёг густой, бархатный полог ночи. За стенами их каменной крепости, в пятне трепещущего оранжевого света от трёх разведённых костров, бандиты разбили временный лагерь. Теперь были слышны не боевые крики, а бытовой гул: глухой стук топора о полено, ржанье ездовых животных, отрывистые, усталые команды, редкий смех, тут же обрывающийся. В воздухе повис запах дыма, жареного на скорую руку мяса. Штурмовать в непроглядной темноте, после огненного разгрома и чувствительных потерь, бандиты явно не собирались — они «зализывали раны», восстанавливали силы.

Внутри каменного убежища царил почти уютный, выстраданный полумрак. Богдан развёл на чёрном от копоти очаге небольшой огонь, дым уходил в отверстие дымохода. Тёплое, живое пламя осветило каменные стены, заставив тени плясать причудливыми силуэтами, и мягко выхватило из темноты усталые, но сосредоточенные лица.

— Пока они там греются у своих костров, — сказал он, вытирая руки о бока и доставая из мешка плоский, массивный чугунный лист — крышку от походного котла, — мы не замёрзнем. И не помрём с голоду. Война войной, а ужин по расписанию.

Ужин был спартанским, но сытным и даже душевным в этих стеснённых обстоятельствах. На раскалённом докрасна металле быстро подрумянились и запыхтели пресные, но ароматные лепёшки из грубой муки, воды и щепотки соли. В небольшом, почерневшем походном котелке с пузырьками закипела похлёбка: в растопленном сале зашипели куски жёсткой, но питательной солонины, а чуть позже Богдан добавил туда щепотку сушёных горных трав из аптечки Лиаса — чабрец и что-то похожее на дикий чеснок. Запах тушёного мяса, хлеба и трав постепенно перебил въедливый, горький дух гари, страха и пыли.

Лиас, сидевший в самом дальнем углу, прислонившись спиной к прохладной скале, молча ковырял свою порцию деревянной ложкой. Он не смотрел ни на кого, его обычно подвижные, выразительные уши были плотно прижаты к голове, а взгляд уткнулся в тлеющие угли. Стыд, жгучий и едкий, разъедал его изнутри сильнее любой раны.

— Я… я подвёл всех, — тихо, но отчётливо проговорил он наконец, словно выталкивая из себя эти слова. Его голос звучал глухо, без обычных интонаций. — В самый ответственный момент… обмяк. Как… как последняя, нервная девчонка перед первым балом.

Гринса, с аппетитом разрывавшая горячую лепёшку на куски, посмотрела на него, потом перевела взгляд на Огнезу. Девочка сидела рядом с Богданом, молча и с недетской аккуратностью управляясь с ложкой и чашкой дымящейся похлёбки.

— Подвёл? — переспросила амазонка, прожевав. — Ушастый, ты сделал ровно то, на что был способен твой организм. Испугался — и отключился. Бывает с теми, кто больше привык чернила проливать, а не кровь. — Она кивнула в сторону Огнезы, и в её низком, хрипловатом голосе прозвучало неподдельное, почти профессиональное одобрение. — А вот рыжая зеленоглазка… Вот это я понимаю — молодец. Хладнокровие, точность, решимость. Жила бы ты в моём племени, когда выросла — стала бы первой наездницей в своём поколении. Такая, как…

— Ага, — не поднимая головы от котелка, где он размешивал похлёбку, кивнул Богдан. Его голос был почти равнодушным. — Ездила бы на здоровенном мужике. С одним глазом, одним рогом для антуража. И, по всей видимости, без штанов. Для пущего устрашения.

Гринса вскипела моментально. Она даже привстала с места на бочке, и её длинный, гибкий хвост резко и громко хлопнул по пыльному каменному полу, подняв маленькое облачко.

— Такими их сделала Мать Скелетов! — выпалила она, и это прозвучало почти как крик, эхом отразившись от стен.

Огнеза перестала жевать. Она подняла на амазонку большие, серьёзные изумрудные глаза, в которых отражались блики костра.

— Страшными? — наивно, без тени иронии, спросила она.

— Сильными! — немедленно и горячо поправила Гринса, снова садясь, но её поза оставалась напряжённой. — Каждый воин — это живая крепость на двух ногах. Их не остановить. И не только сильными! Выносливыми. Могучими.

— И тупыми, — спокойно, как будто констатируя погоду, добавил Богдан, отламывая очередной кусок хрустящей лепёшки. — Это важное, дополняющее общую картину качество. Без него вся конструкция теряет логику.

Гринса гневно щёлкнула хвостом, её ноздри дрогнули… но она не стала спорить. Она с силой, будто выдыхая дым, вздохнула, и в этом вздохе было странное признание очевидного.

— Ну, не всё же сразу даётся. Мать Скелетов не терпит слабаков. В десять зим мальчики уже становятся рослыми и сильными, почти как взрослый мужчина.

— Потому что у них мозг не развивается, — спокойно, с лёгкой усталостью в голосе, констатировал Богдан, отставляя в сторону чашку.

— Мозг? — удивилась Огнеза, полностью забыв про еду. Это слово, вырванное из контекста её прежней, мирной жизни, звучало здесь странно и важно.

— Ну да, — Богдан вытер руки о тряпицу. — Когда обычный человек взрослеет, его организм тратит уйму сил и ресурсов на развитие мозга. На развитие соображения, на память, на умение учиться. Это сложно, долго и энергозатратно. А если мозг… не является приоритетом, если он останавливается в развитии, то все эти силы и ресурсы уходят в тело. В мышцы, в кости. Растут такие воины быстро, дерутся яростно, не задумываясь о последствиях. — Он перевёл свой холодный, аналитический взгляд на Гринсу, и в его глазах мелькнул тот самый блеск, который бывает у человека, собирающего разрозненные пазлы в единую картину. — И если ты говоришь, что такими их сделала Мать Скелетов… то выходит, она создала себе идеальных солдат. Которые быстро растут, минимально думают, отлично дерутся и, что самое главное, так же быстро и безболезненно для системы восполняют потери. Удобный расходный материал.

В каменном мешке воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим потрескиванием углей и далёким завыванием ночного ветра в скалах. Гринса молча смотрела в прыгающие языки пламени, её гордая, прямая поза слегка ссутулилась, а в бирюзовых глазах застыла сложная смесь из гнева, защиты и… вынужденного понимания. Чуждая, безжалостно-логичная мысль, высказанная вслух, была как холодный ключ, бьющий в самое основание её мира. Огнеза снова медленно взялась за ложку, обдумывая услышанное, впитывая новые, странные понятия — «ресурсы», «приоритеты», «расходный материал». Лиас поднял голову, его взгляд, полный собственной неудачи, стал менее потерянным, отвлечённым на эту внешнюю, масштабную жестокость.

Снаружи, сквозь толщу стен, донёсся отдалённый, резкий оклик — смена караула в лагере бандитов. Ночь была в самом разгаре, чёрная и бескрайняя, и она обещала быть долгой, полной неизвестности и скрытых угроз.

Ночь они провели, сменяя друг друга у узких смотровых щелей в стене. Богдан, заступив первым, провёл несколько долгих часов, вглядываясь в густую темноту снаружи, пока глаза не начинали ловить несуществующие тени. Он прислушивался к тому, как постепенно стихает шум в лагере, как сменяются за стеной хриплые, усталые голоса часовых, как вдалеке, в глубине леса, заливается на луну одинокий хищник — тоскливо и протяжно. Его сменила Гринса. Лиас и Огнеза спали, вернее, проваливались в короткие, беспокойные промежутки забытья на холодном земляном полу, укрытые своими походными плащами, которые плохо спасали от сырого холода.

Первые призрачные полосы рассвета, сизые и холодные, только-только начали пробиваться сквозь щели в стенах, окрашивая внутренний мрак в пепельные тона, когда Гринса коснулась Богдана за плечо. Он мгновенно открыл глаза — сна как не бывало.

— Лагерь проснулся, — коротко прошептала она, не отрываясь от своего наблюдательного поста, её голос прозвучал хрипло от долгого молчания и беспокойно.

Богдан бесшумно встал рядом, прильнув к соседней трещине в кладке. Из лагеря бандитов доносился уже не сонный, ворчливый ропот, а деловой, возрастающий с каждой минутой гул. Отчётливо звякало железо о железо, раздавались отрывистые, не терпящие возражений команды, тяжёлые, уверенные шаги десятков ног.

Лиас и Огнеза проснулись почти одновременно от нарастающего гула. Девочка потянулась, скривившись, и тут же съёжилась, ощутив ледяной холод, пробивавшийся сквозь одежду. Писарь сел, машинально поправил очки-нервюры на переносице и уставился на грубые каменные стены широко раскрытыми глазами, словно силой воли пытался увидеть сквозь толщу камня разворачивающуюся снаружи картину.

В предрассветной дымке, окутывавшей подножие каменоломни, в лагере бандитов кипела активная работа. Крепкие, коренастые верзилы орудовали топорами, сколачивая из сырых, кривых жердей короткие лестницы. Стук был частым и ритмичным.

— Они не будут штурмовать ворота в лоб, — тихо, почти для себя, проговорил Богдан, голос был низким, спокойным и аналитическим, как у хирурга перед сложной операцией. — Зачем? Они полезут на крышу. Дерево и глина. Они поставят эти лесенки, вскарабкаются на кровлю толпой и начнут её разламывать топорами, пока мы тут сидим, как кроты в норе.

И что ещё добавляло неприятностей, так это внезапно разросшееся стадо мараной. На краю поля возле дороги, куда накануне вечером разбойники отпустили пастись ездовых животных, теперь спокойно паслось около тридцати чешуйчатых скакунов. Животные, флегматично переминаясь на холодной земле, щипали пожухлую, поблёкшую траву. Это означало только одно: к лагерю бандитов за ночь подошло солидное подкрепление. Их силы, судя по всему, теперь как минимум удвоились. Что не сулило защитникам каменной коробки абсолютно ничего хорошего.

А ещё, чуть в стороне от суеты с лестницами, рядом с ближайшим, самым большим костром, чьё пламя уже бледнело на фоне набирающего силу утра, выделялись две неподвижные, зловещие фигуры. Первая — высокая, тонкая, закутанная в серый плащ с глубоким, нависающим капюшоном, отбрасывавшим тень на скрытое лицо. И вторая… Это был воин, закованный в доспехи такого диковинного вида, что казалось, будто его отлили из цельного куска тёмной стали за один приём. Броня не просто сидела на нём — она плотно, с пугающей анатомической точностью облегала каждую мышцу могучего тела: выпуклые, бугристые бицепсы, чёткий рельеф грудной клетки, даже пресс, разделённый на выраженные «кубики». В руке, опущенной вдоль бедра, он сжимал массивный, короткий и широкий боевой молот с квадратным, устрашающего вида обухом. Его голову скрывал тяжёлый, цельный шлем, по бокам которого вздымались вверх два загнутых, словно у разъярённого быка, стальных рога. Вся его фигура, от макушки до пят, дышала немой, непоколебимой и тяжёлой силой, и возникало стойкое ощущение, что сталь облегает его не как защитная амуниция, а как вторая, куда более твёрдая кожа.

Когда Лиас, сменив Богдана у щели, увидел его, он резко отпрянул, будто от невидимого удара током. Его лицо моментально стало цвета пепла, а пальцы, вцепившиеся в неровный край камня, побелели от напряжения.

— Благодарь… — выдохнул он, и в его сдавленном голосе был чистый, первобытный, леденящий душу ужас узнавания. — Это… это… Беда!

— Что? Ты о чём? — резко, почти рывком, обернулся к нему Богдан, насторожившись.

— Я читал… в одном трактате, — Лиас сглотнул ком в горле, с трудом заставляя язык повиноваться и подбирая слова, сбиваясь и путаясь. — Эта техника брони… Это колдун. Смотри, чешуйки брони, они… они будто живые — срастаются с кожей по всему телу, образуют единый панцирь. Он полностью, от пяток до шеи, покрыт этой штукой. И, кажется, это далеко не все его фокусы…

Незнакомец в рогатом шлеме, будто уловив этот шёпот сквозь толщу камня или ощутив на себе вес их взглядов, медленно, с едва слышным скрипом стали, повернул голову в сторону глухой постройки. Фигура в капюшоне что-то тихо, беззвучно произнесла, склонившись к его шлему, и воин-колдун кивнул в ответ, не спеша, сделал первый тяжёлый, размеренный шаг вперёд, отрываясь от группы у костра.

— СКИТАЛЕЦ!!!!!! — Закричал воин. Утреннюю тишину прорезал рёв. — Слышишь меня, поганое порождение чужого мира?! Сейчас я войду в эту клятую развалюху! Я ВЫРВУ ТЕБЕ КИШКИ И ПЕРЕЛОМАЮ ХРЕБЕТ! ПРЕЖДЕ ЧЕМ ТЫ СДОХНЕШЬ! ЭТО ГОВОРЮ ТЕБЕ Я — МАРГАМАХ!!!

В наступившей после этого крика тишине, показавшейся оглушительной, Гринса, не отрываясь от своей щели, выдавила сквозь стиснутые зубы:

— Бакха! Похоже, эта рогатая статуя питает к тебе тёплые чувства. Определённо, он хочет убить.

— Да ты что? Правда? — Богдан притворно удивился, и в его голосе прозвучала натянутая, хрипловатая насмешка. — А я уж испугался, что на свидание зовёт.

Шутка повисла в воздухе, никем не подхваченная. Внутри, в глубине груди, где должно было быть спокойствие, тот самый чёрвячок страха вырыл себе норку — он начинал методично точить изнутри, напоминая о беспомощности их положения.

Штурм начался с крика десятков глоток. Раздался тяжёлый топот десятков ног, заглушавшего даже утренний птичий щебет. Бандиты двинулись к каменной постройке нестройной толпой, неся перед собой грубые лестницы из сырых жердей.

— Давай, давай, приставляй! — рявкнул кто-то, и первые две лестницы с глухим стуком уперлись в глиняную кровлю у самого края.

Дерево заскрипело под тяжестью тел. И почти сразу же на крышу обрушился град ударов. Топоры и тяжелые тесаки с размаху врубались в старые, высохшие деревянные плахи, с треском раскалывая их.

Богдан совершил два быстрых, точных движения. Гракх, его длинный клинок, проскользнул в зазор между неровными блоками, как холодная змея. Снаружи раздался короткий, обрывающийся стон, а затем тяжелый звук падающего тела. Еще один выпад — и второй нападавший, только что ставивший лестницу, рухнул на камни, хватаясь за бедро. Но это была капля в море. На смену павшим уже лезли новые, озверевшие от ярости головорезы.

Сверху посыпалась сухая, как пыль, глина, забивая рот и нос облаками рыжеватой взвеси. Кровля содрогалась и стонала под напором.

— Отходим! Все к дальней стене! — скомандовал Богдан, и в его голосе не было паники, только холодная необходимость. — Сейчас всё рухнет.

Они едва успели отпрыгнуть к скальной части помещения, как с оглушительным треском балка не выдержала. Вслед за ней, словно костяшки домино, стали проваливаться соседние плахи. В разрыв хлынул слепящий утренний свет, за которым посыпались комья глины, щепа и обломки дерева. С грохотом, поднимая тучи пыли, внутрь обрушился большой участок крыши.

И сразу же, оттуда, сверху, спрыгнули первые бандиты — двое, трое, еще один. Они приземлялись на подушку из обломков, поскальзывались, но быстро вскакивали, размахивая оружием. Их глаза, дикие и жадные, моментально выхватили в полумраке фигуры защитников.

Гринса заняла позицию у каменного очага, прикрывая собой Лиаса и Огнезу. Она выхватила свою укороченную алебарда, и стальное лезвие метнуло в их сторону короткий, холодный блик. Лиас прижал к стене Огнезу, пытаясь заслонить её собой, его лицо было искажено страхом, но руки не дрожали — он сжимал найденную на полу сломанную рукоять кайлы, как последний аргумент.

Богдан же остался стоять в центре помещения, под уцелевшей крышей. Он держал Гракх словно тросточку, которой чертят узор на песке. Руны, выгравированные вдоль клинка, лежали мёртвым, тусклым металлом, не испуская сияния. Сейчас это была просто сабля. Очень длинная, очень острая и попавшая в очень умелые руки.

Четверо бандитов, переглянувшись, с рёвом бросились на него, надеясь задавить числом. Еще четверо тем временем ринулись к баррикаде из возка, навалились на него, и тяжёлая телега, скрежеща колёсами по каменному полу, медленно поползла в сторону. Свет хлынул в широко распахнувшиеся ворота, освещая ещё десяток фигур, готовых ворваться внутрь.

Первый бандит, широкоплечий и грузный мужчина в стёганой безрукавке и рваной волчьей шкуре на плечах, ринулся вперёд. Его бритая голова была покрыта шрамами, а в руках он сжимал боевой топор с широким, серым лезвием. Богдан не отступил. Он сделал короткий, едва заметный шаг вперёд, и Гракх вспорхнул в его руках, превратившись в размытое серебряное пятно. Удар топора встретил не тело, а стальной клинок, и со звонким лязгом отскочил впустую. Но лезвие сабли не остановилось — оно, будто живое, скользнуло в воздухе и бритвенно-тонким краем чиркнуло по выставленному вперёд горлу нападавшего. Головорез замер, на его лице отразилось глубочайшее изумление, и он хватился рукой пульсирующую кровью рану на шее, сделал пару шагов и рухнул.

Техника бандитов была простой и яростной: кричи громче, бей сильнее, полагайся на грубую силу и животный ужас, который сеешь. В теле же Богдана, в каждой связке, в каждом отточенном движении, жила иная память — древнее искусство умелого фехтовальщика. Искусство, где каждый удар был расчётом, каждый парирование — ответом, а клинок — продолжением мысли. Постижение этой науки стоило ему седого пробора в чёрных волосах, чудовищной боли от судорог, когда тело перестраивалось, придавая упругость и силу мышцам. Но оно того стоило.

Он не нападал. Он просто… реагировал. И этого хватало.

Второй бандит, высокий и худощавый боец с жёлтыми зубами, размахивал длинным мечом. Он замахнулся, пытаясь использовать длину оружия, но Богдан уже ушёл из-под удара, пригнувшись. Меч со свистом рассекал воздух. Вместо контратаки Богдан просто выпрямился, и Гракх, словно плеть, взметнулся снизу вверх. Остриё вошло подмышку противника, там, где грубая холщовая рубаха собиралась в складки, и вышло у ключицы. Боец ахнул, выпустив из рук меч, и осел на колени, хватая ртом воздух.

Третий, в потёртой кольчуге, прикрываясь щитом из досок, шёл уверенно, рассчитывая на защиту. Богдан сделал молниеносный выпад вперёд, и кончик Гракха звякнул о край щита, отвлекая внимание. В ту же секунду он сменил хват, и лезвие, описав короткую дугу, проскользнуло поверх щита, вонзившись в незащищённое горло над краем кольчуги. Противник выпустил щит, обе руки потянулись к шее, из горла вырвался булькающий хрип. Он отшатнулся и тяжело рухнул на бок.

Четвёртый, самый молодой из нападавших, с испуганными, бегающими глазами, замер на месте. Он сжимал в трясущихся руках зазубренную секиру, глядя, как его товарищи падают один за другим. Его колеблющийся взгляд встретился с холодным, оценивающим взглядом Богдана. Парень сделал неуверенный шаг назад. И этого оказалось достаточно. Богдан не стал приближаться. Он лишь плавно перенёс вес тела, и Гракх, сверкнув на утреннем солнце, описал в воздухе резкую, короткую дугу. Остриё чиркнуло по запястью юноши, державшего секиру. Тот вскрикнул от боли и удивления, пальцы разжались, оружие с глухим стуком упало на землю. Держась за раненую руку, молодой бандит отпрянул, спотыкаясь, и растворился в толпе у ворот.

