Читать онлайн Точка невозврата бесплатно

Одна бесконечная ночь на рукоделье

А задумаешься и понимаешь: как же сложно написать замечательное стихотворение о войне.

Чтоб по-настоящему тронуло за душу, но сентиментальным при том оно не было. И не давило на слёзные железы, подглядывая одним холодным глазком: заплакал читатель или ещё добавить луковой горечи и соли?

Чтоб было сделано безупречно, но чтоб та безупречность не красовалась пред тобой каждой изящной рифмой, осмысленным, актёрским, сбоем дыхания и ритма.

Чтоб за теми строчками слышалась вся предшествующая великая поэтическая военная традиция. Но при том чтоб вслух произнесённые эти стихи не выглядели на фоне Державина, Пушкина и Ахматовой как ребёнок на табуретке, читающий Деду Морозу.

И вместе с тем, чтоб верность традиции не делала эти стихи старообразными и потерявшимися во времени, как черновики Надсона.

В конце концов, стихотворение о войне – это не просто нечто ловко срифмованное. Чтоб подобные стихи писать – надо, знаете, совесть иметь.

Надо понимать, о ком, кому ты пишешь.

Надо в лицо этих людей знать, глаза их помнить.

Стихи о войне не имеют права быть написанными плохо, ссылаясь на то, что они «от чистого сердца». Если сердце твоё чисто – ну, скажи своими словами, прозой, не терзай язык. На нём до тебя такие люди писали стихи, в присутствии которых надо по стойке смирно стоять.

Видите, сколько всего нужно соблюсти, сколько всего нужно суметь, чтоб сложить всего-то 8, 12, 16 строк?

Это рукоделье, которому надо долго учиться.

Уча и сознание своё, и душу одновременно.

И здесь, в книге Наталии Тебелевой, соблюдено всё вышесказанное и даже больше.

Здесь достигнута та прозрачность и точность, до которой иным расти-не вырасти.

Такая чистая влага случается – на самой глубине. Такой чистый воздух – на самой высоте.

Растрогать нас непросто, но стихи Наталии Тебелевой – тот самый случай, когда через раз хочется заплакать.

Она сентиментальна? Не больше, чем песня «Синенький скромный платочек».

Должно быть, у неё так получается оттого, что перед нами поэт с большим сердцем?

Быть может, хотя, вы уж не сердитесь, в поэзии это всё не так важно.

Важно, что Тебелева – поэт безупречной хватки. Поэт с отличным глазомером. Строгий к себе поэт.

Она – умеет.

Она умеет так, что и шва не приметишь.

И это уменье – в самом высоком смысле посконно: оно сродни тому бабьему древнему дару, когда мужик с утра вставал, а глаз не смыкавшая хозяйка обшивала его (или их сына) – на бой (на свадьбу, на дальний путь). И поспевала так, словно не одна швея сидела при свете лучины, а сразу дюжина.

Тебелева снаряжает русского человека, русского мужика в самую трудную дорогу.

Снаряжает не просто словом: благословением и оберегом заплетённым, вшитым в золотые слова.

Когда я читаю стихи Тебелевой, иногда грущу: а жаль, что не было среди летописцев – русских женщин. Монахинь ли, княжон, ещё кого – неважно.

Быть может, мы расслышали бы в той дали ещё какие-то интонации, разглядели какие-то ещё краски.

Когда Тебелева пишет про Дебальцево, про Торецк, обращающийся в Дзержинск, про Купянск – я слышу древние и новые летописи, слившиеся воедино.

Я слышу женский голос такой силы, такого объёма, что он обращается в лазурь, в тёплый свет, в саму историю.

И ветры горький запах разносили.
И наполнялась духом вся страна.
И люди имя приняли – Россия,
В свои не помещаясь имена.

Захар Прилепин

«Уже стемнело, стелется по городу…»

Уже стемнело, стелется по городу
распаренный обманчивый покой.
В твою, такую ласковую, бороду
губами погружаюсь и щекой.

Ветра по-над листвой заверховодили.
Ты говоришь мне, что пора пришла,
чтоб защитить не только нашу Родину,
что началась война Добра и Зла.

