Читать онлайн Повторение ошибок бесплатно

С первых же дней появления на свет малыша, Судьба как-то недружелюбно взглянула на него, и под пристальным её взглядом он затрясся от испуга, не смея закричать, весь съежился, весь скукожился, стараясь стать как можно меньше, чтобы вернуться обратно в уже привычное лоно, где ему было тепло и комфортно и никто так пугающе-строго не смотрел на него.

Но это было только начало…

Мать дрожала над своим первенцем, не в силах забыть перенесенные тяжелые роды, и делала все, чтобы выходить его тщедушное болезненное тельце, почему-то уверенная, что если с малышом что-то – не дай Аллах! Подальше от плохого глаза! – случится, то вторые роды она просто не выдержит. А дети в ту пору, надо сказать, часто умирали от элементарных болезней, медицина во всем мире, а уж тем более, в этом забытом богом краю не блистала своими достижениями, что спустя десятилетия распространились и добрались до всех, даже глухих уголков земли. А пока детская смертность была вполне естественным явлением, и семьи из десяти-двенадцати голов потеряв одного-двух малышей, не очень-то горевали, горевали, конечно, но не очень: Бог дал, Бог взял.

– Нам хватит одного, – сказала она мужу. – Не будем уподобляться другим, которые родив, не радуются ребенку, потому что этот ребенок лишний рот в семье.

Муж, ненамного старше своей юной жены, только молча пожал плечами.

– Ты не согласен со мной? – спросила она, пытливо заглядывая ему в глаза.

Он молча кивнул.

– А если согласен, тогда давай договоримся: если жалеешь и любишь меня, если не хочешь видеть меня в гробу, будешь спать со мной в определенные дни.

– Как это? – не понял он, хмурясь и уже соображая, что ущемляются его права.

– Чтобы я снова не понесла, – объяснила она.

– А ты как будешь знать, когда можно? – спросил он.

– С мамой посоветуюсь, спрошу.

Он молча, покорно кивнул и посмотрел на крохотного ребенка – комочек на чистой простыне – который так странно смотрелся в их широкой общей кровати. Малыш что-то верещал, шевеля ножками, и вдруг так неожиданно глянул прямо в глаза родителю, долго не отводя пристального вполне осмысленного взгляда, будто спросить хотел, что тот опешил.

– Он на меня смотрит, – сказал муж. – Гляди: а теперь улыбается… так хитро… Вот человечек какой…

– Он тебя узнает, – сказала жена.

– Да ну!.. Откуда знаешь? – не поверил он.

– У детей в эту пору сильно развита интуиция, узнают запахи родителей, их дыхание, голоса…

– Такая малявка… – тихо восхищенно произнес муж.

Жила эта маленькая семья в арендованной квартирке на первом этаже двухэтажного старого дома, в не очень здоровой обстановке: комнаты с сырыми стенами, зарешеченными низкими окнами, на внешних подоконниках которых часто усаживались соседские дети, громко обсуждая свои дела и мешая ребенку спать, и тогда молодой матери приходилось сгонять их с окон.

Мальчик рос, а Судьба зорко следила за ним, еще не решив оставить его, или… Одним словом, самое страшное испытание ждало малыша впереди.

Ему не было еще года, когда родители, приглашенные на свадьбу, оставили его у бабушки, матери отца ребенка, чтобы она приглядела за малышом. Бабушка жила в трех минутах ходьбы от них, в квартире на втором этаже, и не очень любила, когда ей что-то поручали, но тут не смогла отказать: пусть пойдут, повеселятся, проветрятся, сыну не помешает, с утра до вечера на работе, а работа не из легких, сколько сил уходит…