После этого наступила абсолютная тишина. Разбойники, ещё недавно рвавшиеся в бой, застыли в нерешительности. В воздухе повис лишь звук тяжёлого дыхания да лёгкий звон, исходивший от клинка Гракха, с которого на землю падали алые капли.

За спинами бандитов раздался смех.

— Молодец! Скиталец! Ты меня даже не разочаровал.

Вперёд, сквозь расступившихся бандитов, шагнул Маргамах. В утреннем свете его фигура казалась ещё более чудовищной. Каждая стальная пластинка брони, идеально пригнанная к другой, образовывала сплошной, непроницаемый панцирь, облегающий тело. Даже суставы на пальцах были прикрыты мелкими чешуйками. Он шёл неторопливо, с абсолютной уверенностью. Массивный боевой молот, который он держал до этого, он просто разжал пальцы. Оружие с глухим стуком упало на земляной пол, подняв облачко пыли.

Он остановился в нескольких шагах от Богдана. Голос, донесшийся из-под скрытого капюшоном и стальным наличником шлема, был низким, металлическим, лишённым человеческих интонаций.

— Скиталец. Я обещал тебя выпотрошить. И я сдерживаю обещания.

Медленным, почти церемониальным движением он вынул из ножен на поясе длинный, прямой меч. Его клинок, в отличие от грубого оружия бандитов, был чистым, узким и смертельно опасным на вид.

Богдан молча занял боевую стойку, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Это был не разъярённый сорвиголова. Движения выдавали профессионального бойца в непробиваемой скорлупе.

Первый удар Маргамаха был стремителен для его размеров. Богдан парировал его Гракхом, и по помещению разнёсся высокий, чистый звон качественной стали. Второй удар последовал сразу, сбоку. Богдан отбил и его, отступая на полшага, чтобы погасить силу. Третий, вертикальный удар, он пропустил мимо себя, и в тот же миг, используя открывшуюся брешь, нанёс свой — молниеносный хлёсткий удар в шею, в место сочленения шлема и наплечника.

Лезвие Гракха со скрежетом чиркнуло по стальным чешуйкам и отскочило, оставив лишь тонкую серебристую царапину на тёмном металле. Богдан почувствовал, как ударная волна отдаётся в его запястье, будто он ударил по наковальне.

Он отскочил, мозг лихорадочно работал. Глаза искали слабые места: замочную скважину забрала, сочленения на локтях, подколенные сгибы. Но броня была подобна второму кожному покрову, сплошному и безупречному. Каждая пластина, каждый изгиб защищали тело. Маргамах атаковал снова, его удары были мощными, но… К счастью, ему не хватало техники. Навык, да и опыт, безусловно, у атамана бандитов были. Но тем изяществом, когда тело на уровне инстинкта опережает мысль, Маргамах не обладал. Богдан отбивался, атаковал, и каждый звонкий лязг стали говорил об одном — он не может пробить эту защиту. Он только отматывал время, и это время истекало.

Внезапно Маргамах после очередного парирования не продолжил атаку, а резко выставил вперёд левую ладонь. И Богдан заметил на его мизинце кольцо. Оно было из тёмного, малахитового камня. И в этот миг по его поверхности пробежали, вспыхнув изнутри, тонкие золотые нити — древние, извилистые руны.

От раскрытой ладони рванул ветер, плотная, невидимая волна. Она ударила в Богдана, как кулак великана. У него вырвало из груди воздух, ноги оторвались от земли, и его отшвырнуло через всё помещение. Он ударился спиной о скальную стену рядом с очагом, и мир на мгновение погрузился в боль и звон в ушах.

— БАКХА!

Дикий, яростный рёв Гринсы отразился от стен. Амазонка ринулась в бой. Её укороченная алебарда взметнулась вверх и обрушилась на шлем Маргамаха со всей силой ярости. Удар был страшен. Звон стоял такой, будто внутри колокола ударили молотом.

Маргамах даже не пошатнулся. Он просто поднял левую руку, прикрытую сталью, как щит. Второй удар алебарды он принял на предплечье. Третий — тоже. Казалось, он был не человеком, а скалой. Затем, в промежутке между ударами, он сделал шаг вперёд и нанёс короткий, мощный удар. Лезвие ударило в край легкого доспеха, соскользнуло и серьёзно распороло кожу на животе. Амазонка согнулась пополам, падая на колени. Из её горла вырвался хриплый, сдавленный выдох.

Маргамах без тени эмоций занёс меч, чтобы добить поверженную противницу. Но Богдан уже вскочил на ноги, стиснув зубы от боли в спине. Он не думал, тело действовало само. Гракх метнулся вперёд, не для удара по броне, а по оружию. Остриё его клинка с ювелирной точностью пришлось в основание гарды меча Маргамаха, там, где клинок крепился к рукояти. Раздался резкий, сухой лязг. Меч, вырванный из захвата, описал в воздухе блестящую дугу и с глухим стуком воткнулся в земляной пол в трёх шагах.

Но и этого не хватило. Даже безоружный, Маргамах оставался неуязвимым. Кулак в стальной перчатке рванулся к голове Богдана. Тот едва успел отклониться, почувствовав, как ветер от удара шевелит его волосы. Он отпрыгнул назад, и в этот момент малахитовое кольцо на руке атамана вспыхнуло вновь.

Новый порыв невидимой силы обрушился на Богдана. На этот раз он упёрся ногами, прогнул вперед спину, напрягши всё тело, ноги врезались в земляной пол. Порыв ветра не сбил его. Однако стопы, скользя, как по льду, прочертили в пыли и щебне две глубокие борозды. Его отодвинуло, прижало к стене, лишая пространства для манёвра.

Маргамах наклонился и поднял свой брошенный ранее боевой молот. Он взял его в обе руки, и вид этого чудовищного оружия в его руках заставил похолодеть кровь. Удар такого молота нельзя было парировать саблей. Тонкое лезвие Гракха сломается, как соломинка, а сила раздробит кости даже через блок.

Схватка приближалась к финалу. К фатальному для Богдана финалу. Он понимал это с холодной ясностью. Он стоял, прижатый к стене, перед непробиваемой силой. В глазах Маргамаха, светившихся в щелях шлема, читалось ледяное удовлетворение.

И в этот миг снаружи, со стороны дороги, донёсся чистый, серебристый звук горна. Он резал утро, неожиданный и чуждый всему, что происходило здесь.

Маргамах замер, молот всё ещё был наготове.

Горн прозвучал снова, настойчивее, уже явно с меньшего расстояния. Среди бандитов у ворот пробежал ропот. Испуганный, недоуменный.

Третий сигнал горна прозвучал прямо за спиной у толпы, совсем рядом. И этот звук вызвал среди разбойников уже откровенную панику. Кто-то крикнул. Послышались топот, бряцанье оружия, испуганное ржанье мараной с поля.

Маргамах медленно опустил молот.

— Ещё встретимся, Скиталец, — произнёс металлический голос. И, развернувшись, он стремительно зашагал к выходу, растворяясь в толпе своих людей, которые уже бежали, толкаясь и спотыкаясь.

На дороге, прямо перед входом в каменоломню, выстроился отряд. Два десятка воинов в прочных, ладных кольчугах и начищенных шлемах, с щитами, на которых виднелась одинаковая эмблема — стилизованная башня. Они сидели верхом на необычных скакунах: это были лошади, но более плотного сложения, с мощными шеями, и у каждой между ушами красовалась пара небольших, острых рожек.

Во главе отряда, на величественном гнедом жеребце с серебристыми рогами, стоял рыцарь в полных пластинчатых доспехах. Солнце играло на тщательно отполированной стали. Он не двигался, наблюдая за бегством.

Бандиты в панике вскакивали на мараной, хлестали их, пытаясь ускакать в сторону леса. Рыцарь поднял руку в латной перчатке.

— Залп! — раздалась его команда, звонкая и чёткая.

Десять арбалетчиков, уже спешившихся и выстроившихся в линию у края дороги, подняли своё оружие. Раздался сухой, одновременный хлопок. Десять тяжелых болтов со свистом рассекли воздух. Они настигли бегущих. Металл впивался в спины, в шеи, в бока скакунов. Ряды бандитов, казавшиеся недавно такой грозной силой, моментально поредели. Крики боли и ужаса смешались с ржаньем упавших мараной. Оставшиеся в живых, не оглядываясь, исчезли в лесной чаще.

В наступившей тишине снова зазвучали шаги. Рыцарь, неспешно соскочив с седла, двинулся к зияющему входу каменоломни. Его доспехи мелодично поскрипывали. Он остановился на пороге, его взгляд, сквозь узкую прорезь забрала, обошёл разрушенное помещение, тело Гринсы, скорчившейся от боли, и Богдана, всё ещё стоявшего у стены с обнажённым Гракхом в руке.

— Кажется, — произнёс он густым, бархатным баритоном, — мы немного опоздали на пир.

Рыцарь медленно поднял забрало. Из-под него показалось лицо мужчины лет сорока с тёмной, коротко подстриженной бородой и внимательными серыми глазами.

— Кажется, я вижу перед собой Скитальца, который называет себя Бох-Дан. — Он склонил голову в поклоне. — Прошу простить меня, достамир. За это неуклюжее опоздание. Мои люди спешили, как могли.

Глава 3

Глава 3. Лазарет сломанных душ.

Возок, теперь уже в окружении строя воинов, двигался по разбитой горной дороге с новым, уверенным ритмом. Скрип его колёс сливался с мерным топотом копыт двадцати рогатых скакунов и бряцанием доспехов. Солнце поднималось выше, разгоняя утренний холод и золотя вершины гор слева. Справа тёмная стена леса отступила, сменившись открытыми склонами, поросшими вереском и колючим кустарником.

Во главе отряда, на своём гнедом жеребце с серебристыми рожками, ехал лорд Келва́н. Его пластинчатые доспехи отсвечивали холодным блеском. Он правил конём одной рукой, вторая покоилась на бедре, и время от времени он оборачивался, чтобы убедиться, что его люди следуют без помех. При дневном свете можно было разглядеть его как следует. Это был мужчина крепкого, жилистого сложения, чьи плечи казались ещё шире в латах. Его лицо, загорелое и открытое, скорее напоминало лицо бывалого путешественника, чем замкнутого сурового воина. Из-под густых тёмных волос, слегка растрёпанных ветром, смотрели внимательные серые глаза — цвет летней речной воды на мели. В их уголках лучиками сходились весёлые морщинки, говорящие скорее о привычке улыбаться, чем хмуриться. Тёмная, аккуратно подстриженная борода обрамляла твёрдый подбородок, а на левой щеке виднелся маленький, едва заметный шрам — скорее всего, след давнишней потасовки, о которой он, наверное, рассказывал с улыбкой. Его доспехи были практичными, без излишеств, но чистыми и ухоженными. Он правил конём с непринуждённой лёгкостью, оглядываясь на своих людей и гостей с дружелюбным интересом.

Богдан правил мараноями, чувствуя непривычную лёгкость, его плечи наконец-то расслабились. Острое напряжение схватки отступало, сменяясь осознанием, что они живы. Поля уступили место поросшим вереском холмам, а впереди, в разрыве между ними, серебристой лентой блеснула река. В кузове Лиас и Огнеза выглянули из-под тента. Лиас, его очки наконец-то сидели прямо, с беспокойством поглядывал то на дорогу, то внутрь кузова. Огнеза, притихшая и серьёзная, обхватив колени, наблюдала за движением отряда, её изумрудные глаза впитывали каждую деталь незнакомых доспехов и невиданных животных.

В самом кузове, на разостланных плащах, лежала Гринса. Лиас перевязал её живот кусками чистого полотна из своей аптечки, но повязка уже проступала тёмно-багровым пятном. Лицо амазонки, обычно живое, было землисто-бледным, губы побелели. Она не стонала, лишь изредка стискивала зубы, когда возок наезжал на неровность. Её хвост, этот вечный барометр её настроения, лежал неподвижно, словно плеть.

Лорд Келва́н замедлил ход, позволив своему жеребцу поравняться с возком. Он снял шлем, повесил его на луку седла, и чёрные волосы, коротко остриженные, слегка взъерошились на ветру.

— Дорога до моей цитадели займёт ещё несколько часов, — сказал он, его голос, низкий и бархатный, легко перекрывал шум движения. — Мы поедем через долину, затем по старому мосту через реку Треску. Там безопаснее.

Богдан кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— Мы благодарны за помощь, лорд Келва́н. Ваши люди появились вовремя.

— Вовремя? — Рыцарь усмехнулся, и в уголках его серых глаз собрались лучики морщин. — Мы опоздали ровно настолько, чтобы застать финал довольно впечатляющего представления. Вы хорошо оборонялись, достамир. Два воина против целого отряда. Подвиг достойный Скитальца.

— Как вы нас нашли? Фермерша Амафа указала объездную дорогу.

— Амафа — умная женщина, — лорд Келва́н кивнул с одобрением. — Её муж привёз раненого рудокопа в обитель Без-Образного на рассвете. Монахи тут же отправили гонца ко мне.

— Мы были в шаге от гибели, — голос Богдана прозвучал хриповато, но чётко. — Ваше своевременное появление спасло нам жизни.

Рыцарь повернул к нему лицо с внимательными серыми глазами. В его взгляде читалась не только привычная власть, но и усталая мудрость.

— Долг всякого, кто носит титул лорда этих земель, — защищать путешественников от разбойной напасти, — ответил Келва́н. Его бархатный баритон был спокоен. — Хотя признаю, сообщение о Скитальце мы все встретили со скепсисом. Лорд-губернатор Ван-Тир больше озабочен поступлением налогов, нежели благополучием наших земель. — Он на мгновение замолчал, глядя на дорогу. — Простите мне прямоту, достамир, но в совете лордов вас окрестили авантюристом.

Богдан усмехнулся беззвучно, уголок его рта дрогнул.

— Что ж, тогда интересно, что переменило ваше мнение? Что заставило лорда с отрядом скакать на выручку предполагаемому жулику?

Келва́н тоже улыбнулся, и в этой улыбке было что-то тёплое и человечное.

— Как что? Белая Крепость. Старик Боржив. Его послание пришло ещё вчера. Вы, оказывается, вернули ему родовое гнездо. — Рыцарь покачал головой, будто до сих пор не веря. — Его люди наконец-то слезли с того продуваемого всеми ветрами перевала. Они теперь чистят дворы, латают стены, ремонтируют ворота. Сам лорд Боржив, по его словам, «греет старые кости у очагов своего деда». А когда такой упрямый старый воин начинает петь дифирамбы незнакомцу, даже скептики прислушиваются. Он назвал вас человеком дела.

Богдан кивнул, переваривая информацию. Помолчав, он задал вопрос, который жёг его изнутри с момента нападения на караван.

— А что вы можете сказать о Маргамахе? Кто он такой? Откуда взялась эта… рогатая туша с колдовским кольцом?

Лорд Келва́н натянул поводья, его гнедой жеребец сделал несколько чётких шагов вровень с возком.

— Чума, пришедшая с севера, — ответил рыцарь ровным, лишённым эмоций голосом, каким обычно докладывают о перемещениях противника. — Появился в предгорьях около двух лет назад. Сначала его банда ничем не отличалась от других. Но очень быстро стало ясно — он не просто разбойник. Он дисциплинировал своих людей, ввёл чёткую иерархию, организовал разведку. Стал захватывать не случайные обозы, а целенаправленно перерезать торговые пути.

Он замолчал на мгновение, оценивая, как Богдан воспринимает информацию.

— Он умён, расчётлив и безжалостен. Других атаманов либо уничтожил, либо принудил к покорности. А что касается его… необычных способностей… — Келва́н слегка повернул голову, его серые глаза прямо встретились со взглядом Богдана. — Вы сами ощутили их. Это не просто грубая сила. Он колдун. Он опасен не только как воин, но и как тактик, использующий нетривиальные методы. И, судя по тому, с какой настойчивостью он преследовал именно вас, у него есть на то веская причина.

Отряд тем временем миновал последние холмы и начал спускаться в широкую, плодородную долину. Впереди, в лёгкой дымке, зазмеилась серебристая лента реки.

— Впереди Гранька, — Келва́н указал рукой вперёд, меняя тему. — Река бурная, горная, но именно она питает наши поля и сады. По её имени зовётся и вся долина — Гранька. А вон там, — он повернулся в седле, указывая на восток, где на скалистом утёсе виднелись зубчатые стены и высокая башня, — стоит Башня. Моё родовое гнездо.

Дорога пошла вдоль реки. Шум воды, стремительной и прозрачной, наполнил воздух свежестью и живительной силой. По берегам шумели ивняки, а над водной гладью кружились белокрылые птицы.

— Мы направляемся не в крепость, — пояснил Келва́н, заметив взгляд Богдана. — Вверх по течению есть селение. Там находится обитель Без-Образного. Местные монахи-целители хранят древние знания врачевания. Они позаботятся о вашей спутнице лучше любого цирюльника из ближайшего села. Ей нужен настоящий врач, и покой.

Из-под тента высунулось бледное лицо Лиаса.

— Они… они справятся? — спросил он, и в его голосе звучала надежда, смешанная со страхом. — У неё… внутреннее кровотечение, я думаю. Я сделал, что мог, но…

— Успокойся, писарь, — голос Гринсы, слабый, но всё ещё с привычной хрипотцой, донёсся из кузова. — Не хорони меня раньше времени. Меня и не таким шрамом… украшали…

Но закончить она не смогла, сдавленно крякнув от боли.

Богдан натянул вожжи, подгоняя мараноев. Дорога стала плавно подниматься, огибая холм. И вот за поворотом открылся вид на селение: добротные деревянные дома с резными наличниками, заборы, огороды, а в центре, на небольшом возвышении, стоял комплекс строений из тёсаного серого камня. Скромная, но прочная стена окружала его, а над главными воротами виднелся простой символ — круг с расходящимися во все стороны лучами, лишённый какого-либо лика или фигуры. Символ Без-Образного.

С колокольни обители донёсся мерный, умиротворяющий звон, призывающий к вечерней молитве. Звук плыл над рекой, над полями, растворяясь в ясном небе, и казалось, что сама долина выдыхает, обретая долгожданный покой. Дорога к исцелению и передышке, после долгого пути и кровавой схватки, наконец-то подходила к концу.

Звон колокола, который с дороги казался умиротворяющим, здесь звучал иначе — приглушённо и уныло, отмеряя время не для молитвы, а словно для тягостного ожидания.

Отряд остановился перед закрытыми воротами. Лорд Келва́н не стал кричать или стучать. Он просто поднял руку в латной перчатке, и его воины замерли в чётком строю.

Через несколько мгновений в узкой глазнице над воротами мелькнуло движение. Затем раздался скрежет тяжёлых засовов, и одна из створок отворилась ровно настолько, чтобы пропустить двух человек.

Навстречу вышли двое мужчин в одинаковых одеждах из грубого тёмно-серого холста, подпоясанных простыми верёвками. Это были не монахи в привычном смысле, а скорее братья-миряне. Взгляд первого, мужчины с проседью в волосах, остановился на гербе лорда Келва́на. Он кивнул, коротко и ясно. Затем его внимание перешло на носилки, которые два воина уже снимали с возка. Глаза брата сузились, оценивая бледность лица Гринсы и тёмное пятно на повязке.