По небу тучи, как шальные, мечутся,
вот-вот прольются – верного верней.
Ты говоришь, теперь у человечества
надежда на тебя да на парней.

Луна мигает сломанным светильником.
Встаёт заря и вся Святая Русь.
Не бойся, – говоришь, – вернусь
как миленький.
Да, миленький, я верю. Не боюсь.

«Здесь люди. Здесь, Господи, русские люди…»

Здесь люди. Здесь, Господи, русские люди.
Три бабки. Вдова – разродилась уже —
у печки, иначе ребёнка застудит.
Да дед со щенком на втором этаже —

сто раз говорили: в подвале спокойней,
а вместе, наверное, даже теплей.
Но нет же: видней со своей колокольни.
Хотя в одиночку поди уцелей.

Соловушки скоро затрелят под Курском.
Как жалко беседку – спалили дотла.
Здесь люди. Здесь люди. Здесь люди.
Зажмурься.
Недавно живые. Сегодня – тела.

А наши теперь наступают. Не плакать.
Мы давим фашистских взбесившихся гнид.
Есть книга. Она называется память.
Она не ветшает. Она не горит.

И сколько бы русским Господь ни отмерил
в той книге абзацев, в неё он занёс
и бывший подъезд, и пробитые двери,
и надпись мелками: «Здесь люди и пёс».

«Да он хотел-то, собственно, того же…»

Да он хотел-то, собственно, того же:
на вайбе в клуб, а после десяти
идти с девчонкой, на твою похожей,
и ровно те же глупости нести.

И чтобы забурлил бульвар осенний
и не кончался, сколько ни ходи.
А впереди суббота с воскресеньем.
И жизнь большая тоже впереди.

И в мыслях не бывало чернозёма,
покрытого неровным слоем тел.
Обугленных руин до окоёма
он не хотел. Смертельно не хотел

детей и стариков искать в подвалах,
ничком валиться в хляби октября.
Чтоб матушка Россия устояла.
Чтоб защитить какого-то тебя.

Здесь точка. Без морали неподъёмной.
Душа – потёмки, завтра – чистый лист.
Но вспомни. Поутру однажды вспомни.
И за него, как можешь, помолись.

«Тьма предельно сгустилась и вышла из тени…»

Тьма предельно сгустилась и вышла из тени.
На такую управу попробуй найди.
Темы нет ни одной для молчания с теми,
у кого безболезненно бьётся в груди.

Между «быть» и «не быть»
никаких промежутков:
знать – не знаешь, но чувствуешь
всем существом.
И поют километры подсолнухов жухлых,
и сплетаются трещины на лобовом.

В этой оптике – жизнь. Чем южнее, тем чётче.
Зеленее на встречке. Понятней слова.
А двойная сплошная – уверенный росчерк,
след на небе, где крылья заметны едва.

И всё чаще мелькают в окне лесополки —
лесополосы временно перевелись.
Супостата сбивает с дороги и с толку
разливанная Русь, чернозёмная высь.

Просто общий язык. Просто общая память.
Просто больно, и нужно управу найти.
Тьма уже начинает по краешку таять.
Дальний свет. М4. Две трети пути.

«Нас новый век раскачивал и гнул…»

Нас новый век раскачивал и гнул,
а вот сломить получится едва ли.
Нам нужно довоёвывать войну,
что наши деды недовоевали.

Она была возможна лишь в кино,
погребена под корешками книжек,
в другое время, в плоскости иной.
Но оказалась явственней и ближе,

сложней и проще, больше и страшней,
иглой кровавой свастику наметив
и волчий крюк на сгорбленной спине
безумного соседа по планете,

а память, словно памятник, поправ.
И стынет, стонет небо изумлённо:
«над Бабьим Яром шелест диких трав
и чёрные фашистские знамёна».

Живём, покуда чувствуем родство
с мальчонкой, там невинно убиенным,
расстрелянным за то, что у него
неправильная кровь текла по венам.

Что делать. Кто бы ни был виноват,
а победить должны мы по-любому —
пройдя дорогой выцветших солдат
из дедова военного альбома.

