Читать онлайн Тем не менее бесплатно

В авторской редакции

Книга издана при финансовой поддержке Министерства культуры России, при техническом содействии Союза российских писателей.

Что-то между предисловием и послесловием

Я пишу это ещё до того, как составила книгу поэтому трудно сказать, что в ней будет, а чего – не будет. Можно сказать только лишь одно – что эта книга (моя первая книга) ощущается уже сейчас последней моей книгой. Стихи машут мне ручками – прощаясь, я не пытаюсь их остановить, воспрепятствовать их уходу – тоже не пытаюсь. На данный момент – это честное такое расставание. Может, они найдут по пути кого-то получше – кого-то, кто ещё не покоцан журналистскими правилами. Мне бы хотелось (напомним, Маша, которая щас здесь растекается по ворду всеми своими местами, не знает, что получится в итоге, а вот вы уже знаете) впихнуть в эту книжку даже тексты моего детства, чтобы было ясно, с чего всё начиналось и когда это было надо прекратить. Многие (ох-ох-ох, это я, конечно, преувеличиваю, чтобы все думали, что я крутая), когда читали мои тексты, говорили, что они – тексты – очень депрессивные, так вот, это вы ещё детские не видели (хотя вы-то уже всё видели) – вот там страдание так страдание. И слёзы, и боль, и смерть, а вот любви – нет, она появится потом, в пятнадцатилетие, после длительного творческого (!) перерыва, вместе со всем тем перечисленным ранее. За эти тексты мне, кстати, особенно неловко. Но моя миссия как раз в том, чтобы неловко было всем, а не только мне. Но начну я со своих относительно взрослых текстов (а ещё мне нельзя было в этой книжке материться, поэтому там, где вы увидите такие слова, как, например, «нафиг» или «блин» – знайте, что я это не по своей воле).

Здесь никого нет

Собаки видят не всё чёрно-белым

я пишу это в поезде Сыктывкар—Москва с отправлением из Вологды в 2:26 в храпящем вагоне на верхней полке, с плохо заправленным бельём подо мной две женщины, во мне 200 граммов вина я так и не научилась правильно вставлять беруши

её звали Надя или Наташа, там точно была буква «Н»
остальные буквы из её имени мне уже не найти
они остались в том году, когда мы с Н. познакомились
как познакомились – я тоже уже не помню
мне было 5, а она была без возраста
и без благополучных родителей
высокой, худой и постриженной «под мальчика»
мы виделись каждый раз, когда она сбегала из детдома
всегда в одном и том же казённом
и пронумерованном платье на голое тело
родители Н. страшно пили, не возвращались
а двери в их квартире в чёрном бараке
всегда были открыты
во мне ещё не сформировались сочувствие и страх
а моя мама разрешала гулять на расстоянии голоса
(если крикнет от нашего подъезда —
я должна ей ответить)
этот дом в границы её голоса не входил
однажды Н. пригласила меня в гости
чтобы показать щенка – я не могла отказаться и пошла
щенок и мама щенка были очень похожи
полностью чёрные, но с одной белой лапой
Н. его выбрала из тех родившихся восьми
всех остальных – утопила
я попросила их не показывать
но Н. показала другое
показала, как правильно доить собаку
показала несколько банок с собачьим молоком
предложила взять одну с собой
или просто отпить на месте, чтобы не отобрали
она не была жадной девочкой и не была жестокой
девочкой
она жила на втором этаже
а кроме неё, там никто не жил
потом этот барак сгорит
станет ещё чернее
и опустеет уже навсегда
и ей будет некуда вернуться и она не вернётся
а я буду помнить букву из её имени
и собачье молоко, которое так и не попробовала
потому что мне никогда не нравился вкус молока

«папа, меня никто больше не носил на плечах…»

папа, меня никто больше не носил на плечах
папа, меня больше никто не забирал из детского садика
папа, порой мне кажется, я осталась там, я вру
меня носили на плечах
папа, это было на первом курсе
папа, меня всё-таки забрали из детского садика
папа, это была зима. мы пошли в дешёвую пивную
папа, там не было мест, и нас с подругами
подсадили к двум парням