— Раненая? — его голос прозвучал низко и глухо, как скрип несмазанных ворот.

— Требуется помощь ваших целителей, брат Торвин, — отчеканил Келва́н, не сходя с седла. — Удар в живот. Скверная рана.

Брат Торвин снова кивнул, на этот раз более энергично. Он сделал шаг вперёд, его взгляд теперь буравил лицо Богдана, будто пытаясь прочесть историю ранения.

— Несите. Немедленно. — Он отступил в проём ворот, широким жестом приглашая всю группу внутрь. Его спутник молча отступил, держа ворота.

«Гостеприимно, как в казарме перед инспекцией», — мелькнуло в голове у Богдана. Он соскочил с козел, его сапоги глухо стукнули по каменной плитой тропе.

Лорд Келва́н, отдав тихое распоряжение своему отряду оставаться на внешнем дворе, шагнул первым под свод ворот. Богдан и воины с носилками последовали за ним.

Воздух здесь был прохладным, пахнущим сырым камнем и дымом от печей. Тот самый колокол звучал теперь прямо над головой, и его металлический голос, гулкий и одинокий, наполнял пространство ощущением не столько святости, сколько неумолимого, тяжкого долга.

Брат Торвин повернулся и зашагал через внутренний двор, не оглядываясь. Его шаги гулко отдавались от каменных плит, выложенных тем же серым камнем, что и стены. Двор был пуст. Ни деревца, ни скамьи. Только суровый порядок и функциональность.

В центре двора стояло главное здание — низкое, приземистое, с толстыми стенами и редкими узкими окнами-бойницами под самой плоской крышей. Оно больше напоминало казарму, арсенал или больницу в осаждённой крепости, чем место для молитв и утешения.

Когда они приблизились к тяжёлой дубовой двери, в нос ударил запах. Резкий, едкий букет. Горькая полынь, смолистая хвоя, терпкий можжевельник — запахи сильных антисептических отваров. Под ними вился другой, тяжёлый и сладковатый — запах влажных повязок, пота и того невыразимого, что исходит от долго болеющих тел. Запах человеческого горя, впитавшийся в камень.

Брат Торвин распахнул дверь, и они вошли внутрь.

Просторный зал-лазарет тянулся вдаль. Высокие своды поглощали звук, создавая гнетущую, приглушённую акустику. По обеим сторонам стояли ряды простых деревянных кроватей и тюфяков, набитых соломой, прямо на каменном полу.

На одних койках лежали люди. Они не спали. Их глаза были открыты и смотрели в потолок или в стену. Дыхание поднимало их груди ровно и мерно. Но в их взглядах не было ничего. Ни мысли, ни страха, ни вопроса. Абсолютная, леденящая пустота. Они напоминали прекрасно сделанные куклы, в которые забыли вдохнуть жизнь. Один молодой парень с повязкой на плече лежал, устремив зрачки в трещину на потолке, и казалось, он видит там целые миры, но его собственный мир давно погас.

Между кроватями медленно двигались другие. Они сидели на полу, обхватив колени, или бесцельно бродили вдоль стен, будто тени. Их рты безостановочно шевелились.

— Холод… — бормотал седовласый старик, сидевший в углу, качаясь вперёд-назад. — Холод, такой холод… — Он обнимал себя, но, казалось, не чувствовал собственных рук.

Рядом с ним женщина, лет тридцати, раз за разом проводила ладонью по гладкому камню стены и шептала, словно предостерегая невидимого собеседника: «Не смотри в глаза… не смотри, он увидит… он всегда видит…»

Тишину зала разорвал резкий дребезжащий звук — у брата, раздававшего воду, выскользнула из рук деревянная чашка и покатилась по плитам. Один из «ходячих», тщедушный мужчина в разорванной рубахе, вздрогнул, словно его ударили плетью. Он замер, его лицо исказила беззвучная гримаса ужаса. Потом он сдавленно вскрикнул и, прикрыв голову руками, с разбегу ударился лбом о каменную стену. Раздался глухой, костяной стук.

К нему мгновенно бросились два брата-мирянина. Они не кричали, не упрекали. Спокойно, но твёрдо обхватили его, отвели от стены и усадили на тюфяк, придерживая, пока дрожь не начала стихать, а бормотание не вернулось — теперь это было бессвязное: «Треснуло… всё треснуло… стекло…»

Общее впечатление было не от криков боли, а от этого фона. Фона шёпота, бормотания, сдержанных всхлипов, монотонного поскрипывания половиц под ногами бесцельно бродящих людей. Этот звуковой ковёр, сотканный из обрывков разрушенных сознаний, был в тысячу раз страшнее открытого плача. Он говорил не о временной боли, а о непоправимой, окончательной утрате.

Огнеза прижалась к Богдану, её пальцы вцепились в ткань его плаща так, что побелели суставы. Лиас стоял, не двигаясь, его лицо под веснушками стало сероватым. Даже лорд Келва́н, знакомый с этим местом, сжал губы, и его взгляд стал тяжёлым, как свинец.

Брат Торвин, наблюдая за их реакцией, произнёс первое, что прозвучало как объяснение, но больше походило на эпитафию:

— Лазарет полон. Все места заняты. Приходится подкладывать тюфяки. — Он обвёл зал медленным, усталым взглядом. — Физические раны мы зашиваем. Кости складываем. А это… — Он махнул рукой в сторону бормочущей женщины и мужчины, бьющегося головой о стену. — Это уже не наше ремесло.

Гринсу отнесли в боковое помещение, отделённое от главного зала тяжёлой занавесью из грубого холста. Здесь стоял стол, обитый потертой кожей, полки с глиняными банками и склянками, и жаровня, на которой тихо кипел медный котёл с водой.

Пока братья укладывали Гринсу на стол, занавесь отодвинулась. Вошёл человек.

Это был пожилой монах, но в его облике не было ни капли патриархальной доброты. Высокий, сухопарый, он казался вырезанным из старого, высохшего дерева. Его лицо было испещрено глубокими морщинами, которые лучились от уголков глаз и рта — морщинами постоянной концентрации. Тонкие седые волосы были коротко острижены. Перед тем как подойти, он завершил молитву: его тонкие пальцы с выпуклыми суставами трижды коснулись лба, а затем живота. Жест был привычным — жест смирения перед тем, у кого нет образа.

— Брат Иларий, — представился он голосом, похожим на шелест сухих листьев. Его глаза, цвета выцветшего неба, были уставшими, но в них горел острый, проницательный свет. Он сразу подошёл к столу.

— Удар в живот, — чётко сказал Богдан, освобождая место. — Мечом. Возможно, внутреннее кровотечение. Мой писарь наложил временную повязку.

Брат Иларий кивнул. Он не просил подробностей. Его длинные пальцы, удивительно лёгкие и точные, провели по краю окровавленной повязки на животе Гринсы, осторожно надавили вокруг. Гринса стиснула зубы, из её горла вырвался сдавленный хрип.

— Внутреннее повреждение. Нужен немедленный осмотр, — констатировал Иларий ровным голосом. Он выпрямился и обратился к двум братьям, стоявшим в ожидании. — Инструменты. Кипящую воду. Настойку мака для сна. Теперь же.

Братья молча развернулись и вышли, их шаги быстро затихли в каменном коридоре.

Лиас, всё ещё сжимая свою аптечку, сделал шаг вперёд.

— Я могу ассистировать, у меня есть опыт…

Брат Иларий поднял на него проницательный взгляд.

— Твои навыки потребуются позже, в восстановлении. Сейчас нужна чистая комната и умелые руки. — Его тон не оставлял места для дискуссий. Он обратился к лорду Келва́ну и Богдану. — Всех попрошу выйти. Брат Торвин проводит.

Брат Торвин тут же шагнул вперёд, решительно распахнув тяжёлую занавесь, отделявшую помещение от лазарета. Его жест не оставлял пространства для обсуждений.

Огнеза молча взяла Богдана за руку. Лорд Келва́н кивнул, поворачиваясь к выходу. Богдан бросил последний взгляд на Гринсу. Её глаза были закрыты, лицо оставалось бледным, но сосредоточенным. Он развернулся и последовал за братом Торвином обратно в мрачный зал лазарета, где тихий хор повреждённых умов продолжал свой бесконечный, ужасающий монолог.

— С Гринсой всё будет в порядке? — спросила Огнеза.

— Конечно! — ответил Богдан. — Помнишь, как её шибануло дерево. Она ещё метров тридцать пролетела со скалы, ветки ломая. Воинов Скалига так просто не убьешь.

— Скалига? — удивился лорд Келва́н. — Достамир, вы продолжаете меня удивлять. Как вам попалась в попутчицы северянка? Долго охотилась за нами. Привыкла, наверное.

В этот момент из-за занавеси выглянула девушка, что бродила по залу. Лет восемнадцати, с бледным, когда-то, должно быть, милым лицом, а теперь пустым, как чистый пергамент. Она вошла и остановилась, уставившись на Богдана. Потом медленно подошла и потянулась рукой, коснувшись мокрого от дорожной пыли подола его плаща. Она потеребила ткань, изучая её, как младенец изучает новую игрушку. На её лице на миг появилось выражение детского, глубокого недоумения. Кто этот человек? Зачем он здесь? Что это за шершавая ткань?

Затем взгляд снова потух, стал непроницаемым и далёким. Она отпустила плащ и бесшумно ушла назад, в большой зал, к своему бесконечному, тихому кружению.

Лиас опустился на скамью, поставил свою аптечку на колени и ухватился за потрескавшийся кожаный ремешок. Его пальцы начали бессознательно теребить завязки, а взгляд то и дело возвращался к тяжёлой двери, за которой сейчас решалась судьба Гринсы.

Огнеза обхватила свои колени, уткнувшись подбородком в сцепленные пальцы. Её изумрудные глаза, обычно живые и любопытные, теперь смотрели внутрь себя, перебирая ужасные образы, увиденные в главном зале. Пустые глаза, бесцельное движение, тихий шёпот разбитого рассудка — эта картина пугала сильнее любого кровопролития.

Богдан двинулся между рядами, его шаги были намеренно тихими, но чёткими. Он не был врачом, чтобы оценивать раны плоти. Его внимание привлекла первая койка. На ней лежал мужчина, чьи мощные, покрытые прожилками и старыми шрамами руки говорили о жизни, полной тяжёлого труда — лесоруба, может быть, или каменотёса. Тело было расслаблено, дыхание ровное. Но лицо… Лицо было абсолютно пустым. Глаза, открытые, смотрели в потолок, не мигая, не реагируя на движение теней от факелов. Это был взгляд выключенного аппарата, совершенная пустота в глазах. Кончики пальцев его правой руки едва заметно подрагивали. Тело помнило, что оно — тело. Вот мозг забыл, что он — человек.

Рядом, на грубом тюфяке, сидела, обхватив колени, девушка. Она не плакала. Слёзы текли по её лицу сами по себе, тихо и непрерывно, как вода со скалы после дождя. Её губы шевелились, выдавая монотонный, заезженный шёпот: «…он в углу… он в углу смотрит… не поворачивайся…». Она была погружена в вечное, зацикленное мгновение паники, единственный кадр кошмара, который стал всей её вселенной.

Дальше, у стены, старик в изношенной рубахе с исступлённой серьёзностью что-то чертил на пыльном полу обломком древесного угля, но его взгляд был устремлён мимо рисунков. Старик смотрел в никуда пустыми глазами.

Богдан вышел в середину зала и замер. Холодная волна подкатила к его горлу. Таких пациентов в лазарете было несколько десятков… Опустошённые сосуды, лишь когда-то бывшие людьми…

А ведь это был не дом умалишённых. Это госпиталь.

— Лорд Келва́н. Это и есть жертвы чудовища? Губернатор Порт-Солариса прислал нас разобраться с этим?

Лорд Келва́н кивнул в ответ. Но не ответил сразу. Он тоже посмотрел на сидящую девушку, на её вечные слёзы, и в его глазах вспыхнула выстраданная горечь.

— Губернатор, — произнёс он, наконец, — получает сухие отчёты: «инцидент у лесной заимки», «нападение на хутор», «пропавшие путники». В графе «потери» — стоят цифры. В графе «причина» чаще всего пишут «нападение диких зверей» или «действия неустановленных лиц». — Келва́н повернулся к Богдану, и его взгляд стал прямым и тяжёлым. — Чиновников в Порт-Соларис интересует сухая статистка.

Брат Торвин, стоявший чуть поодаль, тёмный и неподвижный, как часть самой стены, хрипло подтвердил:

— Тенепряд. Так его называют крестьяне. Имя — будто звук ветра в пустом дымоходе. Оно описывает не его, а то, что чувствуешь, когда он рядом. Как будто сама тень между деревьями становится гуще и начинает двигаться. Как будто тишина ночи не пуста, а она наблюдает за тобой.

— Значит, это не человек, — констатировал Богдан, обращаясь уже к обоим.

— Мы не знаем, что это, — поправил его Келва́н. — Но его почерк… уникален. Он не всегда убивает. Иногда он словно играет со своей добычей. И возвращает её. Вот такой. — Он кивнул в сторону мужчины с пустым взглядом. — Как он это делает? Никто из живых не видел, а если видел, то рассказать уже не сможет. Ходят слухи, будто ему достаточно посмотреть на человека, чтобы… погасить свет внутри. Погасить всё: и страх, и память, и саму волю быть собой. Для людей здесь, в долине, это страшнее любого вооружённого налётчика. От разбойника можно отбиться, откупиться. От взгляда, который ворует душу… нет защиты. Только толстые стены, огонь в очаге и молитва Без-Образному.

Богдан слушал, не прерывая. Его ум, привыкший раскладывать проблемы по полочкам, теперь работал с непривычным материалом — слухами, страхами, последствиями встречи с чем-то неопределённым. Вместо этого он начал собирать разрозненные факты, как раскладывает карты на столе перед тактической партией.

— То, что я вижу здесь… — Богдан обвёл взглядом зал, где тишину нарушало лишь мерное бормотание и шорох соломы. — Это не все жертвы?

Брат Торвин перевёл на Богдана свой тяжёлый взгляд. Казалось, морщины на его лице углубились, впитав в себя тень от произнесённого вопроса.

— Нет, здесь далеко не все, — ответил он, и его голос, обычно твёрдый, теперь звучал приглушённо, словно он боялся потревожить тишину зала чем-то большим, чем шёпот. — Часто Тенепряд нападает на стариков, женщин. Тела обнаруживают у домов, на тропинке, у колодца. Ни царапин. Ни ран нет. Вот только лица. Лица… — Он на мгновение зажмурился, будто перед глазами вставали эти лица. — Целители говорят — разрыв сердца. Они будто умирали от страха.

Лорд Келва́н, до этого стоявший неподвижно, медленно разжал сцепленные за спиной руки. Он подошёл ближе, и свет факела выхватил жёсткую линию его сжатых губ.

— С молодыми мужчинами чаще бывает другая история, — продолжил он вместо брата Торвина. — Тела находят со следами зубов. Орудовал сильный жестокий хищник.

— И никто не знает что за зверь?

— Напоминают укусы волка. Только…Я охочусь с отцом, сколько себя помню. Но таких укусов я не видел. Таких размеров. Я не встречал таких волков на острове.

Богдан стоял, впитывая услышанное. Информация раскладывалась на две чёткие категории. Первая: тонкое, нефизическое воздействие, стирающее личность. Вторая: грубая, чудовищная сила, разрывающая плоть и кости. Два абсолютно разных метода. Одно существо или два? Или одно, обладающее столь разными инструментами?

— Есть ли в этом система? — спросил он. — Кого он выбирает для одной судьбы, кого — для другой? Почему одних лишь пугает до смерти, других калечит?

— Достамир. Мой отец обучал меня владеть оружием с малых лет. Я не боюсь разбойников, не боюсь диких зверей, но как бороться с этим? — лорд Келва́н обвёл палату, указывая на безумных больных. — Это не люди сотворили. Это чертовщина. Колдовство.

— Колдовство? — задумчиво повторил Богдан. — Помнится, не так давно мы встретили одного колдуна?

— Маргамах? — сообразил лорд Келва́н. — Не скажу, что не задумывался об этом. Маргамах — разбойник. Зачем убивать крестьян. К тому же его волнуют караваны торговцев. Он нападает ближе к горам. А чудовище нападает по всем южным землям.

Тяжёлая дверь в операционную отворилась с тихим скрипом. На пороге показался брат Иларий. Он медленно снимал с рук холщовые нарукавники, испачканные тёмными пятнами отваров и светлыми разводами от воды. Лицо его казалось ещё более исчерченным морщинами, глубокие тени лежали под глазами, но в этих глазах горел ровный, усталый свет — свет работы, выполненной до конца.

— Кровотечение остановлено, — произнёс он, и его скрипучий голос звучал твёрдо и ясно. — Рану очистили и зашили. Повезло — удар пришёлся скользящим, брюшину не задел.

Лиас выдохнул со свистом, который он, казалось, держал в груди всё это время. Его плечи обмякли, и он машинально поправил очки.

— Она… она будет в порядке?

— Она обладает силой и волей дикого быка, — ответил Иларий, и в уголке его рта дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее одобрение. — Это сыграло ей на руку. Теперь всё зависит от покоя. Абсолютного покоя. Недели, как минимум. Никаких резких движений, никакой тряски, ничего тяжелее деревянной чашки в руке. Малейшая нагрузка — и швы разойдутся.

Облегчение, тёплое и огромное, разлилось по каменной комнате. Огнеза закрыла глаза, её маленькое лицо на миг исказилось, будто она с трудом сдерживала слёзы, а потом снова стало серьёзным.

— Спасибо, брат Иларий. Когда её можно будет увидеть?

— Скоро. Её переведут в отдельную келью для отдыха. Она спит под действием отвара, — ответил монах. Он взглянул на лорда Келва́на, затем снова на Богдана. — Вашей спутнице придётся задержаться у нас на несколько недель. Везти её сейчас — верная смерть. А вот вам лучше покинуть наши стены. Сами видите — места для гостей у нас просто нет.

Лорд Келва́н, до этого молча наблюдавшей, сделал шаг вперёд.

— Достамир, я буду счастлив, дать вам кров, — сказал он, его баритон прозвучал весомо и обдуманно. — Моя крепость, Башня, в двух часах неспешной ходьбы отсюда. Там есть и покои. Толстые стены и сильный гарнизон. В этих стенах, — он жестом обвёл обитель, — слишком много чужих глаз и чужих страданий. И слишком близко к лесу...

Богдан мгновенно взвесил варианты. Оставаться здесь, в этом лазарете-склепе, на недели, было невозможно. Они были на виду, а их преследователи — будь то бандиты Маргамаха или что похуже — не стали бы ждать. Предложение Келва́на звучало как единственный логичный выход.

— Лорд Келва́н, благодарю вас и с радостью принимаю ваше приглашение.

— Какая ерунда! Скиталец под крышей моего дома, для моего семейства это честь.

Глава 4

Глава 4. Совет лордов.

Богдан стоял у узкого арочного окна в своей комнате на третьем этаже Башни, опираясь ладонями о прохладный каменный подоконник. Его взгляд блуждал по оживлённому двору внизу, мысленно раскладывая увиденное по полочкам аналитического ума.

Прямо под окном раскинулось поместье лорда Келва́на — не единая крепость, а целый мини-городок, выросший у подножия древней цитадели. Каменная Башня, его временное пристанище, вздымалась над всем этим хозяйством как серая костяная фаланга, торчащая из живой плоти долины.