Малыш передвигался по убогой комнатушке по-пластунски, переползал с места на место, радуясь и с любопытством рассматривая каждый открытый им новый уголок, хотя бывал здесь и раньше, улыбался, что-то мяукал по-своему, обращаясь к бабушке, к стенам, к шкафу в стене со сложенной постелью в нем, к вечернему солнцу, прощавшемуся с ним… Однако, было время молитвы-намаза, и бабушка, предварительно привязав внука длинной веревкой к ноге, чтобы не ползал, где не следует, но в то же время не ограничивая его пространства, чтобы не капризничал и не отвлекал её от столь важного занятия, расстелив молитвенный коврик, раскрыв огромный старинный Коран и поставив его на рейля – подставку для священной книги, принялась за чтение суры, на которой остановилась вчера, сначала шепотом, потом полушепотом, потом немного громче, и постепенно вся ушла в читаемое. А малыш тем временем, неосознанно ослабив некрепкий узелок на своей ножке, заполз куда не следует – даром, что девяти месяцев от роду – а именно на маленький балкон, куда дверь из веранды была распахнута, и, высунув свою любопытный носик на волю, благополучно спикировал вниз головой со второго этажа на ожидавший его асфальт дворика.

Было ужасно. Бабушка чуть не лишилась рассудка, обнаружив бездыханное тельце внука под балконом в луже крови, профузно бившей из раны на голове. Как назло не было дома и нижних соседей…

Она стала звать на помощь душераздирающими воплями и люди из соседних домов помогли доставить мальчика в полумертвом состоянии до больницы.

Несколько недель малыш находился в коме. И за эти долгие недели, дни, бесконечно тянувшиеся часы, не приносящие ничего определенного, никакой уверенности в том, что дитя выживет при таком низком уровне медицинского обслуживания в середине прошлого века (когда врачи при подобных случаях ссылались не на свои способности и умение, а на божью милость, что напоминало высказывание из знаменитой пьесы Гоголя: «Если выздоровеет, и так выздоровеет, если умрет и так умрет»), мать его много раз теряла сознание от страха, от жуткого беспокойства. На ту же божью милость уповала и мать младенца, день и ночь моля Аллаха о чуде, потому что уже была уверена глядя на сына, что если он выживет, то это и будет чудом, ниспосланном Всевышним.

Но тут Судьба, видимо, решила попридержать коней, зачем же он должен умереть в самом начале своего пути, когда еще предстоит много испытаний? Нет, это для неё, Судьбы было неинтересно, и пусть живет, а мы посмотрим, что будет дальше с ним…

И малыш выжил.

В те годы мальчикам с трех-четырех летнего возраста и до почти окончания школы, до пятнадцати-шестнадцати лет головы стригли наголо, особенно в летние месяцы, считалось, что это делается в целях гигиены, что в длинных лохмах могут завестись вши, и постригая, или брея головы мальчикам наголо, тем самым оздоравливают корни волос, что может пригодиться в будущем; и мальчик, а в будущем – солидный муж станет лысеть как можно позже, а может и вовсе не облысеет. Не минула чаша сия и нашего малыша, которому до того как он полетел со второго этажа вниз головой, успели дать имя: Эльхан. Имена в этой маленькой республике имели значение, не то что в какой-то там Америке, успешно загнивающей (может, именно потому и загнивающей, что имена аборигенов ничего не значили, а, следовательно – никто и не знал своего предназначения на этой грешной земле, чтобы как законопослушный гражданин выполнять это свое предназначение: не имя а издевательство какое-то, просто набор звуков), а в расцветающей год от года послевоенной родине мальчика к именам относились очень серьезно. Совсем другое дело с именами в этой республике, где едва начав жить, чуть не погиб наш герой, да и во многих других тогдашних республиках, из которых и состояло лоскутное, как одеяло, государство, с самым справедливым и гуманным политическим и социальным строем. Эльхан, что означало «царь народа», несмотря на свое многозначительное, высокопарное имя, был схвачен и пострижен самым жесточайшим образом парикмахером, к которому раз в месяц наведывался и отец мальчика. Он визжал, кричал, ругался матом, чему отлично выучился на улице с такими же сорванцами, как он сам, но экзекуция не миновала его. Парикмахер-армянин, снимая остатки волос с маленькой головки пятилетнего малыша, только восторженно кивал, словно подтверждая слова малыша и время от времени делился впечатлениями с отцом истязаемого.

– Такого я еще не слышал! Какой молодец! Какой богатый язык!

– И у вас не беднее, – не остался в долгу отец мальчика, стараясь заглушить в себе чувство стыда за поведение сына.

У наголо постриженного Эльхана обнаружилась гора посреди головы, прямо в центре.