«Голосила, причитала, плакала…»

Голосила, причитала, плакала,
всё в плечо вцарапывалась мужнино.
Мол, бывало разное да всякое.
Мол, какой ни есть, но ты же нужен мне.

Не найдётся, что ли, помоложе ли,
здоровей ли, побогаче силами.
На печи лежать тебе положено.
Лампочку вкрутить давно просила я.

В добровольцы вынесла нелёгкая.
Что за блажь тебя захороводила.
В дальний путь, ей-богу, недалёкого
чем из дома выманила Родина.

Только жизнь хорошую наладили.
Только в завтра удочку забросили.
Кто тебя порадует оладьями
в этой вашей, что б ей, Новороссии.

…Думали сначала – перебесится.
Будто прям о бабах знали многое.
Говорят, уже четыре месяца —
медсестричка, где-то под Пологами.

«Истлела ткань смирительной рубашки…»

Истлела ткань смирительной рубашки,
и мир пошёл вразнос и на развес.
Кто по дрова отправился, кто в лес.
Хоть ноша и своя, а всё же тяжко.

Свободный выбор, сделанный невольно, —
кто пеший, кто на крыльях, кто ползком.
А колокол-то, колокол – по ком?
На камни разобрали колокольню.

И тут же кто-то первым бросил камень,
за ним второй – и вымостили путь.
Придёт пора собрать когда-нибудь
все эти камни голыми руками.

Кренится крыша, я за ней не еду.
Глотаю дым – не горек и не кисл.
И если мне дано постигнуть смысл —
то только свято веруя в победу.

«Как воздух свеж, как солнце светит ярко…»

Как воздух свеж, как солнце светит ярко.
Как славно, что и осень пережил.
И хлеб солдатский, пахнущий соляркой,
и пахнущие дымом блиндажи —
почти что дом, почти что тихий берег,
почти что рай, хотя и под землёй,
где тот, кто верил, что совсем не верит,
впотьмах сооружает аналой
из чистой, миром пахнущей фанеры
и будто хочет главное успеть,
пока покой ложится снегом первым
на справную походную мечеть.
А тем, кто в ночь получит номер триста,
средь сосенок, чьи куртки зелены,
стихи поют нарядные артисты
и пахнут, словно вечер до войны.
Как правильно, что воину неведом
сомнений вкус. Но жизнь до дна испей.
Исходит запах сладостной победы
от горечью пропитанных степей.

«Пластилин с углём – это сочно грязь…»

Пластилин с углём – это сочно грязь
к берцам ластится, не сотрёшь.
Ротный кот умылся не торопясь.
На буржуйке кипит борщ.

В колее лежит, в ледяной воде
небо русское кверху дном.
А из тысяч слов, что на букву «Д»,
на губах лишь одно – дом.

Парни взгляды рвут о свободный гвоздь,
хоть его теперь выдирай.
Тот, кто обнял грязь животом – насквозь,
он не в князи попал – в рай.

Завтра встанут рано и, помолясь,
приберут за собой блиндаж.
И пойдут на штурм. А в лицо – не грязь —
это наш чернозём. Наш.

«Пусть будет сон твой долгим и цветным…»

Пусть будет сон твой долгим и цветным,
да не расплещет из ковша его Медведица.
Ты видишь дом и по-над банькой
сладкий дым.
И мама на тебя уже не сердится.

А постаревший яблоневый сад
шумит и дразнится хмельными ароматами.
Лопатки острые твои смешно торчат
под гимнастёркой папиной залатанной.

На дискотеке – тёрки за дела.
Тебе музон такой не очень-то и нравится,
а впрочем, ладно: это, кажется, зашла
соседка Танька – первая красавица.

И в белом танце кружится с тобой,
из жарких пальцев ускользающая, нежная.
А дочки мягонькие пяточки… Постой,
она не родилась ещё, конечно же.

Цветной экран качнулся и погас.
Вставай, солдат. Уже пора.
Вот-вот завертится.
И смой с лица остатки сна – тебе сейчас
воды плеснёт из ковшика Медведица.