Основной дом поместья, длинное двухэтажное здание с черепичной крышей и широкой верандой, утопал в зелени виноградников. Лозы, ещё молодые и ярко-зелёные, вились по деревянным шпалерам, образуя геометрические узоры. От дома расходились лучевые дорожки — к амбарам с островерхими крышами, конюшням, откуда доносилось тихое ржание, кузнице с постоянно клубящимся над ней дымком.

Чуть поодаль, за невысоким плетнём, начинались крестьянские дома. Добротные, не какие-то лачуги — из дерева, с резными наличниками и застеклёнными окошками. Между ними копошилась жизнь: женщина с коромыслом вёдер шла к колодцу; старик, сидя на завалинке, что-то чинил; дети гоняли по пыльной площадке самодельный мяч из тряпок.

Но по периметру всего этого мирного изобилия кипела другая работа. Мужики в потных рубахах сколачивали из толстых брёвен высокий частокол. Стук топоров нёсся ровным, деловым перестуком. Уже готовая часть стены протянулась на добрых пятьдесят метров — пока ещё деревянная, но внушительная, с навесными бойницами наверху. Рядом другие возводили каркас длинного барака — казармы для ополчения. Запах свежей щепы и смолы смешивался с ароматом нагретой земли и навоза.

«Интересная картинка, получается», — размышлял Богдан, наблюдая, как две реальности сосуществуют в одном пространстве. С одной стороны — мирная аграрная идиллия: виноградники, ухоженные огороды, жирные куры, роющиеся в навозе. С другой — чёткие, жёсткие контуры военного лагеря: строящиеся укрепления, кузница, работающая на полную, груды оружия под навесом.

У края двора три девочки, лет шести-семи, в простых платьицах, загорелые и быстрые, как ящерицы. Они о чём-то горячо спорили, тыча пальчиками в сторону леса, темневшего сине-зелёной полосой за полями. Старшая, с двумя рыжими косичками, решительно шагнула вперёд, явно собираясь вести младших на разведку.

Из ближайшего дома вышла молодая женщина с корзиной белья на боку. Увидев дочерей, она отложила корзину, подошла и взяла старшую за плечи, развернув лицом к себе. Расстояние и толстое стекло не пропускали слов, но по движениям губ, по выражению лица матери Богдан понял суть.

Женщина говорила негромко, но очень серьёзно, смотря девочке прямо в глаза. Она покачала головой, указала рукой на лес, затем обняла дочь за плечи, прижимая к себе. Потом отпустила и, уже обращаясь ко всем троим, подняла палец вверх, делая предостерегающий жест. Она повторяла им одну фразу:

«Не ходи по лесу в час теней, а то Тенепряд скрадёт тебя в пустоту».

Девочки замерли. Рыжая сначала надула губки, потом её плечи обмякли. Она кивнула, взяла младших за руки и, снова оглянувшись на лес уже с опаской, потянула их обратно к дому, к безопасному колодцу, где можно было поплескаться в луже под присмотром взрослых.

Мать стояла, глядя им вслед, потом медленно вытерла руки о фартук и подняла взгляд к Башне. Её глаза встретились с Богданом в окне. Она не испугалась, не отвернулась. Кивнула — коротко, почти невежливо, деловито. Мол, да, именно так мы тут живём. Потом подняла корзину и пошла развешивать бельё на верёвке между двумя яблонями.

Богдан отступил от окна. Комната, отведённая ему, была просторной, с высоким потолком, но обставленной с простотой. Каменные стены, голые, без гобеленов. Массивный резной стол, стул с высокой спинкой, кровать с пологом из грубого холста. На каминной полке стояла глиняная кружка и лежала потрёпанная книга в кожаном переплёте — местная хроника, судя по всему. Напротив окна висел щит с гербом Келва́нов — та же каменная башня, что и на знамёнах его людей. Внутри этой самой башни Богдан сейчас и находился.

«Башня», — мысленно повторил Богдан, обходя комнату. Лорд Келва́н, его имя произносилось с ударением на последний слог, вскользь рассказал историю своего рода. Прапрадед построил эту цитадель в те времена, когда южные лорды не знали над собой короля. Тогда каждый сам правил своей землёй, сам вершил суд, сам собирал дружину. И сам же отбивался — от пиратов с моря, от банд с гор, от жаждущих поживиться северных соседей. Башня тогда служила твердыней для рода Келва́нов.

Потом с перевала спустились королевские войска. Принудили лендлордов к вассальной присяге. Старая как мир история: вассалы платят господину налоги, а господин в лице короны обеспечивает защиту и порядок. Вместо разрозненных дружин лендлордов в южных землях появились гарнизоны королевской стражи. Сборщики налогов и королевские суды. Монархи сменили феодализм в южных землях.

И лендлорды… расслабились. Зачем содержать дорогие дружины, когда есть королевская армия? Зачем крепостные стены, когда на границах стоят королевские гарнизоны?

Они перестроили свою жизнь. Крепости сменились поместьями — просторными, светлыми, открытыми солнцу и ветру. Боевые башни стали молчаливым памятником военного прошлого края. Вместо плаца для тренировок — разбили виноградники. Вместо оружейных складов — построили винокурни. Край, защищённый от вторжений и междоусобных войн, богател. Торговые пути на север ломились от товаров: вино, зерно, редкие породы дерева.

Так было раньше. А сейчас Богдан наблюдал, как рядом со строящимися казармами тренируются наёмники и ополченцы. Как возводят крепостные стены. Мирная эпоха процветания для всего края осталась позади.

С главной дороги, ведущей от реки, показался отряд всадников. Их доспехи отливали полированной сталью, плащи развевались яркими пятнами: алый, синий, зелёный. Знамёна, поднятые высоко на древках, трепетали на ветру, демонстрируя геральдические символы — хищных птиц, горные пики, переплетённые ветви.

Они въезжали с достоинством, без чопорной медлительности. Их кони — могучие рогатые скакуны, как у Келва́на, — ступали твёрдо и чётко. За первым отрядом показался второй, затем третий. Вскоре весь двор, ещё недавно занятый строительством частокола, наполнился шумом: звон стремян, бряцанье кольчуг, приглушённые команды, оруженосцы, здоровающиеся друг с другом.

«Собирается совет лордов, — промелькнуло в голове у Богдана, когда взгляд скользнул по разнородным, но одинаково гордым знамёнам. — Келва́н созвал местную власть в полном составе».

Он присмотрелся к группам всадников, отмечая про себя детали. Отряды держались обособленно, но без тени вражды — видна была привычка к совместным действиям. Это не была свита какого-то одного сюзерена. Каждый лорд прибыл со своей небольшой, но дружиной, под своим стягом. Картина складывалась ясная: перед ним не иерархичная пирамида вассалитета, а совет равных. Союз сильных и независимых хозяев, вынужденных договариваться между собой ради общей цели — будь то оборона долины или суд по спорным землям.

«Местный совещательный орган власти, — мысленно определил Богдан. — Совет равных. Никто здесь не кланяется в пояс лорду просто потому, что его Башня выше, а земли больше. У каждого свой надел, свои люди, своя воля. Но чтобы эта воля не сталкивалась, они и собираются вот так — за общим столом. Должен быть среди них главный. Не правитель, а арбитр. Тот, чей авторитет скрепляет договорённости».

Тут внимание приковала самая яркая группа со знаменем крылатого красного льва на чёрном фоне. «Или может, это Грифон? Нет, именно лев». Гордый, разъярённый, с когтистыми лапами, готовый сорваться с полотнища.

«Интересная система, — аналитически отметил про себя Богдан. — Хрупкая, если между ними вкрадётся настоящая рознь. Но и чрезвычайно устойчивая к внешнему давлению. Нельзя подкупить или запугать одного, чтобы сломать всех. Чтобы договориться с этой долиной, придётся договариваться с каждым. Или найти того, чьё мнение для них — закон».

Всадник в чёрных доспехах на вороном жеребце. С расстояния, из окна Башни, фигура в латах казалась лёгкой, юношеской — низкорослый оруженосец, щеголяющий в рыцарских доспехах. Но когда этот всадник легко, почти по-мальчишески спрыгнул на землю и снял шлем, мгновение обмана рассеялось.

Да, он был очень невысок. Но каждый его жест, отбрасывание шлема оруженосцу до поворота головы, был полон неукротимой внутренней силы, которой позавидовал бы иной великан. Морщинистое, старческое лицо, седая щетина, пронзительный взгляд — всё выдавало в нём человека преклонных лет, но каждое движение кричало о молодой, ястребиной энергии. Это был контраст, который не скрыть никаким ростом.

Именно такую естественную власть, не нуждающуюся в высоком росте или громких титулах, дают только долгие годы уважения, добытого в реальных делах. Воины с эмблемой льва встали вокруг него не по приказу, а по инстинкту, чётким защитным квадратом — не потому что он хрупок, а потому что драгоценен. Это был не монарх, а примас, первый среди равных. Глава совета, чьё слово имеет вес не из-за угрозы, а из-за накопленной мудрости и железных заслуг.

«Значит, это и есть старейшина, — заключил для себя Богдан, наблюдая, как маленькая, но несгибаемая фигура направляется к дому, а лорд Келва́н спускается к нему навстречу. — Тот, кто скрепляет этот союз равных. Интересно, как его зовут».

Внизу, на веранде, появился лорд Келва́н. Он уже сменил дорожные доспехи на парадный дублет из тёмно-зелёного бархата, но без излишних украшений. Он спустился по ступеням навстречу невысокому седовласому гостю. Они обменялись крепким, коротким рукопожатием. Разговор был недолгим. Келва́н что-то сказал, кивнув в сторону Башни. Старик в чёрных доспехах поднял голову, его взгляд на мгновение устремился прямо на окно Богдана, будто он чувствовал наблюдение. Потом он кивнул и, хлопнув Келва́на по предплечью, первым зашагал в дом.

Минут через пятнадцать в дверь комнаты Богдана постучали. На пороге стоял молодой оруженосец в ливрее с гербом Башни.

— Достамир, — произнёс он почтительно, но без подобострастия. — Лорд Келва́н просит вас пожаловать. Лорды ждут.

Дубовые двери зала, где собрались лендлорды южных земель, закрылись за Богданом с мягким, но весомым стуком. Воздух в просторной комнате был прохладным, пахнущим воском для полировки дерева, старым пергаментом и дымом от камина, в котором весело потрескивали поленья. Шесть пар глаз уставились на Богдана с откровенным любопытством.

Лорд Келва́н, стоявший у края массивного стола, сделал шаг вперёд. Его бархатный дублет казался тёмным пятном среди более ярких нарядов других лордов.

— Достамир, прошу. — Он указал на свободное кресло. — Представляю вам почтенный совет лордов юга. А это, — его взгляд обратился к собравшимся, — Скиталец, который зовёт себя Бох-Дан. Его в наши земли прислал лорд-губернатор Порт-Солариса, Ван-Тир. С особой миссией. Разобраться, что за проклятое чудовище тревожит наши земли.

В зале повисла тишина, настолько густая, что стало слышно потрескивание огня. Все взгляды теперь были прикованы к Богдану. Первым нарушил молчание маленький, седой человек во главе стола. Он не сидел в кресле — он восседал в нём, откинувшись на резную спинку, положив короткие, жилистые руки на подлокотники. Его глаза цвета зимнего неба смотрели прямо, без улыбки.

— Лорд Звенимир, — отрекомендовал его Келва́н. — Хозяин Утёсов. Глава нашего совета.

Звенимир медленно кивнул, оценивающе оглядывая Богдана с головы до ног.

— Бох-Дан, — произнёс он, растягивая звуки. Его голос, низкий, напоминал звук перекатывающихся по камням валунов. — Красивое имя для Скитальца. Так чего же хочет от нас губернатор Порт-Солариса? Увеличить норму поставки вина? Или, может, ему наши перепуганные до полусмерти крестьяне заплатили недостаточно подати?

Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Прежде чем Богдан успел открыть рот, с другой стороны стола задвигался один из лордов. Это был полный, лысеющий мужчина лет пятидесяти, с бледным, потным лицом и добротным, но помятым камзолом, который явно жал в плечах. На его переносице красовались очки-нервюры — точная, только более богатая копия тех, что носил Лиас. Он нервно вскочил, и его кресло с визгом отъехало назад.

— Чего он хочет? Он хочет своего, как всегда! — выпалил лысый лорд, и его тонкий голос задрожал от возмущения. — Позвольте, Звенимир! Я, лорд Яразин с Тучных Нив, скажу! Наш край богател, тучнел как дрожжевое тесто! Мы исправно лили золото в королевскую казну, и Ван-Тиру в том числе! Вино, зерно, шерсть — всё текло на север рекой! А что мы получили?

Он ударил ладонью по столу, зазвенев стоявший перед ним серебряный кубок.

— Сначала появился этот… этот Маргамах со своей ордой! И наша торговля рухнула, как подкошенная! Караваны грабят, купцы боятся ехать! А теперь… теперь наши собственные земли терроризирует чудовище! Тенепряд! Мои крестьяне, мои арендаторы дрожат в своих домах, боясь выйти во двор за дровами после заката! Они пашут с косами за поясом! О каком урожае, о каких налогах может идти речь?!

Яразин снял очки, яростно протёр их краем камзола и снова нацепил на нос, тыча пальцем в сторону Богдана.

— И вместо того чтобы прислать королевские войска на защиту своих верных податных, губернатор шлёт нам одного-единственного наёмника! Одного! Я вам скажу, что я сделаю! Вместо того чтобы платить налоги в корону, которые всё равно просядут в карманах столичных чинуш, я лучше каждую монету вложу в наём дополнительных воинов! В строительство стен вокруг каждой деревни! Пусть Ван-Тир поцелует меня в мою пухлую задницу!

Последние слова он выкрикнул. Одобрительный гул прокатился по столу.

— Поддерживаю! Правильно говорит Яразин! Мои виноградники на склонах стали рассадником страха! Люди уходят, земля пустует! Защищать надо себя самим, раз корона слепа и глуха!

Лорд Звенимир не перебивал. Он сидел, постукивая пальцами по дереву, его ледяные глаза наблюдали за вспыхнувшей бурей. Когда первый пыл немного улёгся, он медленно поднял руку. Тишина вернулась мгновенно.

— Высказался, Яразин. Теперь сядь, а то упадёшь в апоплексическом ударе. Твоя тучная нива тогда и правда опустеет, — произнёс Звенимир беззлобно, но так, что лорд Яразин сразу бухнулся в кресло, тяжело дыша. Старый воин перевёл свой взгляд на Богдана.

— Итак, Скиталец, — голос Звенимира был глухим, как перекатывание булыжников. — Губернатор Ван-Тир озабочен нашими налогами. А мы озабочены тем, что наши люди исчезают в лесах, сходят с ума! Что ты можешь добавить к этому, кроме официальной печати?

Богдан снова оказался в центре внимания. Но что он мог сказать обозлённым людям? Богдан, стоявший посреди зала, ощущал тяжесть их взглядов на своей спине. Он сделал неглубокий вдох, выпрямился, встретив взгляд Звенимира.

— Вы правы, лорд Звенимир. Губернатора беспокоит нарушенный порядок и поток дани, — голос Богдана звучал ровно, без подобострастия и вызова. — Я не солдат и не сборщик податей. Меня прислали не для ведения переговоров. Губернатор Ван-Тир направил меня — провести расследование. Узнать, что именно преследует жителей ваших земель. Разобраться, это зверь невиданной силы, порождение магии, демон или нечто иное. Пока мы не поймём, с чем имеем дело, любые военные патрули или заграждения будут лишь тратой ресурсов и новых жизней.

Яразин хрипло фыркнул, отпивая из массивного кубка.

— Расследование? Сказки для детей! Тварь режет людей — тварь нужно убить. Ищем, находим, забиваем кольями и сжигаем. Какое тут может быть расследование?

Келва́н, не отрывая взгляда от Богдана, чуть склонил голову.

— А достамир, Скиталец, способен справиться с такой задачей?

Богдан позволил себе лёгкий, почти незаметный жест рукой.

— Нет, лорд Келва́н. Я не способен. У меня нет опыта охоты на таких тварей. Я никогда не сталкивался ни с демонами из сказок, ни со зверями, что оставляют после себя только раны да кости. — Он обвёл взглядом всех сидящих лордов в зале. — Но кто из присутствующих здесь может с уверенностью сказать, что знает, что это за существо? Кто может описать его повадки, слабости, происхождение? Кто, кроме тех, кто уже стал его жертвой, его видел?

В зале повисло молчание. В этой тишине мысли Богдана на мгновение рванулись в прошлое, такое далёкое и невероятное здесь. Он вспомнил удобное кожаное кресло в климатически контролируемом офисе, мягкий свет монитора, стук механической клавиатуры под пальцами. Полгода назад самой большой опасностью в его жизни был дедлайн проекта или слишком крепкий кофе. А сейчас… сейчас любая деревенская знахарка, шепчущая над горшком с зельем, знала о мире больше, чем он. Самые примитивные, бытовые чудеса этого мира — заставляли его внутреннего инженера по IT-технологиям смущённо искать рациональное зерно. «Знай эти лорды, что полгода назад я разгадывал тайны серверных кодов, а не следов когтей на глине…»

Со стороны входа в зал, где тени от камина лежали особенно густо, раздался спокойный, мелодичный голос. Он прозвучал чётко, без вызова.

— Возможно, стоит прислушаться к человеку, кто доказал свои силы, достопочтенные лорды.

Все головы, словно по команде, повернулись на звук. Из полумрака выплыла леди Илана.

Она вошла в круг света неспешно, с той самой небрежной грацией, что запомнилась Богдану в бедной караулке у перевала. На ней было дорожное платье глубокого синего цвета, того самого оттенка, что бывает у неба перед самой ночью. Ткань, прочная шерсть, была покрыта тонким слоем дорожной пыли, серебрившейся в свете огня, словно роса. Капюшон был откинут, открывая лицо. Её волосы, цвета спелой пшеницы, были убраны в сложную, но практичную причёску, из которой выбилось несколько прядей, смягчая строгость образа. В одной руке она сжимала пару тонких кожаных перчаток, словно только что сняла их. Она не была просто красива — её красота была того рода, что заставляет умолкнуть болтовню и выпрямить спины. Красота, в которой читались ясный ум, воля и та тихая, потаённая сила, что скрывается в глубине горной реки, спокойной на поверхности, но способной смести всё на своём пути.

Лорд Келва́н приподнял брови. Удивление промелькнуло в его глазах, но быстро сменилось принятием.

— Леди Илана из дома Валерьев, — произнёс он, и в его голосе прозвучало скорее констатация факта, чем вопрос. — Мы не ожидали вас, но ваш голос на совете всегда к месту.

Богдан, глядя на неё, почувствовал, как нечто тёплое и лёгкое разливается у него внутри, растворяя комок напряжения под рёбрами. Он сознавал всю иронию этого чувства. Эта женщина оставила его в Крепости Плача наедине с ледяным кошмаром. Она использовала его как инструмент для своих целей. И всё же, наблюдая, как она стоит сейчас, прямая и спокойная, среди этих напыщенных, обозлённых мужчин, он мог признаться только в одном: он был искренне рад её видеть. Она была знакомой точкой в этом безумном мире, существом, чью логику — пусть безжалостную — он хотя бы отчасти понимал.

Илана слегка склонила голову в ответ на слова Келва́на, но её взгляд уже скользнул по столу, останавливаясь на лорде Яразине.