папа, потом мы были такие пьяные, что валялись в
сугробах
папа, его звали сашей. у него были тёплые руки
он был так похож на тебя и оказался поэтом и
полицейским
я закрывала ему лицо ладонями на фотографиях
потому что он так просил и потому что он полицейский

папа, потом у меня был мальчик, мой первый мальчик
папа, это был конец второго курса
папа, меня забрали из детского садика
папа, у него были холодные руки
мы любили друг друга, но неодновременно
сначала я, а потом он
когда он любил меня, он носил меня на плечах
мне было так высоко, что я впервые достигла потолка
папа, он не был похож на тебя, его звали колей, как тебя
но, папа, я никогда не называла тебя по имени
папа, я больше никого не назвала папой
папа, я начинаю забывать, каково это
тебя лечат уже 12 лет
папа, ведь должны были, ведь должны были уже

мои они или не мои

все умерли. ты, бабушка, брат, папа (почему-то дважды)
я не плакала – знала, что следующая
и начала собирать по дому – все фантики,
дневники одежду, кинутую на кресло
кажется, ещё в прошлом году
рисунки – не рассматривая
(чтобы не было жалко)
и автобусные билеты – сортируя их
на счастливые и несчастливые
как поступить с открытками – я не знала
не могла понять, мои они или не мои
так как все, для кого я их делала – не выбросили
их до меня
и не передарили, потому что они подписанные
и с бумажными цветами

в детском лагере была игра – убрать комнату так
будто здесь никого не было
и вот в квартире никого не стало
всё поместилось в несколько чёрных-чёрных пакетов
таких же чёрных, как глаза, которые за всем наблюдали
и стало обидно, ведь прежде у моей семьи были голубые

«это был две тысячи пятый год…»

это был две тысячи пятый год
меня отправили к Ларисе Анатольевне
она работала воспитателем и была моей бабушкой
но в садике просила называть её по имени-отчеству
я так и делала, никто из детей ничего не заподозрил
и не раскрыл меня до сих пор
никто не узнал, что я могла игнорировать тихий час

и пользоваться им, когда хочется
у других выбора не было
а я ела шоколадные трюфели в кабинете
Ларисы Анатольевны и могла не делиться – и не
делилась
дома Лариса Анатольевна становилась бабушкой
и возвращалось привычное «ты»
рядом с диваном, на котором я спала
стояли мышеловки с защёлкой
они срабатывали по несколько раз за ночь
и каждый раз я будила бабушку
чтобы та спасла мышек
бабушка их спасала, и писк прекращался
прошло девятнадцать лет, а до сих пор слышу писк
неспасённых мышей
сплю со светом (если мне некого разбудить)
не ем шоколадные трюфели и не делюсь

В детстве Маша была очень сердобольным ребёнком (приносила домой всех котят, щенят, птенцов). И эту сердобольность в девочке оберегали.

Мышки с переломанным позвоночником в Машином мире – спокойно бегали, но уже на улочке. Всех хомяков, которых съедали коты (иногда не полностью), Машина мама заботливо убирала с прохода. Однажды она забыла. И Маша помнит это до сих пор.

В семь лет Маша решит стать вегетарианкой, и бабушка скажет, что, если на колбасе написано – «без сои», это значит, что колбаса без мяса. Маша поверит.

Маша будет жить в этом мире до 2010-го, потом – не будет.

«ты приходишь и спрашиваешь о том, куда всё делось…»

1

ты приходишь и спрашиваешь о том, куда всё делось
о том, где твои вещи, почему настольная лампа
стоит на полу
почему обои ободраны, что с ковром?
и вообще, зачем это всё? я молчу и не могу —
ни проглотить, ни выплюнуть ком в своём горле
а ты бродишь по комнате и ищешь отличия
снова и снова их находишь
я чувствую себя виноватой, будто всё уничтожила
и всё подчистила
будто воспользовалась случаем, пока тебя не было
будто и не надеялась на то, что вернёшься

2

в Лесобазе, в районе, в котором я выросла
на дорогу всегда кидали еловые веточки
в детстве на них нельзя было наступать иначе —
умрёшь
(самые смелые наступали, но что с ними стало
после – неясно)
я была несмелой, но пару раз наступила – для
результата
а что могло быть, если бы не наступала?