«На дорожку, как водится, кряквы присели…»

На дорожку, как водится, кряквы присели.
Эти лужи под утро покроются стёклами.
Первый снег над Москвой
закружил карусели.
Дверца скрипнула, сердце ёкнуло.

А над степью пока беспросветно промозгло.
С глубины блиндажа только шаг
до Всевышнего.
Ветер северный запах доносит ли, возглас.
Сердце замерло, всё услышало.

Память шлёт фотоснимок болезненно резкий.
Накипает за веками влага-преступница.
Над Воронежем встретились две эсэмэски.
И целуются, и целуются…

«В глаза нам небо вглядывалось волком…»

В глаза нам небо вглядывалось волком,
а вечный ветер взял да и затих.
Мы выступали в лысой лесополке
для самых главных зрителей своих.

Они как будто даже отдыхали
и петь просили сразу обо всём.
А я покорно вместе со стихами
врастала по колено в чернозём.

Любвеобильной почвой Русь богата.
Уж обняла – так не видать ни зги.
И сжалился парнишка рыжеватый —
солдатские отдал мне сапоги.

На пугало, поди, была похожа
и пахла в них отчаянно зверьём,
но не носила обуви дороже
я на пути утоптанном своём.

На утро ветер снова начал злиться.
Небесный волк остался сер и хмур.
Ждала артистов мирная столица.
А зрителей отправили на штурм.

Бессмысленно молить о том, что слишком.
Но, Боже Всемогущий, сбереги
тех воинов. И рыжего парнишку,
что дал мне в лесополке сапоги.

«Таял туман бородатый…»

Таял туман бородатый,
что накурили солдаты.
Небо дремало спокойно вполне.
Тихую песню о прошлой войне,
так и не ставшую старой,
в роще запела гитара.
Племя актёрское – кто их поймёт,
лезут за ленту, как мухи на мёд.

Чем-то пахнуло знакомым —
просто, наверное, домом.
Музыка выше и выше рвалась —
просто случайный, наверное, вальс…

В танце щемяще и близко
кружат боец и артистка.
В этой февральской Вселенной вдвоём.
Гулко под ними поёт чернозём.
В крылья врастая руками.
Парой паря над веками.
Перед глазами проносится жизнь.
Только не выпусти. Только кружись…

Пахли туманы соляркой.
Оттепель выдалась жаркой.
Где-то кружилась артистка одна.
Жизнь продолжалась. И длилась война.

«Посадка, не прикрытая листвой…»

Посадка, не прикрытая листвой.
Мы тоже перед Богом нагишом.
А времени живое вещество
спрессовано – хоть режь его ножом.

И крошится, как будто чёрствый хлеб.
Пускает пыль в усталые глаза.
Когда скрипел авдеевский укреп —
вчера ли, год ли, жизнь тому назад.

Как месяц из тумана, вышел срок:
кривая точно вывезла на шлях.
Мы от Победы чуть наискосок
и по уши в обугленных степях.

Постылый ветер стонет стариком,
но не прилёг ещё, не ослабел.
А мы – за горизонт, за террикон —
с боями прорываемся к себе.

Нам нужно, а вернее – суждено.
Врага сминая. Через не могу.
Нас видели не так уж и давно:
мы были там, на правом берегу —

под стенами, что белого белей,
где золотом увенчаны холмы.
И нам туда – за памятью своей.
На той земле рождалось наше «мы».

Кровоточит отрезанный ломоть.
А веку четвертинка – двадцать пять.
И время ощущается как плоть.
Похоже, завтра штурм. Давай-ка спать.

«То грязь – то позёмка, то минус – то плюс…»

То грязь – то позёмка, то минус – то плюс.
А солнце не светит, не греет.
Тебе, обещаю, сегодня приснюсь,
глаза закрывай поскорее.

Ну что рассказать за блиндажный уют.
Нормально, но громко немножко.
Тушёнки на роту от пуза дают —
и мышкам хватает, и кошкам.

Вчера постирался – совсем хорошо.
В кармане записочку дочи —
когда-то успела подсунуть! – нашёл.
И… в общем, соскучился очень.