– Вах! – увидев анормальное явление в самом начале пытки, произнес парикмахер. – Что это у него?

И тогда мальчик заплакал горькими слезами, будто в чем-то провинился, будто его уличили в чем-то постыдном.

– Года не было, упал со второго этажа, – ответил отец мальчика. – Думали, не выживет…

– Какое горе! – сказал армянин и покачал головой. – Ну, раз не умер тогда, значит, долго жить будет.

– Дай Аллах! – сказа отец и прибавил, – До сих пор его мать стригла, как могла, укорачивала то там, то здесь, вечно бегал облезлый, как обезьяна…

– Не плачь, – сказал парикмахер. – За лето отрастут и пойдешь в школу. Хочешь в школу?

– Нет, – сквозь слезы ответил малыш.

– В школу ему еще через год, – сказал отец мальчика.

– Ну, тогда совсем длинные будут, как у Тарзана, – заверил армянин. – Хочешь, как у Тарзана?

– Нет, – угрюмо ответил мальчик, уже перестав плакать, но с ужасом, со сжавшимся, облитым горем сердцем разглядывая свою уродливую голову в большом зеркале парикмахера.

Были и другие зеркала в этой парикмахерской, и они отражали голову Эльхана с разных сторон, с разных позиций, и все эти отражения вовсе не радовали мальчика, а наоборот очень огорчали, а вокруг его головы собрались еще трое парикмахеров-армян, они внимательно рассматривали поврежденный череп малыша, цокали языками и качали головами, но уже никто ничего не спрашивал.

– Ты должен понять, – говорил ему отец по дороге домой. – Стричься необходимо. Вот я каждый месяц хожу туда стричься.

– Если бы у меня была такая круглая голова как у тебя, я бы каждый день стригся, – ответил Эльхан.

На это отец не нашел, что ответить и замолчал, чтобы не углубляться в тему, довольно скользкую и неприятную.

Надо сказать, что когда после этой жуткой травмы, малыш стал чудом (видно, помогли молитвы матери, бабушки, всех родных и близких) выздоравливать и уже не нужно было опасаться за его жизнь, мать мальчика, невестка бабушки Эльхана, ещё долгое время не общалась со свекровью, считая её виновницей случившейся трагедии, а муж её, уже оправившись от горя, но не в силах забыть их с женой черные дни, однажды в сердцах бросил матери в лицо:

– Знаю, чем была занята! Засунула голову в кастрюлю с пловом, позабыв все на свете! Вот чем была занята! – кричал он весь трясясь от гнева, в то же время, чувствуя, что будет жалеть о своих словах.

Старая женщина горько заплакала, раненная прямо в сердце несправедливым укором сына.

– Надо было привязать его к ноге, если не можешь следить за ребенком! – бросил он ей в лицо и, хлопнув дверью, вышел из её дома, который она делила с его старшим братом, своим первенцем, уехавшим на временные заработки.

Так ничего она и не ответила тогда сыну, не стала оправдываться, не переставая тихо, горько плакать.

Теперь постриженный Эльхан, пока к виду его обезображенного черепа не привыкли мальчишки на улице, стал объектом злых насмешек: детство бывает очень жестоким и агрессивным, и мало кто может выдержать нападки толпы мальчишек, обнаруживших хоть в чем-то отличающегося от них, не похожего на них. Но тут толпа просчиталась: вместо того, чтобы сломаться и заплакать как девчонка, чего и добивались вчерашние товарищи, пятилетний Эльхан и раньше не дававший спуска обидчикам, вдруг окреп и озлобился; вопреки ожиданиям толпы мальчиков, где многие были на год на два старше его, он нашел достойное применение своей шишковатой голове: он дрался молча, в отличие от многих уличных драчунов, разбивая своей постриженной головой лица своих вчерашних приятелей, кидался на них как маленький зверёныш, и толпа, трусливая как всякая толпа, подталкивая вперед друг друга, сдавалась, разбегаясь под неистовым натиском оскорбленного мальчика и отбежав на приличное расстояние, кидала в него камнями, но это уже была трусливая выходка с их стороны, и все понимали, что это была их капитуляция. А проходившие по улице две пожилые женщины остановились, и стали кричать на мальчишек, чтобы развести их, но ничего не добились и, уходя, одна сказала другой:

– Вай-вай!.. Ты только посмотри, как они дерутся! Как будто взрослые мужчины, особенно этот с шишковатой головой, будущие хулиганы…

Другая ничего не ответила, взяла под руку подругу, и обе прибавили шаг, боясь, что в них невзначай попадут камнями.