— Я слышала слова лорда Яра-зи-на, — произнесла она, намеренно растянув ударение на последнем слоге, придавая имени почти что театральное звучание. — «Найти зверя и забить его кольями». Пять долгих месяцев чудовище разоряет наш край. Обитель БезОбразного переполнена его жертвами. А благородные лорды со своими дружинами, — она сделала крошечную, выразительную паузу, — не смогли поймать зверя даже за хвост.

С этими словами она прошла в центр зала. Её движение было настолько плавным, что складки платья колыхнулись, словно волны от лодки. Она не шла — она проплывала по каменному полу, и все взгляды неотрывно следили за ней. Остановившись, она повернулась к Яразину, и её лицо стало серьёзным, почти суровым.

— Страдают и мои земли, — продолжила она, и её голос притих, но приобрёл стальную чёткость. — Земли, которые вы, лорд Яразин, поклялись оберегать после смерти моего отца. И не преуспели.

Яразин заёрзал в своём кресле. Его полное лицо покраснело, и он нервно поправил очки-нервюры, съехавшие на кончик носа.

— Это… это несправедливые упрёки, леди! — выпалил он, и его тонкий голос зазвенел от обиды. — Мы все страдаем! Но что может один человек там, где не справился целый отряд? Да что там отряд — где потерпели неудачу совместные облавы! Тварь неуловима!

Илана не стала спорить. Лишь слегка улыбнулась. Улыбка была неширокой, но в ней вспыхнул холодный, убедительный блеск.

— Один человек, лорд Яразин? Возможно. Но давайте поговорим о другом примере. Белая Крепость. Сорок лет она возвышалась проклятием над перевалом. Сорок лет! Воины, включая ваших, лорд Яразин, обходили её за версту. Духи, плач, смерть — легенды росли, как плесень на старом хлебе. Никто не решался даже подойти к её подножью. — Она выдержала паузу, давая каждому вспомнить этот общеизвестный, застывший в сознании ужас.

— Скиталец, — Илана повернулась и указала на Богдана открытой ладонью, как представляя драгоценный экспонат, — провёл в ней одну ночь. Ни отряд, ни армия. Один человек. Всего одну ночь. И сегодня лорд Боржив уже обживает эту цитадель. Его люди восстанавливают мост, его каменщики проверяют стены. — Она снова посмотрела на Яразина, а затем на Звенимира. — Я думаю, благородным лордам стоит поверить в возможности человека, который называет себя Скитальцем.

Лорд Звенимир первым нарушил молчание. Он не стал аплодировать или восхищаться. Он просто медленно кивнул, и этот кивок, казалось, поставил точку.

Никто не возразил. Даже Яразин лишь угрюмо ковырял ногтем столешницу, избегая встречаться глазами с Иланой.

— Совет постановил, — продолжил Звенимир, и его слова прозвучали как приговор, мягкий, но окончательный. — Скиталец волен передвигаться по нашим землям. Исследовать, задавать вопросы, смотреть на следы. Каждый лорд, в чьих владениях он окажется, окажет ему всяческое содействие. Кров, провиант, проводников — в чём будет нуждаться. Мы устали от страха. Пора посмотреть этой твари в глаза, пусть даже глаза эти пока невидимы.

С этим решением вопрос был исчерпан. Гул тревоги в зале сменился ровным, деловым гулом. Лорд Звенимир, взяв в руки свиток, произнёс что-то о дефиците железа для подков, и совет мгновенно погрузился в обсуждение накладных, урожая и маршрутов обозов.

Лорд Келва́н кивнул, и Богдан вышел из зала, оставив за дубовыми дверями раскатистый бас Звенимира, обсуждавший тоннаж ячменя. В коридоре было тихо и прохладно после душной атмосферы совета. Воздух пах воском, камнем и далёким дымом из кухни.

Богдан сделал несколько шагов по выложенному каменными плитами полу, собираясь с мыслями. Ему нужно было найти Лиаса и Огнезу, обсудить завтрашний день. Но планы нарушил лёгкий, быстрый стук каблуков за спиной.

— Достамир. Подождите.

Он обернулся. Леди Илана догоняла его, её синее платье колыхалось в такт шагам. В коридорном свете факелов её лицо казалось более усталым, но глаза по-прежнему горели ясным, цепким вниманием.

— Ещё тогда на перевале я обещала вам помощь. Видите — дом Валерьев держит слово, — сказала она, останавливаясь перед ним. Её дыхание было ровным, будто она не шла быстрым шагом, а прогуливалась по саду.

Богдан позволил себе небольшую, сдержанную улыбку.

— Рад вас видеть, леди Илана. Даже при том, что вы так… поспешно оставили меня в Белой Крепости наедине с местными «достопримечательностями».

Она не опустила глаза и не стала оправдываться голословно. Её лицо стало серьёзным.

— Признаю свою вину. Я рассчитывала, что вы справитесь — и вы справились. Жаль, мне не удалось это увидеть. Мои слуги, — она слегка пожала плечами, и в этом жесте была лёгкая, но искренняя досада, — они слишком ревностно заботятся о моей безопасности. Порой даже вопреки моей воле. И отказываются подчиняться, когда речь идёт о моей жизни.

Илана сделала шаг вперёд. Богдан почувствовал её аромат. Пахло дорожной пылью, холодным горным воздухом, который она принесла с собой, и благоуханием горных трав. Прежде чем Богдан успел что-то сказать или отступить, она мягко, но уверенно прикоснулась ладонью к его груди, будто останавливая невидимый протест, а затем поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы.

Поцелуй был быстрым, тёплым и на удивление… простым. В нём не было ни театральной страсти, ни показного раскаяния. Была лишь плотная, ощутимая точка контакта в прохладной полутьме коридора, за которой последовало лёгкое головокружительное ощущение неожиданности.

Илана так же плавно опустилась на каблуки и отступила на шаг, её взгляд изучал его лицо, словно оценивая реакцию на только что проведённый эксперимент.

— Пусть этот скромный жест послужит моими извинениями, — сказала она тихо. Уголки её губ дрогнули, но это не была улыбка. Скорее признание какого-то внутреннего, ей одной понятного решения.

Она повернулась, чтобы уйти, но на мгновение задержалась.

— И, достамир? В следующий раз, когда мои переусердствовавшие слуги попытаются меня спасти, — она бросила на него взгляд через плечо, и в нём на миг вспыхнула знакомая хитрая искорка, — постарайтесь убежать от ледяного призрака чуть быстрее. Это полезно для здоровья.

И она растворилась в тени бокового прохода, оставив Богдана одного в коридоре с гулом голосов из-за двери совета и лёгким, стойким ощущением тепла на губах, которое никак не вязалось с холодным камнем вокруг.

Глава 5

Глава 5. Следы у Чёрного Омута

Богдан проснулся от того, что солнце уже вовсю играло на каменном полу, рисуя золотые прямоугольники на ковре. Он лежал на спине, утопая в перине такой мягкости, что тело казалось невесомым. Одеяло из толстой шерсти согревало, но не давило. Под головой — пуховая подушка, принявшая форму его затылка. Он с наслаждением потянулся, и каждое движение отзывалось в мышцах приятной, ленивой негой. Не было ни скрипа колёс под боком, ни запаха пыли, ни камней, впивающихся в рёбра сквозь тонкий плащ. Только тишина, тепло и покой.

«Вот оно, — подумал он, прикрыв глаза. — Простая человеческая радость. Кровать. Кров над головой. Четыре стены, которые не пахнут страхом и сыростью. И никуда не нужно бежать. Хотя бы сегодня».

Он лежал, слушая, как за окном щебечут птицы, как где-то вдалеке доносится мелодичный стук молотка из кузницы, как ветер шелестит листьями виноградных лоз под его окном. Ветер даже сквозь закрытые окна доносил аромат цветущих где-то в саду яблонь. Он вздохнул полной грудью и позволил себе просто «быть». Не мишенью, не скитальцем, не лидером маленькой группы — просто человеком, который выспался в хорошей кровати.

В этот момент дверь скрипнула.

Богдан приоткрыл один глаз. В проёме, залитом утренним светом, стояла Огнеза. Девочка уже была одета в чистое платье простого покроя, её медные волосы заплетены в аккуратную косу. Она держала в руках деревянный поднос, на котором стояла глиняная миска, дымящаяся ароматным паром. Лицо её было серьёзным, но в уголках изумрудных глаз танцевали весёлые искорки.

Она вошла на цыпочках, стараясь не шуметь, поставила поднос на стол и замерла, глядя на Богдана. Потом её губы растянулись в широкой, беззвучной улыбке. Она сделала два осторожных шага, затем резко разбежалась и запрыгнула на кровать, подпрыгнув на упругой перине, как на батуте.

— Доброе утро, Хранитель! — прошептала она, садясь рядом с ним на край кровати и свесив босые ноги. — Ты проспал! Солнце уже высоко!

Кровать под её весом мягко подпрыгнула. Богдан открыл оба глаза и с ленивой улыбкой посмотрел на неё.

— Огнеза, доброе утро. А что это за аромат такой божественный?

— Это овсяная каша с мёдом и корицей! — с гордостью объявила девочка. — Её прислала кухарка лорда Келвана. Она сказала, что для гостя, который так долго был в дороге, нужно что-то особенное. Я сама донесла, ни капли не пролила! — Она посмотрела на поднос с таким видом, будто принесла не кашу, а сокровище из древней гробницы.

— Героический поступок, — с полной серьёзностью согласился Богдан, присаживаясь на кровати и опираясь спиной о прохладную каменную стену. Одеяло сползло, открыв простую полотняную рубаху, выданную ему накануне. — А где Лиас? Есть новости о Гринсе?

— Лиас в библиотеке! — Огнеза заговорила быстро, её слова лились, как ручеёк. — Он нашёл тут какие-то старые свитки про местные травы и не вылезает оттуда уже два часа. А Гринсе лучше! Брат Иларий прислал гонца на рассвете. Он пишет, что у неё нет воспаления, что она уже пытается вставать, но он её, конечно, не пускает. — Девочка засмеялась тихим, звонким смехом. — Он пишет, что она ругается, как погонщик марано́й, и грозится сжечь обитель, если ей не дадут её алебарду.

Богдан усмехнулся. Похоже на Гринсу. Выживет. Он почувствовал, как камень тревоги, лежавший где-то глубоко внутри, наконец-то растаял.

— А ты, Оги, что делала? — спросил он, глядя на её оживлённое лицо.

Огнеза задумалась, покрутив кончик косы.

— Я гуляла. Смотрела, как строят новый частокол. Мужики такие сильные, брёвна таскают, как пёрышки! А ещё… — она понизила голос до доверительного шёпота, — я видела лошадей с рожками! Настоящих! Лиас говорит, этих животных называют «кирин». Они такие красивые, сильные, и глаза у них умные. Мне один конюх обещал дать погладить жеребёнка. И покормить яблоками.

Она замолчала, и её лицо вдруг стало серьёзным, детская живость сменилась вдумчивым выражением.

— Хранитель… — начала она осторожно. — А мы теперь… надолго здесь останемся?

Богдан вздохнул, откинув прядь чёрных волос со лба.

— Не знаю, Оги. Нам дали кров и время, чтобы прийти в себя. Но наше задание… я ведь даже понятия не имею, с чего начать. И потом, нас ещё ищут. Маргамах не отступится просто так.

Огнеза кивнула, как будто ожидала такого ответа. Она обхватила колени руками и прижала подбородок к ним.

— Мне здесь нравится. Здесь пахнет хлебом и яблоками. И люди добрые. Но… — она подняла на него свои огромные зелёные глаза, — Маргамах. Зачем он нас преследует? Ему нужна я?

Она произнесла эти слова без страха, скорее из любопытства, и секунды не сомневаясь, что Хранитель защитит её в этот раз.

— Да нет. Не похоже. Разбойники искали мужчину с седым пробором на голове. — Богдан провел рукой по волосам, как раз по седому пробору. — А не девочку с рыжими волосами.

— Хранитель, но мы же вместе. Я тебя не оставлю! А ты Баг?...

— Куда без тебя.. Только, Оги? Тебя это не пугает? — спросил Богдан, внимательно наблюдая за её реакцией.

Огнеза задумалась, нахмурив бровки.

— Пугает. Но не так, как раньше. Раньше я боялась темноты под кроватью. Боялась, что меня отругают, если я разобью чашку или буду плохо учиться. А сейчас… — она сделала паузу, подбирая слова, — сейчас я понимаю, что страх бывает разный. Есть страх, который парализует, как у тех людей в лазарете. А есть… предчувствие. Как когда идёшь по тонкому льду и знаешь, что нужно быть осторожным. И это даже… интересно.

Богдан смотрел на неё, и в его груди шевельнулось что-то тёплое и горькое одновременно. Эта девочка, никогда не дрожала от каждого скрипа колеса. Даже когда они только встретились, она была смелой и находчивой. Взять хотя бы случай, когда эта маленькая хрупкая на вид, скрывала его, покалеченного, переломанного от воинов Скалига. Смелости, упорства, находчивости ей было и тогда не занимать. Но теперь опасности и погони состарили её разум на годы.

— Ты очень мудрая для своих лет, Оги, — тихо сказал он.

Огнеза покраснела, смущённо уткнувшись носом в колени.

— Это не я мудрая. Это… жизнь такая. Так учил аббат Элиан. Она как река — либо плывёшь, либо тонешь. А я хочу плыть. И смотреть по берегам.

Она подняла голову, и в её глазах снова вспыхнул знакомый огонёк.

— Благодарь, а правда, что ты родом из другого мира? Как считает Лиас? Совсем другого?

Вопрос застал его врасплох. Он откинулся на подушки, глядя в деревянные балки потолка.

— Правда.

— И там… нет марано́й? И нет замков?

— Нет. Там есть… машины. Железные повозки, которые ездят без лошадей. И летательные аппараты. Дома такие высокие, что верхушки в облаках теряются. И знания… знания хранятся не в свитках, а в маленьких светящихся коробочках, к которым все имеют доступ.

— Значит, тебе не прислала Атта, — изумрудные глаза девочки стали печальными. — Тебе, наверное, грустно? Ты хочешь вернуться домой?

«Грустно? Да. Каждый день». Но он не сказал этого вслух. Перед глазами всплыло лицо профессора Градова. Его туманные объяснения насчёт воли высших сил. «Я ведь даже не знаю, кто это такая древняя богиня Атта». Вспомнился и другой кошмар. Когда к нему сидящему за столиком подходит убийца и всаживает две пули в грудь и голову.

Всё, что Богдан знал: он здесь по чьей-то высшей воле. Он обязан оберегать эту рыжую девочку с изумрудными глазами, к которой ощущает безграничную привязанность.

— Оги! Меня действительно прислала Атта. И я никогда не вернусь домой. Так что тебе придётся терпеть меня ещё долго.

— Хранитель!!! — Огнеза рванулась к нему и крепко обняла, так что вся кровать заходила ходуном. Прижалась мокрым от слёз лицом к груди.

— Вот видишь? Здесь есть своя… прелесть. Свои приключения. Свои люди. — Он посмотрел на неё и улыбнулся. — И свои рыжие зеленоглазые попутчицы, которые будят прыжками на кровать.

Огнеза засмеялась, и этот смех был таким же чистым и звонким, как струя воды из горного родника. Она спрыгнула с кровати и подбежала к столу.

— Каша остынет! Ешь, Хранитель, ешь! Потом мы пойдём смотреть на рогатых лошадей? Лиас сказал, что их называют «кирин». Это правда?

— Договорились, — кивнул Богдан, с наслаждением вдыхая аромат мёда и корицы. Он взял ложку и зачерпнул густую, тёплую кашу. Вкус был невероятным. Простым и совершенным.

В дверь постучали, и на пороге возник юный оруженосец. Парнишке было лет пятнадцать — высокий, ещё не набравший мужской ширины в плечах, но уже с прямой, подтянутой выправкой. Его пепельно-русые волосы были коротко острижены, открывая серьёзное, юношески-острое лицо со светлыми, внимательными глазами. На нём была ливрея дома Келвана — аккуратный дублет цвета охры с вышитой на груди каменной башней. Рукав был аккуратно заштопан у локтя, а на костяшках правой руки красовался свежий синяк — верная примета утренних тренировок во дворе.

Он легко склонил голову в почтительном жесте, привычном для младшего перед старшим по званию.

— Благодарь, — сказал он чётко, но без подобострастия. — Меня зовут Яром. Лорд Келван просил передать: к вам прибыл гонец из обители Без-Образного. Привёз письмо и свёрток. Лорд полагает, что вам стоит увидеть это как только вы проснётесь.

Оруженосец протянул ему небольшой свёрток из грубого холста и сверху — аккуратно сложенный лист бумаги, запечатанный простой каплей воска.

Богдан развернул письмо. Писал, судя по твёрдым, угловатым буквам, сам брат Иларий.

«Достамир Бох-Дан. Раненой стало лучше. Жива, здорова, бодра и невыносима. Требует оружие и ваше немедленное присутствие. Во избежание разрушения обители высылаю её личные вещи. Приезжайте, когда сможете. Мир вам. Настоятель обители Брат Иларий».

Богдан усмехнулся. Типично. Он развязал холщовый свёрток. Внутри лежала знакомая, потрёпанная алебарда Гринсы с укороченной рукоятью, тщательно очищенная от крови и грязи. И ещё — маленький, грубо вырезанный из дерева амулет в виде стилизованной кошки с поднятым хвостом. На обороте было выцарапано одно слово: «Скорее».

Огнеза заглянула через его плечо.

— Это от Гринсы? Она поправляется!

— Поправляется, — подтвердил Богдан, сжимая в ладони тёплый деревянный амулет. Похоже, амазонке не лежится спокойно в обители. Да и представить себе Гринсу на больничной койке — всё равно, что лису спящую в курятнике. Не удержится, если цепями не приковать. Он посмотрел в окно, на безоблачное утреннее небо, на зелёные поля и тёмную полосу леса на горизонте.

— Что ж, Оги, — сказал он, доедая последнюю ложку каши. — Похоже, после кирин нам всё-таки нужно будет навестить одну хвостатую амазонку. И выслушать всё, что она думает о монастырской диете.

Воздух в конюшенном дворе Башни был наполнен терпким ароматом свежего сена, кожи сбруи и здорового животного пота. Солнце грело спины, а из-за стен деревянного загона доносилось спокойное пофыркивание и стук копыт.

Огнеза прильнула к толстым жердям, её глаза округлились от восторга. За оградой паслись кирины. Мощные, со спокойным взглядом тёмных глаз, они действительно носили на лбах пару небольших, острых, как шипы, рожек. Шерсть переливалась на солнце всеми оттенками — от гнедого и вороного до серебристо-пепельного. Они двигались с достоинством, и в их присутствии чувствовалась не дикая сила, а глубокая, умная мощь.

Рядом с девочкой, опершись на вилы, стоял старый конюх с лицом, похожим на высохшую грушу. Он с одобрением смотрел, как Огнеза завороженно наблюдает за животными.

— Красавцы, да? — хрипло прошептал он, будто делился великой тайной. — Совсем не то, что те северные чешуйчатые черти.

— Марано́и? — обернулся Богдан, прислонившись к столбу.

— Они самые, благодарь, — конюх с неподдельным отвращением сплюнул в солому. — Зверь строптивый, своенравный. Вольная душа. Табуны их по островам кочуют, моря переплывают как лужи. И те, что к людям попадают — сердцем всё равно там, на просторе, под ветром. Заладишься с таким — а он возьмёт да на волю рванёт при первом удобном случае. Не друг он человеку, а так, временный попутчик. А эти… — он с нежностью ткнул вилами в сторону молодого игреневого жеребёнка, который робко выглядывал из-за крупа матери, — эти — для сердца. Кирин раз признает хозяина — и всё, привязанность навек. Как к семье. Преданней существа в наших землях не найдёшь.