Как дома? Я думаю, тоже февраль
по белому талым напачкал.
Возьми там, да ладно уже, не скандаль,
на лоджии в банке – заначка.

Надеюсь, что буду за это прощён,
твой сон – безотказный посредник.
Да, вот что сказать же я должен ещё:
уходим на штурм, на последний.

И доча гордится, наверное, пусть.
Скажи ей: мне было не страшно.
А я обещаю, что снова приснюсь
и будет Авдеевка – наша.

«Частят часы бессмысленными числами…»

Частят часы бессмысленными числами.
Жужжит осой осенней вражья птица.
А хочется увидеть небо – чистое
настолько, чтобы взглядом
ни за что не зацепиться.

А хочется не видеть больше красного.
Ну разве клёны да святое знамя.
По улице, поломанной фугасами,
короткой перебежкой. Мы и Бог,
который с нами.

А дни стоят по-мирному погожие,
война слегка с картинкой просчиталась.
Уложены подсумки, как положено.
Похоже, не досталось только
права на усталость.

Нас в прошлую эпоху отчеканили.
Открыть, глотая ветер – и всего-то —
своё двунадесятое дыхание,
но мы должны доделать
эту пыльную работу.

Пока планета пенится, ошпарена,
пока резвятся штормы бесновато
на нашем бирюзовом водном шарике —
Господь его хранит руками
русского солдата.

«Ты совсем не играл, даже в мыслях, со спичками…»

Ты совсем не играл, даже в мыслях,
со спичками.
И запретного в жизни не трогал плода.
Ничего тяжелее футляра скрипичного
в белоснежных руках не держал никогда.

Ты явился туда, угловат и неопытен.
Кто бы только подумал полгода назад,
что под этими пальцами в масле и копоти
виртуозно стаккато споёт автомат.

Ты глотнёшь диссонансов,
что были неслыханны,
и сначала качнёшься, как будто бы пьян.
Но в твоей голове все прилёты и выходы
по порядку на нотный уложатся стан.

Станет музыка боя твоей философией.
Звуки лишние здесь ни к чему, ни о чём.
У тебя же, я верю, Чайковский
с Прокофьевым —
неотступно – с крылатым
за правым плечом.

А когда потушить мы сумеем пожарище,
ты коснёшься, как девушки,
скрипки своей
и на сцену взойдёшь – белоснежный,
сияющий…
Так и будет. Не смей сомневаться.
Не смей.

«Приносят с боевого души драными…»

Приносят с боевого души драными,
но мелких не найдётся ни одной.
Они смеются над своими ранами —
да так, что шутка кажется смешной.

И, глядя на малиновое кружево,
благодарят за сдержанность снаряд.
А пальцы – ну не самое же нужное.
Детей не пальцем делать, говорят.

Для них страшнее взрыва звука зычного
и взмывшей в небо лесополосы —
принять от волонтёрочки обычные
заботливо пошитые трусы.

Но самый – до навязчивой бессонницы,
смертельней смерти – тягостный кошмар:
заныть и струсить, и запятисотиться.
Не всякий млад из этих станет стар.

…Когда домой воротятся мальчишечки,
нам целовать волос их ранний мел
и губы, все молитвы заучившие.
И каждый пальчик, если уцелел.

«Я знаю, будет город, будет сад…»

Я знаю, будет город, будет сад.
И лучшее, конечно, впереди.
А плёнка не смотается назад
в прямом эфире, сколько ни крути.

Давно так ясно не был виден путь:
чужим не одолеть, пройти своим.
Теперь уже себя не обмануть.
И – да: мы за ценой не постоим.

И – да: что ни характер, то – кремень.
И – да: опять за совесть, не за страх.
Вернись домой живым. И будет день.
И радость со слезами на глазах.

«Ну чего ты к нему пристала…»

Ну чего ты к нему пристала,
как банный лист.
Не отшкрябать – чумазый малый,
а сердцем чист.

Он ногами пахал, не плугом,
что грязь, что ил.
В этой глине – на небе – друга
похоронил.

Он про Землю и знал-то раньше,

Вход для пользователей

Меню