Но никакая вражда не длится слишком долго у импульсивных, забывчивых мальчишек, и вскоре все привыкли к кривой шишковатой голове товарища, и уличная жизнь мальчиков потекла как обычно – в драках и в разнообразных, популярных в те годы играх.

Потом для Эльхана настали школьные годы. Тоже, кстати, радостного мало. Школу он возненавидел, можно сказать, с первого же дня, как переступил её порог, когда вошел в жалкие узкие облезлые двери с застекленной верхней частью, чтобы директриса, не открывая двери, могла бы видеть, кто там за этой дверью стоит и стоит ли его впускать. Эльхан вошел, держа за руку маму. Школа ограничивала его свободу и он задыхался, вынужденный сидеть без движения в классе. Теперь бы его назвали гиперактивным ребенком, но тогда такого понятия не было, просто говорили: непоседа, шалун, неусидчивый, неспокойный мальчик.

И этот неусидчивый мальчик не мог спокойно усидеть на уроках по сорок пять минут каждый, это для него было слишком долго, эти минуты казались целой вечностью. И со звонком он каждый раз вылетал из класса первым на перемену, как на волю после долгой отсидки в тюрьме. Но знания хватал на лету, тем более, что темп учебы был далеко не торопливый.

Судьба зорко следила за мальчиком Эльханом.

Школа была старая, как и все вокруг, как и дом, в котором семья мальчика снимала квартирку из двух комнатушек, как и баня под странным и загадочным для малыша названием «Фантазия», куда они отправлялись с отцом каждое воскресенье, и отец тер его кисой и мочалкой до изнеможения в клубах пара, за что малыш заодно возненавидел и баню, хотя она была красива, как музей; как и старая мечеть, которая называлась «Тезе пир», что означало – Новое святилище, как и все вокруг… Но старая школа пробудила у мальчика совсем новые, непривычно новые ощущения. Над ним, точнее, над его шишковатым черепом уже никто не смеялся, потому что голова его была покрыта густыми, как шерсть животного, волосами и шишка была надежно спрятана под этой шерстью, но девочке, которая ему нравилась в первом классе и к которой он подсел, прогнав мальчика, сидевшего рядом с ней до него, он как-то дал потрогать большую пугающую на ощупь шишку, как отметину, как награду, которой судьба отметила его. Так он, конечно, не мог думать, но с напускной гордостью выдавал свой ущербный череп как награду, отметину судьбы (не замечая, конечно, издевательских ухмылок Судьбы). И еще у малыша было странное качество, если этот маленький, но постыдный изъян можно было так назвать: он был очень смешлив, несмотря на свой нелюдимый характер, и когда его смешили, он не мог сдержаться, чтобы не обмочить штаны. При первом же случае, девочка посреди урока, зажимая смех кулаком, отсела от него, громко заявив учительнице:

– Эльхан описался.

И весь класс разразился злорадным смехом, так что мальчик, опозоренный, вспомнил свою дошкольную драку, готовый и сейчас наброситься на весь класс; но школа не улица, где многое позволено, если у тебя крепкие кулаки и несдерживаемая ярость, и он был удален из класса во время урока, сопровождаемый советом учительницы пойти в туалет и привести себя в порядок. Он впервые так пронзительно, глубоко почувствовал выражение, которое часто слышал от своей матери: «Я готова была сквозь землю повалиться!», хотя никогда не мог понять, какой поступок мог бы заставить его мать, лучше которой не было никого на свете (хоть он и не видел никакого света кроме своей улицы, мечети, и квартиры, где они ютились) провалиться сквозь землю. Теперь он так сильно ощутил, что лучше бы он провалился сквозь землю, чем прямо на уроке так позорно обмочиться от шуточек и пощипываний, которыми угощал его одноклассник, сидевший за его спиной, смешивший его, будто нарочно, чтобы он описался, будто заранее знал, хотя откуда он мог знать, ведь это было впервые с ним в школе, посреди урока…

Вскоре, он со всеми в своем классе переругался, передрался с мальчиками и не разговаривал с девочками, хотя, впрочем, они сами перестали с ним общаться после такого позорного его «падения» в их глазах. И тогда он объявил войну всем, войну против всех!