В этот момент жеребёнок, словно почувствовав, что о нём говорят, сделал несколько неуверенных шагов к изгороди. Огнеза затаила дыхание. Конюх кивнул ей, доставая из кармана поскрипывающего фартука половинку морщинистого яблока.

— На-ка, попробуй. Только ладонь держи ровно.

Девочка, стараясь не дышать, протянула руку. Жеребёнок фыркнул, его тёплое дыхание обдало её пальцы, а затем мягкие, бархатистые губы аккуратно забрали угощение. Огнеза рассмеялась от щекотного прикосновения.

— Нос как у барсука! Настоящий бархат!

— И лбом боднуть любит, озорник, — усмехнулся конюх, но в его голосе звучала явная гордость. — Но от яблок добреет, да. Сладкоежки они у нас.

Жеребёнок, разжевав яблоко, действительно боднул Огнезу в ладонь лбом, требуя продолжения. Она засмеялась снова, и этот смех был таким же лёгким и солнечным, как утро вокруг.

Идиллию нарушили чёткие шаги. К загону подходили двое: лорд Келван и тот самый юный оруженосец с пепельно-русыми волосами. Рядом с лордом Келваном он казался ещё более худощавым и подтянутым, стараясь идти в ногу с его широким, уверенным шагом.

— Нашла себе нового друга, Огнеза? — улыбнулся Келван, останавливаясь рядом с Богданом. Его взгляд на мгновение задержался на сыне, и в нём мелькнула тёплая, отцовская твердость. — Они чувствуют доброе сердце.

— Кажется, взаимная симпатия, — кивнул Богдан, наблюдая, как жеребёнок тычется мордой в пустую ладонь девочки. — Прекрасные животные. В них чувствуется... достоинство.

— Не только достоинство, но и верность, — сказал лорд. Он слегка подтолкнул юношу вперёд. — Бох-Дан, мне нужно к тебе обратиться с просьбой. Это Яром. Я прошу взять его к тебе на службу. В оруженосцы. Хотя бы пока вы гостите в наших землях.

Богдан, слегка удивлённый прямотой, внимательно посмотрел на юношу. Тот стоял, подбородок приподнят, но в сжатых пальцах угадывалось напряжение. Он ждал.

— У меня уже есть помощник, — осторожно заметил Богдан. — Лиас, хоть и писарь, но справляется с обязанностями. И я не уверен, что мне нужен ещё один юноша на попечении. С нами небезопасно.

— Лиас — учёный муж и лекарь, — мягко, но настойчиво парировал Келван. — Его место у раны и у свитка. Но твои ноги сейчас должны ступать по земле, а не по страницам фолиантов. Яром вырос на этой земле. Он знает каждый ручей от гор до океана, каждую охотничью тропу и каждую деревушку в долине. С ним ты не заблудишься и найдёшь нужную тропу в два раза быстрее. Это практический вопрос.

Яром чуть выпрямился. Его светло-голубые глаза встретились с взглядом Богдана — в них читалась не хвастовство, а уверенное знание дела, готовность доказать свою пользу.

— Ты и правда так хорошо знаешь окрестности? — прямо спросил Богдан у юноши.

— Да, благодарь, — твёрдо ответил Яром. — Я учился охотиться с восьми лет. Все окрестные земли я знаю как свою комнату. Могу найти брод на каждой реке. Дорогу в каждом лесу.

— Достамир, — сказал лорд Келван, почти с сожалением. — Я бы сам хотел отправиться с вами. Но в горах неспокойно. Я не могу оставить свои земли. А без проводника вам будет трудно.

Богдан задумался. Предложение было разумным. Чужак в незнакомой земле, даже со свитком губернатора, оставался слепым. Проводник, да ещё знающий местность как свои пять пальцев, был не роскошью, а необходимостью.

— Допустим, — сказал он, наконец. — А его родители не будут против?

Келван улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, но в самой улыбке появилась стальная прожилка.

— Не будут! — сказал он ровно. — Я — его отец. Яром — мой третий сын. И я отвечаю за свои слова и за его готовность.

Тихий, сдавленный вздох раздался рядом. Огнеза оторвалась от жеребёнка и смотрела на юношу широко раскрытыми глазами.

— Сын лорда? — прошептала она, не веря своим ушам. — Вы... вы отдаёте своего сына в оруженосцы? А ему... а ему не страшно?

Яром повернул к ней голову. На его серьёзном лице появилась смущённая, но твёрдая улыбка.

— Страх есть у всех, — сказал он тихо, но очень чётко, глядя теперь и на Огнезу, и на Богдана. — Но долг и честь — они громче страха. Для меня большая честь служить Скитальцу и помочь очистить наши земли от скверны. Я буду полезен, даю слово.

Со стороны главных ворот рванул во двор отрывистый, сбивчивый топот, переходящий в грохот. Все обернулись как один.

На внутренний двор, вздымая клубы золотистой пыли, ворвался всадник на взмыленном кирине. Животное было покрыто белой пеной, его могучие бока ходили ходуном, а из ноздрей вырывались клубы пара. Всадник в грязной, порванной одежде лесника едва держался в седле, а его лицо, исцарапанное ветками и почерневшее от усталости, было искажено чистым, немым ужасом.

Он рухнул с коня прямо перед Келваном, едва не придавив собой лорда, и выдохнул хрипло:

— Лорд... на севере... мельница у Чёрного омута...

Из потрёпанной сумки он выдрал смятый, засаленный клочок пергамента, зажатый в трясущихся пальцах. Келван выхватил письмо, развернул его. Его глаза быстро пробежали по строчкам — и всё лицо лорда, секунду назад светившееся спокойной силой и решимостью, окаменело. Цвет сбежал со щёк, кожа стала серой, как пепел после холодного костра.

Он медленно поднял голову. Его взгляд, лишённый теперь и отцовской теплоты, и рассудительности правителя, был пуст и страшен, как прорубь в зимней реке. Он смотрел на Богдана, но будто видел сквозь него что-то другое.

— Нападение, — прозвучало тихо, но каждое слово врезалось в внезапно наступившую тишину, как топор в колоду. — В трёх часах езды отсюда, на отшибе. Всю семью мельника... вырезали. Тенепряд!

Дневной свет лился через разрыв в кронах вековых дубов, когда возок, подпрыгивая на корнях, двигался по тропе. Лес вокруг стоял стеной — тёмный, сырой, дышащий запахом прелой листвы и влажного мха.

Богдан твёрдо держал вожжи, чувствуя, как мощные кирины в упряжке послушно отзываются на каждое движение его рук. Возок, запряжённый четвёркой свежих кирин, летел по накатанной колее с неожиданной резвостью.

Впереди, в пятне солнечного света, гарцевал Яром на своём сером скакуне. Казалось, он и конь были одним существом. Юноша легко обернулся в седле, указывая рукой на развилку.

— Держитесь левой ветви, благодарь! Правая ведёт к трясине — выглядит солидно, но это ловушка.

Лиас, сидевший в кузове рядом с ящиком своих инструментов, проворчал себе под нос, оттирая запотевшие стёкла очков о полу своего плаща:

— Ловушка… Конечно. Как же иначе. Наш живой атлас, должно быть, каждую кочку наизусть выучил, пока мы, простые смертные, по звёздам ориентировались.

— А ты разве по звёздам умеешь? — тихо спросила Огнеза, устроившаяся на мягком тюфяке и наблюдавшая за дорогой.

— Теоретически! — с достоинством парировал писарь. — Я читал трактат «Небесные проводники» мастера Альбуцио. Там чётко описано, как по положению Серебряной Арфы определить север в летнюю ночь. А вот как это сделать в этот кромешный ад из веток и папоротников в полдень, увы, не указано.

Он с неодобрением посмотрел на спину Ярома, который, пропустив возок на нужную тропу, вновь легко вынесся вперёд, чтобы проверить путь.

— И зачем он нам, этот вышивальщик гербов? Чтобы напоминать, что мы здесь чужие? Чтобы свои познания в местной флоре демонстрировать? «А вот это ядовитый папоротник-удушник, а вот эта ягода вызывает неконтролируемый смех на три дня». Спасибо, очень нужно.

В этот момент возок налетел на скрытый под листьями бурелом. Древесина громко хрустнула, кузов качнуло, и Лиас, не успевший ухватиться, съехал со своего ящика прямо на связку сушёной рыбы.

— Вот и ещё одно преимущество верховой езды! — с яростью прошипел он, выбираясь из колючих тушек. — Когда едешь на собственном горбу, хоть знаешь, куда садишься!

Его обиженный тон был настолько искренним, что Огнеза не смогла сдержать смешок. Даже Богдан усмехнулся, не отрывая глаз от дороги.

— Не нравится сидеть в кузове — попробуй седло, — предложил он. — Запасной кирин как раз свободен.

Лиас посмотрел на спокойно шествовавшего рядом с возком рыжего мерина по кличке Буян. Рогатый мерин действительно выглядел смирным и даже немного сонным.

— Что ж… — Лиас выпрямился, в его глазах загорелся вызов. — А почему бы и нет? Наука верховой езды — это же тоже наука. Принципы равновесия, биомеханика…

С помощью Огнезы, подававшей ему с возка советы, и после нескольких комичных попыток, ему удалось вскарабкаться в седло. Он сидел на Буяне не как всадник, а как памятник самому себе — прямой, негнущийся, с лицом, выражавшим предельную концентрацию.

— Ну, пошёл! — скомандовал он, дёрнув поводья.

Буян, почувствовав неуверенную руку, фыркнул и лениво тронулся шагом. Лиас немедленно начал жёстко подпрыгивать в такт шагам, его тело вступало в жестокий диссонанс с плавным движением коня. Очки сползли на кончик носа.

— Расслабь спину, достамир лекарь! — крикнул Яром, обернувшись и с трудом скрывая улыбку. — Не борись с ним, двигайся вместе!

— Я… я пытаюсь ехать, а не танцевать с ним! — сквозь зубы выдавил Лиас, на очередном подскоке едва не потеряв равновесие. — Он какой-то… угловатый! И седло скользкое!

Через десять минут мучительной езды, на очередном повороте, Лиас с облегчением сполз на землю. Он шёл, немного раскачиваясь, как моряк после долгой качки, забрался обратно в возок и рухнул на своё место.

— Всё, — хрипло заявил он, плюхнувшись обратно в кузов. — Цивилизованный человек передвигается либо на своих двоих, либо на чём-то с колёсами и сиденьем со спинкой. Всё остальное — варварство и насилие над позвоночником. Я буду делать вклад в науку, сидя здесь и записывая свои наблюдения. Например, наблюдение первое: лошадь — природный механизм для отделения души от тела.

Богдан про себя улыбнулся. Лорд Келван предлагал ему ехать верхом, но Богдан категорически отказался. Верховой способ передвижения был ему абсолютно чужд. Да и лёгкий возок, запряжённый четвёркой, не сильно уступал в скорости всаднику.

Яром, тем временем, продолжал вести группу. Он то исчезал впереди, чтобы разведать поворот, то возвращался, указывая Богдану на скрытые камни или свежие, вызывающие подозрения заломы веток. Он действительно знал этот лес до последней тропинки. Однажды он резко поднял руку, и возок замер. Яром спешился, подошёл к обочине и тростью раздвинул заросли папоротника, обнажив глубокий, скрытый овраг, уходивший в темноту прямо под колею.

— Здесь месяц назад земля просела, — тихо пояснил он. — Сверху всё поросло, не видно. Можно было провалиться.

Лиас, наблюдавший за этим из возка, нахмурился, но на этот раз промолчал.

Сквозь листву начал пробиваться низкий, непрерывный гул — сначала как отдалённый шум, потом всё явственнее. Это был рокот падающей воды. Они приближались к реке, к Чёрному омуту.

Лес начал редеть, уступая место сырым, поросшим осокой берегам. Солнечный свет, пробиваясь сквозь редкие здесь кроны, ложился на землю бледными, дрожащими пятнами. Пение птиц стихло, сменившись назойливым жужжанием мошкары и этим всё нарастающим, гулким рокотом воды.

Яром вернулся к возку, его лицо было напряжённым, глаза внимательно сканировали окружающую чащу. Он больше не улыбался.

— Мельница уже близко, — сказал он, и его голос звучал приглушённо, заглушаемый шумом воды. — Остался последний поворот.

Последний поворот лесной дороги вывел их на поляну. Воздух дрожал, наполняясь низким, беспрерывным гулом. Из чёрной обугленной базальтовой скалы срывался вниз яростный, пенящийся поток. Он падал с высоты, и удар воды о каменную чашу рождал сокрушающий рёв. Брызги холодной водяной пыли долетали до самых деревьев, покрывая всё вокруг мельчайшей, сверкающей на солнце росой. Эта неудержимая сила природы и заставила когда-то поставить здесь мельницу. Здесь не нужно было запрягать волов или лошадей — вечный двигатель, созданный самой землёй, день и ночь крутил гигантское, почерневшее от вековой влаги деревянное колесо, которое вращалось с тяжёлой размеренностью, и его скрип, похожий на стон исполинского существа, вплетался в грохот водопада.

Мельничный амбар, сложенный из толстых, тёмных брёвен, казался игрушкой, которую прилепили к подножию скалы-исполина. К его стенам липли влажные тени, а с крутой, моховой крыши непрерывно стекали ручейки. В двадцати шагах, на более сухом и ровном месте, ютилась жилая изба с крошечными, похожими на бойницы оконцами и низкой, но крепкой дверью. Из кривой глиняной трубы поднималась тонкая, серая струйка дыма — единственный признак жизни в этом оглушённом месте. От избы к амбару вела истоптанная тропа, а дальше, петляя между валунами, уходила в лес более широкая, укатанная колёсами дорога — путь, по которому крестьянские телеги привозили зерно и увозили муку.

— Живые! О, слава Без-Образному! Живые!

Из двери избы выкатился тщедушный, согбенный старичок. Его седые, жидкие волосы торчали в разные стороны, а лицо и поношенная рубаха были густо покрыты слоем белой мучной пыли, отчего он сам казался призраком. Это был мельник, по донесению убитый чудовищем. Он бежал, спотыкаясь о собственные ноги, его глаза, выцветшие от возраста, теперь были дико раскрыты и полны слёз. Он упал перед Богданом, ухватившись за полу его плаща, и прижался к ней лбом.

— Вы… вы от лорда? От Келвана? — он захлёбывался, слова вылетали рваными, горячими клочьями. — Думал… думал, с ума сойду там, в темноте! Думал, так и умру в своей яме, и кости мои мыши обглодают!

Богдан наклонился, сильной рукой поднял старика на ноги, заставил его выпрямиться.

— Дыши. Ты жив. В донесении было сказано — мельник убит.

— Убит! Ох, убит был бы я, как те бедолаги! — Мельник затрясся мелкой дрожью, похожей на озноб. Его пальцы, цепкие и жилистые, не отпускали ткань. — Я в подполе! Знаешь, под избой у меня яма глубокая, там всегда холод. Я там и сидел, когда… когда оно началось. Крик это. Вопль. Короткий, да такой, что кровь в жилах стынет. А потом… — он обернулся, с ужасом глянув на тёмный лес за спиной, — потом рык. Будто из-под земли сама преисподняя гаркнула. Я — свечу, что на полке горела, да в люк! Лестницу за собой выдернул, крышку на место! И сидел… Сидел, пока солнце в щель не ударило. Каждый шорох мне казался — оно тут, рядом, скребётся когтями в дерево…

Пока мельник изливал свой страх, Богдан осматривал местность. Его взгляд, холодный и методичный, переместился от вращающегося колеса к мокрым брёвнам амбара, а затем опустился на землю. На влажном, утоптанном грунте перед дверью лежали два тела.

Это были двое мужчин в кольчугах, надетых на стёганые поддоспешники. Наёмные мечники, которых лорд Келван прислал для охраны. Их простые шлемы с полусферическим навершием лежали неподалёку, будто были сброшены одним резким ударом. Но самое странное — их мечи. Короткие, крепкие клинки оставались в ножнах, прочно пристёгнутыми к широким кожаным портупеям. Пряжки даже не были застёгнуты — ремни висели распахнутыми.

Лиас замер, закрыл глаза на мгновение, сделал глубокий вдох. Потом поправил очки, которые уже начали сползать, взял свою потрёпанную кожаную сумку и двинулся вперёд. Его лицо, обычно подвижное и выразительное, стало маской профессиональной отстранённости.

— Прекрасное начало дня. Не в восторге я от такого осмотра, — пробормотал он, опускаясь на корточки возле первого тела. — На галере лорда Хагена как-то нам пришлось оперировать прямо на окровавленных досках под крики раненых… Привыкнуть нельзя, но научиться работать — можно.

Он осторожно отогнул кольчужное полотно на шее первого воина. Рана заставила его на мгновение замереть. Сбоку, чуть ниже линии челюсти и мочки уха, зияли рваные раны. Кожа и мышцы разорваны, вывернуты наружу, обнажая жутковатый сине-белый отблеск повреждённых позвонков. Запёкшаяся кровь заплела эти входы чёрными, бугристыми корками.

— Горло перегрызено полностью, — тихо констатировал Лиас. Его пальцы, не касаясь размозжённых тканей, замерли в воздухе над шеей одного из тел. — Хрящи, мускулатура, артерии… Огромная сила. И эти отметины… Укус, расположен полукругом. Четыре клыка,. Смерть, должно быть, была… мгновенной. Мозг отключился от шока и кровопотери быстрее, чем он успел понять, что случилось.

Второй воин лежал на спине, раскинув руки, прямо на пороге двери амбара. На его бородатом лице застыло не выражение ужаса, а чистое, почти детское изумление. Его глаза были широко открыты и смотрели в бескрайнее небо над водопадом. Те же рваные раны на шее. Его правая рука была отброшена в сторону, пальцы застыли в полусогнутом положении, в сантиметрах от рукояти меча. Казалось, он только начал движение, чтобы схватить оружие, и оно оборвалось на самой первой микросекунде.

Богдан в это время уже совершал свой обход. Он не смотрел на тела — он читал землю. Его глаза, сузившиеся до щёлочек, обыскивали каждый сантиметр влажного грунта, каждую примятую травинку, каждый крошечный камешек, сдвинутый с места.

— Восстановим картину, — заговорил он громко, ровным, лекторским тоном, не глядя на остальных. — Ночь. Эти двое находятся здесь, на посту. Один, — Богдан указал подбородком на тело у кустов, — испытывает естественную нужду. Отходит сюда, в сторону от света, к этим кустам. Остановился. Он расслаблен. Ничего не предвещает беды.

Богдан медленно прошёл по невидимой линии от тела к густым, тёмным зарослям у кромки леса. Трава здесь была примята. Неглубокие ямы, вырванные клочья травы с корнями, тёмные, запёкшиеся пятна на почве.

— Зверь ждал здесь. В засаде. Наверное подкрался в темноте. И когда цель оказалась в зоне досягаемости… — Богдан сделал резкий, короткий выпад вперёд, имитируя прыжок. — Прыжок. Атака. Вцепился в шею.

Богдан развернулся и прошёл обратно, к двери амбара, к телу второго стража. Его сапог толкнул разбитый, железный фонарь, валявшийся на боку. Стекла были вдребезги, внутри ещё пахло горьким, горелым маслом.