3

вся настоящая земля кончается на кладбище
в ладошках и в трёх бросках
почему не было в тот день еловых веточек
почему ты пришла назад?

«ты приснился мне взрослым и пятилетним…»

ты приснился мне взрослым и пятилетним
смотрел на меня своими детскими глазами
и я подумала, что любить тебя придётся по-другому
как мальчика, которого надо переводить через дорогу
и включать мультики по воскресеньям
ты собирал моё лицо в свои ладони, как что-то
нетроганое
и принципиально – новое, было странно и больно
от твоей маленькости и зрелого тела
меня ты не помнил и считал кем-то другим
наша любовь разделилась
и вся она – разделённая досталась мне
я назвала тебя Андрюшей, а не андреем
второй раз за всё время, понимая, что этот раз —
не последний
и что теперь так будет всегда

«Мои уши слышат, как бьётся комар о натяжной потолок…»

Мои уши слышат, как бьётся комар о натяжной потолок.
А мои руки душат подушкой последние попытки уснуть.
Развлечения ради – задерживаю дыхание,
Но никак не могу задохнуться.
И думаю, если я была бы рыбой,
Дышать особо бы не пришлось.
Я же – дышу.

Когда я была нормальной – всё вокруг тоже
казалось нормальным,
Разным и непонятным, ещё не ломанным и гибким.
У меня были русые волосы ниже плеч и чистые запястья,
Пришедшие из детства вслед за мной —
Живое лицо и здоровое сердце.
А если бы я была рыбой, у меня бы не было запястий.
Не было бы русых волос ниже плеч,
Но и сейчас тоже нет.
И, кажется, что проще лежать вверх брюхом,
Когда очередной ночной приступ заставляет
перевернуться на спину,
Опрокинуться, как стакан с морем на
прикроватной тумбочке,
Вылиться в комнату и залить её полностью,
Чтобы утопить комара и его стук.
А если я была бы рыбой – у меня не было бы
прикроватной тумбочки.
И комнаты, которую можно было заполнить полностью,
Комара, чей стук можно было бы утопить,
Стакана с морем, которым можно было бы стать и
– вылиться.
А был только аквариум с моими пластмассовыми
друзьями,
Плавающими по заданной траектории
в специальной жидкости,
Пока не сядут их и мои батарейки.

«в день, когда в забитом автобусе мне находится место…»

в день, когда в забитом автобусе мне находится место
в день, когда я не сплю больше суток
и еду на первую пару к Татьяне Николаевне
я всматриваюсь в остановки в надежде
что там не увижу ни беременных женщин
ни дедушек, ни бабушек
ни маленьких детей на чьих-нибудь неустанных руках
всех, кто может меня согнать
и думается, сейчас посмотрит на меня какая-то
добрая женщина
именно – добрая женщина, своими добрыми глазами
скажет добрая женщина, скажет тихо, но чтоб все
слышали
что вставайте, девушка, вы ещё насидитесь
вставайте, девушка, вы ещё молоды
вы чего вообще садились, чего вы вообще ждёте?
а я ничего не жду
я проезжаю остановку за остановкой
рядом со мной – мужик, пахнущий застарелым потом
временем и ещё чем-то кислым
смотрю – в толпу небеременных и молодых
стоящих к друг другу плотно, впритык
я среди них – сидячая, виноватая, чужая
не встану

«когда дом, в который меня принесли в 99-м…»

когда дом, в который меня принесли в 99-м,
в апреле – расселят
и призраки бабушек, не открывших глаза котят
моего деревянного детства – останутся забытыми
я захочу, чтобы дом – исчез вместе с ними
чтоб никто не кидал в него камни
чтоб те, кто никогда там не был, – так там и не
оказались
чтобы никто не бродил и не курил в квартирах
потому что никто и никогда в комнатах не курил
я захочу, чтобы смерть дома была мгновенной —
без заколоченных окон
чтоб дом не видел, как всё заканчивается, как всё
проходит
и как стены – перестают быть стенами,
а становятся воздухом
и моё имя с кривой буквой «А», нацарапанное
гвоздём на четвёртой ступеньке
соседствующее с именем Сёма, моей второй
любовью, через плюс
больше не процарапывалось повторно
ни Машей, ни Сёмой, ни кем-то ещё
но я боюсь, что всё будет иначе – как с другими домами
и это никогда не закончится

Вначале в таких домах, как мой, заколачивают входную дверь. Обычно она не выдерживает больше трёх дней, и в доме заводятся подростки. С дверями в квартиры сложнее, особенно – если те железные. На первом этаже – железные только у нашей.