Вот такой он был неуживчивый, обиженный, угрюмый, готовый по любому поводу полезть в драку, по любому поводу рассмеяться и заплакать, и бежать сломя голову, такой маленький звереныш!

Мама дома мягко укоряла его. Отец ни во что не вмешивался, что касалось школьных проблем сына. Это, как он считал, была не мужская забота, хотя втайне опасался, что из-за слишком выдающихся проделок сына, могли и его тоже, вполне законопослушного гражданина вызвать в школу, на что уже, подготавливая, неоднократно намекала ему жена, и как ему тогда отказаться, как стоять с виноватым видом перед молоденькой учительницей, почти ровесницей жены? Он работал бетонщиком на домостроительном комбинате, строил панели для домов, это была тяжелая работа для сильных мужчин, и отец мальчика, разрыхляя тяжелым вибратором бетон в опалубке, превращая полужидкую смесь в ровную гладкую стену с оставленным проемом для окна, невольно мечтал, что наступит день, когда и его семья будет жить в своей квартире, высоко, может на пятом, или даже на седьмом этаже, и они переедут из полуподвального помещения, пропитанного сыростью, где крысы себя чувствуют как дома.

Эльхан переходил из класса в класс, учился неплохо, второгодником не был, и боялся остаться на второй год и перейти в чужой класс, потому что уже в пятом классе к ним перевели второгодника, и многие на него смотрели с презрением, как на нечто чужеродное, не вписывающееся в их уже установившуюся, оформившуюся компанию, или как тогда называли – коллектив. Безрассудная мальчишеская храбрость, которой отличался он в первом классе и которая брала свое начало с дошкольной улицы, постепенно покидала его, он уже не был таким бесстрашным как раньше, первые шаги по жизни учили его осторожности, хитрости, предприимчивости, учили находить временных друзей, которые именно на сегодняшний день были необходимы и избавляться от них, когда необходимости в них не было; но разве он один такой, разве не всех этих вчерашних детей жизнь учила выживать в этом сложном мире, в обществе, где надо было выжить, чтобы жить дальше. Раньше, когда учителя после особо серьезных проделок, в которых принимал участие почти весь класс (например, срыв всех уроков общим походом в кино, или просто на прогулку по улицам, когда чувство свободы как эпидемия охватывала весь класс, кроме нескольких зубрил, подготовившихся отвечать урок у доски, чтобы заработать оценки в копилку, впрок), задавали набивший оскомину вопрос, желая выведать, кто был зачинщиком «преступления», Эльхану и в голову не приходило, что можно назвать имя, предать товарища, стать стукачом в глазах всего класса, теперь же… Возникали все же ситуации, когда из чувства самосохранения, или залихватски-бесшабашного «гори все огнем!» настроения, приходило все же в голову…Приходило. И это его не возмущало и казалось ему вполне естественным, потому что мощная машина коммунистической пропаганды в стране, считала изгоями общества тех, кто, будучи пионером, комсомольцем может не донести, не «настучать» на товарища по «партии», если этот товарищ совершил некий проступок, преступление, идущее вразрез с линией партии. А если партия скажет!.. А если партия велит!.. То мы, сломя голову кинемся выполнять… Такое было время, такое воспитание, такие нравы… И когда тринадцатилетнего Эльхана принимали в пионеры, как и всех других, он даже гордился своим красным галстуком, но очень скоро гордость его поблекла, стала обыденной, перестала быть гордостью. В сложное время жили, только-только перестали прославлять законопослушного, исполнительного и бездушного как робот Павлика Морозова, перестали восхищаться его самоотверженным подвигом, который вскоре из ранга «подвиг» перешел в понятие «поступок», только-только засомневались в правоте его поступка… Наступало время всеобщей растерянности среди подростков и юношей… Для Эльхана к тому же перед глазами был пример его родного отца, настоящего труженика, который несмотря на долгие годы работы, так и не выбился в бригадиры, потому что не был партийным, и был далек от мысли, что надо делать карьеру именно по этой линии, это был прямой и прямодушный человек, прошедший страшную и долгую войну от начала до конца, выживший в этой войне и вернувшийся дважды раненный и незначительно награжденный за честную службу. Он только усмехался, когда ему говорили, что мог бы добиться гораздо большего, если бы умел находить лазейки, общий язык с нужными людьми, умел бы требовать свое, выступать на собраниях, мелькать перед глазами больших человеков, высокопоставленных товарищей, от которых многие судьбы зависели. Это бескорыстие отца в дальнейшем хоть и раздражало сына, но в то же время привило ему снисходительное и даже шутливое отношение ко всей блестящей мишуре, которую власть предержащие преподносили как нечто первостепенно важное.