— Второй воин находился здесь. У двери. Возможно, дремал. — Богдан принюхался. Так и есть. В нос ударил сильный запах сивухи и кислого вина. «Расслабились ребята без начальства». — Услышал звук. Не крик — его не было. Хруст. Шум падающего тела. Шорох. Он берёт фонарь, — Богдан показал рукой, как человек поднимает светильник, — выходит, чтобы посмотреть. Видит… или не успевает увидеть? Его атакуют прямо здесь. На пороге. Он не делает ни шага назад, ни шага в сторону. Он замирает. И его убивают точно таким же образом.

Лиас, закончив осмотр второго тела, поднялся. Он вытер руки о пучок сухой травы, лицо его было задумчивым.

— Непонятная картина, — пробормотал Богдан, изучая местность. Он медленно прошёл от одного тела к другому, отмеряя шаги. — Тридцать пять шагов между телами. Света хватило бы, чтобы заметить бегущего зверя. А ведь не заметил?

Он остановился посредине, внимательно изучая примятую траву и тёмные пятна на земле.

— Не заметил, — тихо, но чётко произнёс Богдан, и в его голосе прозвучала холодная уверенность. — Может толком не проснулся?

Богдан медленно опустился на одно колено рядом с отпечатками следов среди травы. Его пальцы осторожно обвели контур одного из следов, даже не касаясь земли.

— Смотрите, — сказал он, и остальные, затаив дыхание, придвинулись ближе. — Форма… вытянутый овал, четыре пальца с отчётливыми вмятинами от когтей. — Он приложил свою ладонь для сравнения. — Это волчий след. Крупного волка. Очень крупного.

— Но таких здесь не водится, — тут же, сдавленно, отозвался Яром. Его голос, всегда такой уверенный, теперь дрогнул. Он присел рядом, его собственные пальцы замерли в сантиметре от земли, не решаясь коснуться. — Я знаю каждый звериный след в этих лесах. Волчий — вот. — Он быстро нарисовал палкой на земле знакомый, куда более скромный контур. — Этот же… — Он обвёл взглядом реальный, гигантский след, и его лицо стало пепельно-серым. — Он втрое больше. Этого не может быть. Таких волков… нет.

— Тенепряд, — тихо прошептал мельник, который всё это время жался позади них, дрожащим комочком. — Говорил же… Говорил! Оно из леса вышло! Не просто зверь…

Огнеза, которая всё это время молча наблюдала, прижав к груди маленький деревянный амулет Гринсы, тихо спросила:

— Значит… Тенепряд — это волк?

— Не знаю, Оги, — покачал головой Богдан, и его взгляд устремился в тёмную чащу за поляной, туда, куда вели следы. — Ещё ничего не знаю.

Следы, огромные и неоспоримые, лежали на влажной земле, словно печать, поставленная природой, выбившейся из всех известных рамок.

— Благодарь, — произнёс Лиас. — Укусы, следы клыков, характер разрывов… Это плотоядное. Но… — Он поднял взгляд на Богдана, и в нём читалось недоумение, смешанное с холодным, научным интересом. — Лазарет. Те люди. У них нет ни единой царапины. Ни следов зубов, ни когтей. Там не хищники орудовали. Там что-то другое. Как совместить одно с другим?

Богдан не ответил сразу. Он стоял, скрестив руки на груди, его взгляд был прикован к тёмному провалу леса, куда вели чудовищные следы. В голове, холодной и ясной, несмотря на усталость, раскладывались факты. Две картины. Одна — здесь, кровавая, звериная, примитивная в своей жестокости. Другая — в каменных стенах обители, тихая, бескровная, непостижимо ужасная в своей противоестественности. Одно существо с двумя лицами? Или два разных врага, выбравших одну и ту же землю для охоты?

— Может, это и есть его истинная сила, — тихо сказала Огнеза. Все повернулись к ней. Девочка не отрывала взгляда от деревянного амулета Гринсы, который крепко сжимала в руке. — Может, Тенепряд умеет быть разным. Иногда — тенью, которая крадёт мысли. Иногда… вот таким. — Она кивнула в сторону тел.

Яром, слушавший молча, резко выпрямился. Его уши, острые и чуткие, уловили то, что ещё не дошло до других. Он повернул голову к лесной дороге, по которой они приехали.

— Кто-то едет, — отрывисто сказал он. — Много лошадей. И повозка.

Через мгновение и остальные услышали — сначала смутный гул, нарастающий под аккомпанемент водопада, затем чёткий топот множества копыт и скрип тяжёлых колёс. Из зелёного туннеля лесной дороги вырвалась кавалькада.

Впереди скакали человек двадцать всадников в кольчугах, со щитами, на которых красовался герб — три спелых колоса на золотом поле. «Тучные Нивы», — вспомнил Богдан. За всадниками, подпрыгивая на каждом ухабе, тащилась массивная крытая повозка, запряжённая парой могучих волов. Возница сорванным голосом кричал:

— Дорогу! Дайте лорду дорогу! Чёртов водопад, оглохнешь!

Повозка, грохоча, вкатилась на поляну и замерла. Дверца распахнулась, и из неё появился лорд Яразин. Он был облачён в дорожный камзол из дорогого бархата, который теперь отчаянно жал ему подмышки и живот. Его лысеющая голова блестела потом, а лицо, обычно бледное, пылало краснотой от быстрой езды и волнения. Очки-нервюры съехали на кончик носа, и он яростно поправил их, окидывая поляну быстрым, беспокойным взглядом.

Его глаза скользнули по Богдану, задержались на Огнезе и Лиасе, проигнорировали дрожащего мельника и наконец, упали на тёмные пятна на земле, на неподвижные фигуры в кольчугах.

— Без-Образный! — вырвалось у него, и он, забыв про одышку, засеменил к телам, отталкивая в сторону собственного оруженосца, пытавшегося его поддержать. — Так и есть! Так и есть! Убиты! Я же говорил! Говорил всем в совете! Пока мы тут заседаем да бумаги перекладываем, эта тварь людей задирает!

Он остановился над первым телом, и его полное лицо исказилось смесью ужаса, торжества и ярости. Он не склонился для детального осмотра, как Лиас. Он тыкал в воздух пухлым пальцем, обращаясь скорее к своим воинам, уже спешивавшимся и мрачным кольцом окружавшим поляну.

— Смотрите! Все смотрите! Горло перегрызено! Зверь! Самый что ни на есть обычный, прожорливый, кровожадный зверь! Никакой там мистики, никаких призраков! Волки! Огромные, одичавшие волки развелись в наших лесах, потому что некому стало охотиться, потому что крестьяне боятся в лес носу высунуть!

Он повернулся к Богдану, и его маленькие, запавшие глаза сверкнули за стёклами очков.

— Ну что, Скиталец? Где твои теории теперь? Где твоё «расследование»? Вон они, твои улики! — Он с силой ткнул ногой (дорогой, но в пыли сапог) в направлении следов. — Следы! Волчьи следы! Каждому ребёнку понятно!

Богдан дождался, пока поток слов иссякнет. Он стоял неподвижно, и его спокойствие на фоне кипящего Яразина казалось ледяной глыбой.

— Следы действительно волчьи, лорд Яразин, — произнёс он ровно. — И укусы напоминают волчьи. С этим не поспоришь.

— Вот! Видишь! — торжествующе воскликнул Яразин, оборачиваясь к своим людям, будто ища их одобрения. — И сам признаёт!

— А люди в лазарете обители, лорд? — мягко спросил Богдан. — Те, у кого нет ни царапины? Чьи разумы превратились в пустые скорлупы? Их тоже волки покусали?

Яразин замер. Его рот, уже открытый для новой тирады, закрылся. Он покраснел ещё сильнее, и капли пота выступили на его лбу. Он нервно снял очки, протёр их краем плаща, снова нацепил.

— Это… это другое! — выпалил он наконец, но уверенности в голосе уже не было. — Это… последствия страха! Нервная горячка! Крестьяне, они впечатлительные! Напугались волков, да и помутились рассудком! Сплошь и рядом бывает!

— Десятки человек? — вступил Лиас. Он встал, отряхивая колени, и его голос, обычно дрожащий, теперь звучал с холодной, академической твёрдостью. — Простите, ваша милость, но как лекарь и человек, изучавший труды по душевным болезням, могу вас заверить: «нервная горячка» в таких масштабах, да ещё без физических травм, — это нечто из области сказок. Даже во время великой чумы в Порт-Соларисе, когда люди умирали десятками, массового помешательства не наблюдалось.

Яразин уставился на Лиаса, будто увидел его впервые. Его взгляд скользнул по скромной одежде писаря, по потрёпанной сумке, задержался на очках-нервюрах, почти братских его собственным.

— Ты кто такой, чтобы мне… — начал он, но его перебил Богдан.

— Это Лиас. Мой писарь и лекарь. И он прав. Соединить два этих явления — звериную жестокость здесь и тихое опустошение в лазарете — в одну простую причину «одичавших волков» не получается. Это как минимум нелогично.

— А что по-твоему логично? — зашипел Яразин, его тщедушная фигура, казалось, раздулась от негодования. — Сидеть и гадать на кофейной гуще, пока тварь режет моих людей? Пока мои арендаторы разбегаются с насиженных мест? Нет, уж извините! Я буду действовать!

Он выпрямился во весь свой невысокий рост и обвёл взглядом своих воинов.— Слушайте приказ! Мы немедленно объявим облаву! Все свободные руки, все охотники, все лесники! Прочешем леса от Чёрного омута до седых хребтов! Будем ставить капканы, рыть волчьи ямы, травить собаками! Мы вычистим наши леса от этой нечисти! Каждое логово выкурим, каждого хищника прибьем на кол! Пусть знают, что на землях лордов хозяйничают люди, а не звери!

— Ваша воля, лорд Яразин, — сказал Богдан, и в его голосе не было ни вызова, ни покорности. Простая констатация. — Но совет лордов поручил мне расследовать природу этой угрозы. И я буду это делать. Возможно, наши пути ещё пересекутся.

Яразин фыркнул, повернулся к нему спиной и начал отдавать распоряжения своим капитанам, раздавая указания громко и чётко, подчёркивая свой авторитет. Он приказал забрать тела стражников для погребения, расспросил мельника, который, дрожа, подтвердил страшный рык и шум, но ничего не увидел. Мельника Яразин приказал взять с собой — «в безопасное место».

— Нам здесь делать больше нечего. — Решил Богдан. — Лиас, ты же был писарем на галере? Откуда знаешь про чуму?

— Военным писарем, благодарь. На «Молоте Рока» царила железная дисциплина. Лорд Хаген поручил мое обучение аббату Кариссу бортовому лекарю. Это был очень образованный человек. Жаль что его убили пираты.

Богдан помог Огнезе забраться в возок, кивнул Ярому, готовому вести их обратно. Лиас, устроившись на своём месте, уже что-то нервно чертил в блокноте, бормоча про «аномалии укусов» и «психофизический паралич».

Глава 6

Глава 6. Обитель нетерпения.

Возок, мягко покачиваясь, завернул с пыльной дороги под сень каменных стен обители Без-Образного. Вечернее солнце золотило серые плиты, а воздух, ещё недавно наполненный ароматом полевых цветов, здесь пропитался запахом дыма из печей, сушёных трав и влажного камня. Колокол, что звонил утром, теперь молчал, и тишину нарушал лишь шелест ветра в редких деревьях внутреннего двора.

Едва Богдан соскочил с козел, из распахнутой двери одного из боковых строений вылетела деревянная кружка. Она с глухим стуком покатилась по плитам, за ней — свернутый в трубку свиток. Вслед за свитком из двери, пятясь и спотыкаясь, выпорхнул молодой брат-мирянин с подносом в руках. Его лицо было белым от испуга, а глаза круглыми, как монеты. Он даже не заметил Богдана, уставившись в дверной проём, откуда доносился яростный, звонкий голос.

— ...И чтобы я эту бурду видела в последний раз! Слышите, вы, сушёные черви в рясах?! Мне мясо! Кусок мяса, чтоб с кровью! А не эту склизкую размазню! Унеси этот корм для свиней! Слышишь? Если я ещё раз увижу хоть похлёбку без намёка на мясо, я этой ложкой выбью тебе зубы! А потом залью ее тебе так глубоко, что ты станешь первым голосом в хоре мальчиков! Я требую настоящей еды!

Богдан перешагнул через кружку и подошёл к двери. В маленькой, светлой келье на узкой кровати, заваленной подушками, возлежала Гринса. Она полулежала, опираясь на локоть, и её бледное, словно высеченное из мрамора лицо было искажено гневом. Её бирюзовые глаза метали молнии, а длинный хвост, вместо того чтобы плавно раскачиваться, яростно хлестал по одеялу и краю кровати, поднимая целые клубы пыли. Одна рука лежала на плотной повязке, туго перетягивавшей её живот, другая сжимала ту самую деревянную ложку, которой она только что грозила монаху.

— Мне кажется или ты чем-то расстроена?

Увидев Богдана, её лицо исказилось не облегчением, а новой волной негодования.

— Бакха! Наконец-то! — прогремела она, швырнув миску через двор. Та с глухим стуком покатилась по камням. — Забери меня отсюда! Сию же секунду! От этих набожных палачей! Они меня своей диетой в могилу сведут! Хлеб, вода и постная каша! Это пища для умирающих улиток, а не для воина! Да меня в яме у Большеногих дикарей лучше кормили! Хоть кости с мясом бросали!

Богдан, не спеша, снимая перчатки, подошёл ближе. Уголок его рта дёрнулся.

— Если память мне не изменяет, — произнёс он ровно, — тех «дикарей» интересовало не накормить тебя, а замариновать и зажарить. Вместе со всеми нами. На вертеле.

Гринса фыркнула, её ноздри расширились.

— Я и говорю — лучше! Лучше умереть сытым воином от вражеского копья, чем чахнуть тут, как пареная репа, от голода и скуки! Они, — она яростно ткнула пальцем в сторону главного здания, — даже мою алебарду спрятали! Говорят, «во имя покоя». Какой покой?! Я отсюда сдвину всю эту каменную коробку, если меня ещё раз попытаются накормить варёной травой!

Из-за её спины, робко выглянув, показался молодой брат-мирянин с подносом, на котором дымилась очередная порция каши. Увидев Гринсу, он замер, побледнел и сделал шаг назад.

В этот момент из-за спины Богдана, как пушинка, проскользнула Огнеза. Не обращая внимания на гневную тираду, она подбежала к кровати и, не говоря ни слова, осторожно обняла Гринсу за плечи, стараясь не задеть живот.

— Гринса! Ты уже ругаешься! Значит, всё лучше! — воскликнула она, уткнувшись лицом в холщовую рубаху амазонки.

Ярость на бледном лице Гринсы дала трещину, сменившись мгновенным недоумением. Её хвост замедлил свою бешеную пляску, опустился и нерешительно обвил запястье девочки.

— Рыжая... — пробурчала она, и её голос потерял металлическую звонкость, став глуше. — Ругаюсь, потому что сил уже хоть отбавляй, а делать нечего. Лежать — для слабаков. А я... — она попыталась приподняться, но тут же скривилась, крепче прижав руку к повязке.

— Оги, останься с ней, — сказал Богдан, видя, что буря временно утихает. — Убеди её, что монахи не пытаются её отравить. А мы с Лиасом навестим брата Илария. Нужно обсудить кое-что важное.

— Убеди! — фыркнула Гринса, но уже без прежней ярости. Она позволила Огнезе устроиться на краю кровати. — Ладно, ладно... Но только если она расскажет что-нибудь стоящее. А то тут одни вздохи, шепотки и запах ладана — с ума можно сойти.

Богдан прикрыл дверь. Перед ним тут же возник молодой брат-мирянин, с тем клятым подносом.

— Благодарь! — поклонился он, обращаясь к Богдану, — Примите совет от всей нашей паствы: когда эту благословенную дикарку ещё раз ранят — смилуйтесь — добейте её.

— Я приму это к сведению, — ответил Богдан и, наблюдая, как брат-мирянин уходит, добавил Лиасу. — Кажется, наша воинственная подруга всех здесь достала.

— Не то слово. Эта хвостатая дылда мертвеца в могиле достанет.

— Я всё слышу! — раздалось из-за двери. — И ты кого назвал дылдой! Блоха бумажная! Да я таких, как ты, с десяток в бараний рог…

Нервно поправляя очки, Лиас плотно прикрыл дверь, приглушив гневную тираду.

— Благодарь! Нам лучше идти.

Комната Гринсы оказалась маленькой, но светлой кельей с одним узким окном. Здесь пахло не ладаном, а лекарственными травами и свежими бинтами. Огнеза устроилась на табурете, а Гринса, с неохотой, опустилась на край кровати, её хвост теперь лежал спокойно, лишь кончик слегка подрагивал.

— Ну? — недовольно начала амазонка. — Что там у вас было? Разбойников перебили? Город нашли?

— Мы были у лорда Келвана, — начала Огнеза, загораясь. — Мы живём в огромной Башне! А у него есть сын, Яром, он стал оруженосцем Богдана! И у них там кирины — лошади с рожками! Я одного жеребёнка кормила яблоком! Он такой мягкий...

Гринса слушала, откинув голову на стену. Её бирюзовые глаза, ещё недавно полные ярости, теперь смотрели куда-то вдаль.

— Рогатые кони... — пробормотала она. — У нас, на Скальных Гривах, водятся горные козлы. Упрямые, как скалы. И рога у них — будто сама земля их выточила. Раз в год мы устраиваем гонки за ними по утёсам. Кто поймает самого хитрого козла — тот получает право носить его рога на шлеме.

Огнеза завороженно смотрела на неё.

— А ты... ты ловила?

Уголок рта Гринсы дрогнул в подобии улыбки.

— Ловила. Мне было четырнадцать зим. Козёл был старый, хитрый, он завёл меня на самый край пропасти. Скала под ногой обломилась. — Она на мгновение закрыла глаза, будто снова видя ту глубину. — Я упала. Но не в пропасть. Успела зацепиться за корень. Повисла. А он, старый хрыч, стоял наверху и смотрел на меня. Будто смеялся.

— Что же ты сделала?

— Что сделала? — Гринса открыла глаза, и в них вспыхнул знакомый огонь. — Забралась обратно. Сорвала с головы свою первую боевую повязку, сделала из неё аркан и накинула ему на рога. Он так удивился, что даже не сопротивлялся. Так я и привела его в селение, верхом на нём. Старейшины хохотали до слёз.

Огнеза рассмеялась, её звонкий смех наполнил маленькую комнату.

— Значит, ты и тогда была... сильной.

— Сильной? — Гринса усмехнулась, и в этой усмешке была странная, непривычная горечь. — Сила — это когда можешь защитить своих. А я... — она положила руку на повязку на животе, — я лежу здесь, как побитая собака. А мой муж... моя сестра...

Она замолчала, уставившись в окно, где уже загорались первые звёзды. Огнеза притихла, поняв, что смех тут неуместен. Потом осторожно спросила:

— А какая она была... твоя сестра?

Гринса долго молчала.

— Беспокойная. Как горный поток. Вечно куда-то лезла, всё хотела узнать первой. Глупости... — голос амазонки сорвался, и она резко вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Ладно, хватит. Расскажи лучше про этого... Ярома. Он хоть умеет держать оружие, или только гербы вышивать?

И Огнеза, видя, что туча прошла, снова заговорила — о Башне, о строящемся частоколе, о том, как Лиас пытался ехать верхом. А Гринса слушала, и её хвост медленно, почти незаметно, стал раскачиваться в такт словам девочки — уже не в ярости, а в привычной, ленивой задумчивости.