Но в квартиры на первом этаже можно попасть через окна, сначала камнем, потом – телом. Поэтому они (черви) начнут всё съедать именно с первого этажа. Мама собирается оставить в квартире – диван, кровать, стенки советские, а я уже сейчас знаю, что от них ничего не останется, собственно, как и от квартиры, и от её стен. На обоях (они у нас белые) обязательно нарисуют что-то баллончиком, скорее всего – это будет член. Скорее всего – невыдающийся.

Самое щемящее, что дом, наполненный всякой мразью, простоит ровно до тех пор, пока его кто-то не подожжёт. Когда он сгорит, а сгорит он не полностью, – подростки уже туда не полезут.

А дом останется стоять, как другие стоят – обугленные и почти прозрачные (сильно потом – полностью прозрачные), как памятники тем, кто умер в пытках, но сохранил все секреты.

«я третий день ем салат из помидоров, огурцов и…»

я третий день ем салат из помидоров, огурцов и
майонеза
закусываю хлебом и запиваю водой
и меня начинает подташнивать
как при беременности моим несуществующим ребёнком
которого я бы назвала Пашенькой
и Пашенька был бы незапланированным
потому что у меня никогда не было ежедневника
и, возможно, я бы даже задумалась об убийстве но
отказалась бы от вредных привычек и от себя
и Пашенька бы родился
у него были бы мои глаза, которыми он бы часто плакал
мои кисти с худыми пальцами, которыми бы он
трогал людей и ошибался
и тогда бы я решила, что никогда не умру
и стала бы пристёгиваться на заднем сидении в машине

«в раю я буду маленькой гусеницей…»

в раю я буду маленькой гусеницей
без возможности превращения
без завершения в промежуточной стадии
без возможности полёта – соответственно
я свернусь клубочком, как котик – стану шире
и спрячу своё лицо (а у меня будет лицо) —
от твоего алкоголизма
от того, когда ты становишься другим
и откусываешь от бутерброда чужими зубами
и проглатываешь чужим горлом
когда ты заколдовываешь меня одним лишь дыханием
а я столбенею и тщетно пытаюсь полюбить —
чужие зубы, чужое горло, чужого тебя
но ничего не получается, и я тебя прогоняю
и ты не уходишь, я превращаюсь в червяка
без лица, без начала и без конца
ты делишь меня напополам, и я начинаю любить
одной из половинок (какой именно – неясно)
гусеницы так не умеют

Впервые

Мы сидели в песочнице: Серёжа, Настя, я и Андрей.
Андрея мы называли Дюшей.
Не все выговаривали фонему «р».
Я была самой старшей, не самой умной.
Но всех злей.

Я сделала куличики, чтобы Серёжа их ел.
Он взял пластиковую ложку.
И ложка с песком оказалась внутри.
Помню, как одна нянечка кричала другой:
«Ять. Ты посмотри».
Я не знала, что такое «ять»,
Но звучало красиво. И я его полюбила.
Куличиков осталось три.
Настя сказала Андрею:
«Если ты любишь Машу,
Засунь себе солдатика в нос,
Не засунешь – будешь любить меня».
Солдатик оказался внутри.
Андрею вызывали скорую и увезли.

Настя меня укусила, остался след.
Я укусила в ответ себя, но сильней.
Сказала, что так будет и с ней.
Нас повели на обед.
Серёжа пригласил сходить под стол.
Серёже промыли рот.
И вот он меня поцеловал.
Своим мытым ртом.
Впервые.

Паша

Вороны гнули берёзу (она тянулась к балконам).
Знаком вопроса был ствол.
Женщина кричала ребёнку: «Паша, а ну-ка стой!».
Паша бежал всё дальше, я стояла столбом,
Словно Паша – дорога, я – дом,

Вход для пользователей

Меню