– Зачем мне эти побрякушки с войны, – сказал как-то отец в разговоре с матерью, придя домой подвыпившим, что крайне редко с ним случалось. – Получил бы вместо них квартиру, или премии… Все-таки я ветеран войны…

– Ты такой наивный, – сказала на это мать. – Столько лет работаешь на комбинате, а что имеешь?.. Всего надо добиваться, с неба ничего не падает…

– Не такой у меня характер, чтобы ходить по кабинетам, клянчить, не могу, противно… – в сердцах отмахнулся отец.

Отношение отца перешло и Эльхану, который стал снисходительно относиться к своему званию пионера, потом комсомольца, вступать в эти ряды молодежи, в эти молодежные партии было необходимо, чтобы не остаться в стороне, не остаться одному, не быть изгоем, но все же над всеми этими регалиями молодежь постепенно, вполголоса, шепотом подшучивала, рассказывала анекдоты.

Кроме того, послужило изменению его отношения к «святым регалиям» общества, еще и то, что возле школы околачивались молодые полублатные бездельники, хулиганы, воры и драчуны, покуривавшие травку – анашу, носившие в карманах кастеты и финки, и откровенно признававшие, что они «положили» на советскую власть, но признававшие вполголоса, тихо, чтобы не вляпаться и не попасть в историю на ровном месте. Эльхана тянуло к ним, и бывало после уроков он надолго задерживался, покуривая с ними сигареты, разговаривая о том, о сем, и мимоходом отмечая убогий уровень их интеллекта, который его не интересовал так, как интересовало их отношение к жизни. Многие из его одноклассников уже выходя из школы после уроков, снимали с шеи пионерские галстуки и совали в карман.

– Тебя Эльхан зовут? – спросил однажды его один из этих хулиганов, бывший среди них главным «блатным», которого они слушались и уважали. Было ему лет двадцать.

Он, покуривая папиросу, поманил Эльхана. Тот подошел.

– Ты Махмуда сын?

– Нет, – ответил Эльхан.

– А как зовут твоего отца? – подозрительно глядя на него спросил тот.

Эльхан замялся.

– А зачем тебе? – спросил он, выдержав паузу.

– Просто хотел узнать. Махмуд мне деньги должен.

– Мой отец не Махмуд. Его зовут Энвер.

– Ну, так и скажи! А я смотрю, совсем ты на Махмуда не похож, – и тут парень разразился громким дурацким смехом, и этот смех подхватили его товарищи, стоявшие рядом.

Эльхан отошел от них, не понимая, что могло тянуть его к ним, и что все-таки тянет и сейчас, они были будто люди из другого мира, нигде не учились, не работали, непонятно на что жили, иногда, как он узнавал из их разговоров, когда они хвалились друг перед другом, приворовывали по мелочам, и Эльхану хотелось знать, что это за люди, как они будут жить дальше, что с ними будет, они были ему интересны, несмотря на то, что их разговоры были абсолютно бессодержательны, шутки не смешные, рассказы не познавательные, но все же было очень необычно общаться с ними, в какой-то мере стараться изучать их, додумывать их судьбы, но он не очень сближался, все-таки держался на расстоянии, помня наказ отца быть подальше от таких парней.