Тишина в келье после весёлого рассказа Огнезы о приключениях Лиаса верхом повисла на несколько мгновений. Гринса лежала, глядя в потолок, её хвост перестал раскачиваться и замер. Когда она заговорила снова, её голос потерял всю прежнюю едкость, став тихим и ровным, почти чужим.

— Зеленоглазка. Я тебя не понимаю.

Огнеза повернула к ней голову, насторожившись. Изумрудные глаза смотрели на амазонку с открытым любопытством.

— Что не понимаешь?

— Вот сейчас. Сейчас я слаба. Лежу. Если бы ты взяла что-то тяжёлое — ту самую злополучную миску, например, — и огрела меня по голове... У тебя был бы шанс. Маленький, но был бы. Почему ты этого не делаешь?

Огнеза поморщилась, будто Гринса предложила ей съесть земляного червя.

— Зачем мне это делать? — спросила она, и в её голосе звучала абсолютная, неподдельная искренность.

— Как «зачем»? — Гринса приподнялась на локте, её бледное лицо стало напряжённым. — Воинам Скалига Мать Скелетов приказала доставить тебя. Живой и невредимой — доставить. Я была среди них. Мы приплыли на большом корабле, что умел извиваться как змея. — Она делала паузу после каждой фразы, впитывая реакцию девочки. — Воины Скалига разорили твой дом. Тот самый замок с высокой башней на обрыве... Я это знаю. Столько людей погубили... Столько жизней. Неужели ты не хочешь отомстить? Хотя бы попытаться?

Огнеза слушала, не отводя взгляда. На её лице не появилось ни страха, ни ненависти. Было сосредоточенное внимание, как если бы она разглядывала сложный узор на ковре.

— Нет, — ответила она просто и ясно.

— «Нет»? — Гринса аж присела, забыв на миг о боли в животе. — Как это «нет»?!

— Им хочу, — уточнила Огнеза, кивнув, будто соглашаясь с самой собой. — Тем другим воинам, чужим. Но тебе — нет.

Гринса уставилась на неё, будто видя впервые.

— Почему? — выдохнула она.

— Хранитель позволяет тебе идти с нами, — сказала Огнеза, как будто объясняя очевидное. — Он доверяет тебе в бою. Он оставил меня с тобой сейчас. Значит, я не могу тебя ненавидеть. Это было бы неправильно по отношению к нему.

— А ты всё делаешь, что скажет Бакха? — в голосе Гринсы прозвучало не столько осуждение, сколько настоящее изумление. — Слепо?

— Не в этом дело, — покачала головой Огнеза. Её пальцы теребили край одеяла. — Ему страшно. И очень одиноко. Он пришёл из мира, где нет ни мараноев, ни киринов, ни Скалига. Он прячет это за шутками и холодным взглядом. Но я всё вижу. Он как... высокий дом, в котором все окна тёмные, и только в одной комнате наверху горит свеча. Я вижу свет в той комнате, где он прячет свою душу. И этот свет — настоящий.

Гринса медленно откинулась на подушки. Её бирюзовые глаза, такие же ясные и дикие, как у горной рыси, смотрели теперь не сквозь девочку, а прямо в неё, пытаясь разгадать эту немыслимую для воина Скалига логику.

— И эта вера... она настолько крепка? — спросила она, и её вопрос был обращён уже не только к девочке, но и к чему-то внутри себя самой.

Огнеза улыбнулась. Это была не детская улыбка, а что-то тёплое, спокойное и непоколебимое.

— Он мой ангел. Он мой Хранитель. Этого достаточно.

Больше она ничего не добавила. Эти слова повисли в тихом воздухе кельи, наполненной запахом лекарственных трав и вечерней прохладой. Они звучали как окончательный, не требующий доказательств приговор.

Гринса ничего не ответила. Она перевела взгляд на узкую полоску темнеющего неба в окне. Её хвост, лежавший на одеяле, сделал одно медленное движение — от кончика до основания, — будто сбрасывая с себя невидимую тяжесть. Она закрыла глаза. Впервые за все дни, проведённые в обители, напряжение в её плечах и челюсти, казалось, немного ослабло.

Снаружи, нарушая затянувшуюся тишину, прозвучал мелодичный, чистый звон колокола, призывающий монахов к вечерней молитве. Звук плыл над крышами, ясный и умиротворяющий. Огнеза подошла к окну, чтобы послушать. Гринса так и лежала с закрытыми глазами, но теперь её дыхание стало ровным и глубоким, а рука на повязке больше не сжималась в бессильном кулаке.

Воздух в коридоре сменился с запаха ладана и воска на резкий, чистый букет лекарственных трав. Дверь в лабораторию настоятеля была приоткрыта. Богдан постучал костяшками пальцев по тёмному дубу.

— Входите, — раздался изнутри сухой, узнаваемый голос.

Комната брата Илария была царством порядка и познания. Полки до самого потолка ломились от глиняных банок, стеклянных колб и пучков сушёных растений. В центре стоял массивный стол, заваленный ступками, весами и разложенными на пергаменте составами. Сам аббат, высокий и сухопарый, похожий на древнее дерево, склонился над толстой книгой. Его длинные пальцы с выпуклыми суставами перебирали страницы, шуршащие, как осенняя листва. Он поднял на гостей проницательные глаза.

— Достамир. Лекарь, — кивнул он, возвращаясь к разбору какого-то сизого мха. — Раненая, надеюсь, не разобрала ещё пол-обители? Её крики долетают даже сюда.

— Пока ограничилась одной деревянной миской и угрозами разнообразить монастырский хор, — сухо констатировал Богдан, подходя к столу. — Как её состояние?

— Тело заживает с упрямством дикого барса, — ответил Иларий, аккуратно откладывая пучок мха в сторону. — Швы чистые, воспаления нет. Силы возвращаются быстрее, чем рассудок. Её натура требует действия, а не лежания. Но если она сорвёт швы, следующая операция будет сложнее. Скажите ей, что мясо она получит, когда я буду уверен, что её плоть срослась, а не тогда, когда её живот этого потребует.

— Я передам, — усмехнулся Богдан. — Но мы пришли по другому поводу.

Брат Иларий медленно закрыл книгу, осознавая, чего хотят от него гости.

— Вас интересует наше скромное собрание свидетельств о Тенепряде, — констатировал он. Его чистый, без эмоций голос резал тишину лаборатории. — С тех пор как первая жертва Тенепряда была принесена к воротам обители, я завёл правило. Братья прилежно записывают все детали и отправляют в архив.

Он поднялся со своего табурета, и его тёмная ряса бесшумно скользнула по каменному полу. Со стены он снял массивную связку старинных железных ключей.

— Мы не ведём летописей великих битв или речей королей. Но историю наших земель мы ведём. Пусть даже печальную.

— Именно это мне и нужно, — твёрдо сказал Богдан.

— Тогда пойдёмте, — произнёс Иларий, направляясь к массивной дубовой двери в глубине кельи, окованной чёрным, потускневшим от времени металлом. — Архив находится внизу.

Ключ с громким щелчком повернулся в замке. Дверь со скрипом отворилась, открывая узкий спуск, вырубленный прямо в скальном основании обители. В лицо ударил волной холодный, сырой воздух, пропахший вековой пылью, запахом старого пергамента и чернил. Иларий взял с полки простую медную лампу, чиркнул кресалом, и тёплый, дрожащий свет озарил стёртые временем ступени, уходившие вниз, в зияющую темноту.

Он шагнул вперёд первым, его тёмный силуэт сливался с поглощающей свет глубиной.

— Тенепряд, — начал он, и его голос, усиленный каменным колодцем лестницы, приобрёл зловещий, многоголосый отзвук, — не зверь в том понимании, какого ищет лорд Яразин со своими облавами. Зверь убивает, чтобы есть, или защищает свою территорию. Его мотивы просты и понятны. А Тенепряд… он приходит не за жизнью плоти. Он приходит за светом внутри неё. Он высасывает не кровь, а саму память о тепле, красках, смыслах. Он будто забирает душу. Как демон из преисподней, что противится свету Без-Образного. Он оставляет после себя лишь ледяную пустоту. Опустошённую оболочку. Как можно победить мечом то, что похищает души, не касаясь тел?

Они миновали первую поворотную площадку. Лиас, спотыкаясь о неровный выступ, ухватился за холодную, мокрую от конденсата стену.

— Сегодня мы видели жертвы Тенепряда на мельнице. Там было иное, — твёрдо возразил Богдан, тщательно ставя ноги на скользкие ступени. — Там не пустые оболочки. Там — перегрызенные глотки, вспоротые артерии, следы когтей и зубов на земле. Это работа хищника.

В свете лампы, брошенном снизу вверх, лицо Илария казалось резко изрезанным тенями.

— Возможно, — его голос прозвучал примирительно, но без уступки. — Возможно, это лишь разные грани одной проклятой сущности. Одних, уже наполненных страхом до краёв, он опустошает. Других, тех, кто встречает угрозу с яростью, с огнём сопротивления в глазах… Таких он убивает жестоко. Да хранит нас Без-Образный.

Они достигли низа. Перед ними зияла ещё одна дверь, на сей раз из чёрного, смолистого дерева, испещрённого строгими геометрическими узорами. Иларий вставил второй, самый большой ключ. Замок щёлкнул с глухим, окончательным звуком.

— Мы записываем всё, — сказал аббат, толкая дверь. — Вплоть до узора на платке в окоченевшей руке или последнего обрывка фразы, выдохнутого тем, чей разум ещё цеплялся за реальность. Надеюсь, ваша решимость крепка, достамир. Ибо вы будете читать не отчёты. Вы будете прикасаться к самому страху, отлитому в строки.

Дверь отворилась. Медный свет лампы Илария вполз в просторное подземное помещение, и по стенам заплясали гигантские, трясущиеся тени. Воздух здесь стоял неподвижный, сухой и холодный, как в гробнице. Полки. Бесконечные полки из тёмного дерева, уходящие в темноту, заполненные до отказа аккуратно стоящими свитками и толстыми кожаными фолиантами. На длинных дубовых столах лежали развёрнутые пергаменты, прижатые по углам полированными речными камнями. В дальнем конце комнаты тлели угли в небольшой жаровне, давая едва заметное тепло и ещё больше усиливая ощущение древности и заброшенности.

Лиас ахнул, и это был ах не страха, а благоговейного трепета учёного, нашедшего потерянную библиотеку Александрии. Он снял очки, протёр их краем плаща, надел снова, его взгляд жадно скользил по корешкам.

Брат Иларий поставил лампу на центральный стол.

— Здесь начало. Самые ранние записи. Работайте. Огонь в жаровне можно раздуть. Я оставлю вам лампу. У меня вечерняя молитва. — Он повернулся к выходу, его фигура на мгновение застыла в дверном проёме. — Будьте осторожны, достамир. Вы ищете «зверя». Но помните — некоторые твари начинают охоту именно тогда, когда на них начинают охотиться.

Дверь закрылась, и тишина архива обрушилась окончательно.

Медный свет лампы брата Илария отбрасывал на стеллажи, уходящие в темноту, длинные, пляшущие тени, превращая свитки в стаи спящих летучих мышей.

Богдан протянул руку к ближайшей полке и снял первый попавшийся кожаный переплёт. С переплёта тяжёлой книги поднялось облачко пыли, заставившее его на мгновение отвернуться и сморщиться. Он раскрыл массивную обложку, и под его пальцами зашуршали плотные листы пергамента, никак не скреплённые между собой. Уставные, аккуратные строки были выведены чёрными чернилами, уже успевшими поблёкнуть. Напротив, за длинным дубовым столом, Лиас уже устроился для работы. Перед ним лежали три стопки пергаментов, аккуратно извлечённые из кожаных папок. Его острый нос почти касался верхнего листа, а взгляд, за стеклянными линзами очков, двигался по строчкам с привычной, жадной сосредоточенностью.

— Лиас, — начал Богдан, медленно перелистывая страницу с описанием очередного пропавшего пастуха. — Меня, прежде всего, интересуют необычные случаи нападения. Я не могу понять, почему такие различия. Одних зверь доводит до слабоумия, других загрызает. Есть ли в этом логика?

Писарь оторвался от текста, поправил очки, съехавшие на кончик носа. Его лицо в тусклом свете казалось ещё более бледным и сосредоточенным.

— Разве аббат Иларий не высказал свою теорию? — спросил он, понизив голос, будто в этом каменном склепе кто-то мог их подслушать. — Ярость в глазах. Храбрость. Аббат считает, что те, кто оказывал сопротивление, кто встречал угрозу с оружием в руках или с вызовом в сердце, — те и погибали насильственной смертью. Их дух, их яростный свет, возможно, было сложнее погасить тихо. Проще уничтожить источник.

— Возможно, — согласился Богдан, но в его голосе звучала лёгкая скептическая нотка. — Только вот от стражников на мельнице так разило спиртным… Сомнительно, чтобы в тот момент в их глазах горел священный огонь сопротивления. Скорее, туманное недоумение. Аббат — человек глубоко верующий. Думаю, он просто идеалист.

— Иди… кто? — переспросил Лиас, нахмурившись.

— Наивный человек, — поправился Богдан, откладывая первый фолиант и беря следующий. — Он видит мир через призму борьбы духа и тьмы. Но зверь, даже наделённый колдовской силой, может руководствоваться и более простыми инстинктами. Или капризом.

Они погрузились в работу. Часы, измеряемые лишь потребностью переставить лампу и раздуть жаровню, текли медленно. Лиас читал вслух отрывки, его голос, обычно немного дрожащий, в этой гробничной тишине звучал чётко и громко, озвучивая чужую боль. «…тело лесоруба Керта обнаружено в полумиле от заимки. Признаков борьбы нет. Лицо застыло в выражении крайнего ужаса. Ни ран, ни ссадин…» «…девушка Элда, возвращавшаяся с поля, найдена сидящей под дубом. Не реагирует на речь, непрестанно шепчет: «Он в воде, он смотрит из воды…»

Случаи сливались в однообразную, леденящую душу картину. Но Богдан, чей ум жаждал закономерностей, начал вычленять частности.

— Обрати внимание, — сказал он, указывая пальцем на два развёрнутых свитка. — Вот этот случай: нападение на семейную пару. Ехали со свадьбы дочери, в телеге. Следы зубов, описанные как «рваные раны на шее и плечах, напоминающие укус огромного пса». Странный случай.

— Почему? — удивился Лиас. О подобных происшествиях он прочёл уже с десяток.

— Семейная пара, — пояснил Богдан. — Нам все говорили, что чудовище убивает только мужчин, а здесь пострадала и женщина.

— Случайно пострадала вместе с мужем? Чудовище стало бы разбираться.

Богдан пожал плечами и продолжил чтение.

— Благодарь? А здесь, кажется, тоже необычный эпизод? — Лиас отложил третий свиток и взял другой, более старый, край пергамента которого обтрепался и пожелтел. — Это самый ранний документ. Две жертвы. Два старика, живших на соседних хуторах. Один был убит — у него… перегрызено горло. Второго нашли сидящим рядом на камне. Он… он сейчас здесь, в обители. Сошёл с ума. Это словно два метода в одном эпизоде.

Богдан вытянул руку, и Лиас передал ему старый свиток. В это время тяжёлая дверь архива скрипнула, нарушив тишину. На пороге, балансируя с деревянным подносом, стоял Яром. На подносе дымились две глиняные миски с похлёбкой, лежал ломоть тёмного хлеба и стоял кувшин с водой.

— Аббат Иларий передаёт, что время позднее, а на пустой желудок мысли путаются, — произнёс юноша, стараясь говорить чётко, но лёгкая неловкость выдавала его. Он осторожно поставил поднос на край стола, освобождая место среди разбросанных свитков.

Лиас бросил критический взгляд на скромную сервировку, потом на Ярома, на его простую, но чистую ливрею.

— Сыну аристократа, наверное, в замке слуги стол накрывают, — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы все услышали. — А здесь миски прямо на пергаменты — исторические документы, между прочим! — чуть не ставит. Культуры обращения с архивами, я смотрю, не преподавали.

Яром слегка покраснел, но не оправдывался. Он молча переставил миски на свободный угол стола, аккуратно сдвинув свитки в сторону.

— Простите, мэтр писарь. В полевых условиях привык иначе.

Богдан, не отрывая глаз от старого свитка, жестом пригласил Ярома остаться.

— Яром, ты местный. Ты что-нибудь знаешь про самый первый случай? Про двух стариков? Яшура и… Мирочана, кажется?

Яром замер. Весь его вид, только что немного скованный, стал сосредоточенным. Он кивнул, прислонившись к стеллажу.

— Знаю. Все в округе знали эту историю. Она как… притча стала. Два старика, дед Яшур и дед Мирочан, жили на соседних хуторах у Старой Сосны. Дед Яшур был винодел. У него был небольшой виноградник на южном склоне. Каждый год, после первого сбора, он делал молодое вино, «зелёное», кислое и терпкое. И как только бочонок был готов, он отправлялся в гости к Мирочану. Хотя Мирочан любителем вина не был.

— А Мирочан не пил, — предположил Богдан, вспоминая строчки из отчёта.

— Совершенно верно, — подтвердил Яром. — У него были больные почки, знахарка строго-настрого запретила. Но он никогда не отказывал другу. Они садились на завалинке, Яшур пил своё молодое вино и рассказывал байки, а Мирочан курил трубку и слушал. А потом, уже затемно, Мирочан всегда брал фонарь и провожал Яшура до самой околицы его хутора. Говорил: «Ноги у тебя, старый хрен, уже заплетаются, по дороге в канаву свалишься». Это у них традиция была. Много лет. Над ними всегда подшучивали. Два старых пня, уж опилки сыплются, а они друг за другом таскаются.

Яром помолчал, его взгляд ушёл вдаль, будто он сам видел этих двух стариков в свете фонаря.

— А в ту ночь… Мирочан, как обычно, пошёл провожать друга. Только нашли их утром. На тропинке между хуторами. Дед Яшур… его не стало. А дед Мирочан сидел рядом на том самом валуне, что у развилки. Сидел и чертил какую-то ерунду на земле. На нём не было ни царапины. Фонарь валялся разбитый у ног. Его привезли сюда. Он и сейчас здесь, в главном зале. Что-то рисует. Иногда бормочет.

В архиве воцарилась тишина, теперь наполненная новым, жутким смыслом. Сухие строчки отчёта ожили, обрели лица, привычки, долгую дружбу и один роковой вечер.

— Фонарь. — тихо повторил Лиас. Он снял очки и протёр глаза. — Возможно, дело в свете.

— Не думаю. — Возразил Богдан. — Кто будет ходить в темноте без света, когда ничего не видно. Ведь берут или факел, или свечу. Тут дело в другом…

Богдан полистал документ, из уже прочитанных нашёл нужный. Его лицо в свете лампы было жёстким, как резная каменная маска.

— И вот — кузнец Гордин, тело обнаружено на рассвете возле перекрёстка дорог у трактира «Пьяный бык». Тоже следы зубов, сломанные рёбра, будто его швырнули с огромной силой. В обоих — физическое насилие, кровь, повреждения плоти.

— Так что необычного? — удивился писарь.

— Наёмники у мельницы — в нарушение правил караульной службы, были пьяны. Супружеская чета. Ехала со свадьбы дочери. Думаю, они там подняли не один кубок за счастливый союз молодых. Кузнец найден возле трактира. Вряд ли он заходил в трактир воды попить. Ну и друзья-старички…