Эльхан очень любил читать, и вскоре, когда отец наконец-то, получил двухкомнатную квартиру от своего родного домостроительного комбината, вскоре забил эту квартиру полками с книгами, которые преимущественно брал из библиотек и не возвращал, что обходилось ему дешевле, если б он покупал их, да и в магазинах не было интересных книг, купить их было сложно, надо было выстаивать ночные очереди, приобретать талоны за сданную макулатуру, тогда можно было купить собрание сочинений Вальтера Скотта, Жюль Верна, которых Эльхан обожал, или Гюго, или Чехова и Дюма. Было время острых дефицитов. Но всеми правдами и неправдами (чаще – неправдами), разными хитростями ему удавалось обходить эти неприступные подводные скалы дефицитов, и новая квартира блистала книжными полками с именами писателей – мировых знаменитостей.

Одно было неудобство в новой квартире – она была далека от школы. Надо было переходить в новую школу, что ближе к дому, но мальчик наотрез отказался терять своих товарищей и уже появившуюся зазнобу, и теперь приходилось ездить в школу на автобусе, но это ему было даже интересно и необычно, он платил за проезд как взрослый самостоятельный человек и это придавало ему солидности в собственных глазах.

В своих снах он почему-то часто видел их старую квартиру с облезлыми обоями, которую они снимали долгое время и которая располагалась почти рядом со школой, в двух минутах ходьбы, и каким-то непостижимым образом эта старая развалина была связана с девочкой Наргиз, которая ему нравилась, она приходила в его сны без спросу, когда он не ждал, приходила даже не зная, что она его избранница, потому что в этом отношении тринадцатилетний Эльхан был крайне стеснительный, хотя с близкими друзьями он делился своими сердечными делами, чтобы облегчить свою душу. И это были такие грустные, такие прозрачные и призрачные сны, что он, проснувшись среди ночи, всем существом своим ощущал, что спит он в старой квартире и девочка Наргиз именно здесь рядом с ним, что что-то неуловимо-грустное оставил он в прежней квартире рядом со школой, и не хотелось избавляться от этого грустного, щемящего и хотелось, как сейчас держать девочку за руку, слышать её неотчетливый тихий, нежный лепет и молчать, молчать, чтобы не спугнуть тишину, такую тонкую, прозрачную, сонную, которой никогда не бывает наяву.

Впрочем, он часто влюблялся в разных девочек, то из своего класса, то из параллельного, влюбленности эти были романтические, и девочки-избранницы даже не догадывались, что их подстерегает платоническая любовь их ровесника, молчаливого, робкого вздыхателя, наделенного мощной фантазией.

Последняя, самая сильная и неожиданная любовь Эльхана была в седьмом классе: он влюбился в свою учительницу по литературе Сабину Сабировну. Это уже был явно шаг вперед, не какая-нибудь вам соплячка, девчонка-ровесница! Но этим новым объектом своей любви мальчик просто бредил, невозможно было понять и объяснить его чувство, которое он сам не мог понять и объяснить, он просто был безумно влюблен в свою учительницу, скрывал это свое чувство, как болезнь, но если мальчишки в школе говорили в её адрес что-то оскорбительное, грязно ругались, как обычно ругаются мальчики в таком возрасте, бравируя неприличными выражениями, Эльхан тут же, ничего не объясняя, бросался в драку, чтобы проучить мерзавца, очернявшего, клеветавшего на ничего не подозревавшую женщину, его любовь, его болезнь, его СС, как её называли в классе.

Уроки давались легко и вовсе не мешали чтению посторонних книг, как их называла мама, думая, что они могут отвлечь сына от основных занятий.

– Твой дядя приглашает нас в воскресенье к себе на дачу, – как то в начале лета, когда уже наступили летние каникулы, сообщил ему отец в присутствии матери. – Хочешь поехать?

Они оба выжидающе смотрели на него, будто от его ответа зависит, поедут они или не поедут на дачу к дяде.

– Там и бабушка будет, – прибавил отец как бы между прочим; он мог бы не говорить, потому что это само собой разумелось: ведь бабушка жила вместе с дядей Эльхана, своим старшим сыном, однако, было сказано, – Давно не виделись…

– Поедем, – обрадовался Эльхан. – Конечно, поедем!

– Вот и хорошо, – сказал отец и словно камень сняли у него с души, – А дача их недалеко от моря, в Шувелянах.

– Я знаю, – напомнил Эльхан. – Мы же были однажды, когда я был маленький, в первом классе, я помню…

– Вот и хорошо, – повторил отец. – Мама тоже поедет, – прибавил он.

Ничего не было удивительного, что он так сказал, но это было вроде бы само собой разумеющееся, но, тем не менее, он это сказал. Многое само собой разумеющееся теперь надо было озвучивать, учитывая все еще несколько натянутые отношения маленькой семьи мальчика с родственниками отца. Эльхан знал, конечно, что с того дня когда случилась для его семьи эта трагедия (которая, к счастью, благополучно закончилась, но стоила матери больших усилий, чтобы в то время выйти из депрессии, восстановить постепенно здоровье, и когда она наконец, окончательно пришла в себя, она в сердцах как когда-то её муж, наговорила свекрови не отдавая себе отчета, немало горьких, резких слов), понадобились годы, чтобы хрупкое равновесие в их прежних отношениях снова восстановилось. Но как бы то ни было, она избегала общества свекрови, тем более, когда собиралась вся их семья, с дочерями, с её деверем, и она чувствовала себя в их окружении неуютно, некомфортно.

Бабушка, окруженная своими домочадцами, сердечно обрадовалась приехавшему сыну с невесткой, как обрадовались и все родные мальчика, расцеловала Эльхана, сына и невестку, которых давно не видела; а внука её родственники передавали из рук в руки, целуя, обнимая, искренне радуясь, что видят его, засыпали вопросами о здоровье, о делах, на которые мальчик не успевал отвечать, догадываясь, однако, что ответы его никого не интересуют, главное – вот он, Эльхан, кого они давно не видели, старший внук главы рода, бабушки Марьям.

Когда садились за стол, бабушка, не выпуская внука, по которому искренне соскучилась, из объятий, провела рукой по его уже в меру, не наголо, как в раннем детстве, остриженной голове, на которой явственно выделялась большая шишка, и жалостливо, бездумно, не желая никого обидеть, произнесла:

– Ах, ты мой бедняжка! До чего же у него большая шишка на голове…

В эту минуту Эльхан заметил взгляд матери, хотя она моментально опустила глаза, притворившись, что что-то разглядывает на скатерти.

И ему стало неприятно, кольнуло в памяти и заставило задуматься. И он подумал, как подумала и его мать за столом: «Мало того, что из-за неё у меня такая уродливая голова, она еще напоминает об этом».

Конечно, не так конкретно он подумал, скорее почувствовал, таковы были его ощущения, реакция на слова бабушки, но мать мальчика подумала так вполне конкретно и по своему была права: в таком ранимом возрасте, в котором пребывал её сын, разве можно было напоминать ему о том, что он старался позабыть, как свое уродство, над которым могут посмеяться посторонние люди, но никак не родная бабушка, которая улыбаясь, гладила его по искривленному травмированному черепу, что еле скрывали короткие остриженные волосы. И сама бабушка Марьям поняла свою оплошность. И чтобы не дополнить её еще новой оплошностью, замолчала. Но в целом застолье прошло удачно, было много смеха, шуток, много вопросов, рассказов дяди, как он работал и зарабатывал на чужбине и его планах, и много тормошили и расспрашивали Эльхана: как успехи в школе, какие предметы ему нравятся больше, кем хочет стать, когда вырастет? Понимая, что многие вопросы ему задают просто ради того, чтобы дать знать, что он им далеко не безразличен, и все они хотели бы знать, чем Эльхан интересуется, что его волнует, тревожит, радует в этой жизни, он просто игнорировал их, но на последний вопрос он ответил не задумываясь.

– Когда я вырасту, я хотел бы стать самим собой, – сказал он.

Разговоры прекратились как-то вдруг, а после небольшой паузы дядя спросил:

– В каком это смысле – самим собой? Разве ты сейчас не сам?

– В том смысле, что я, наверное, останусь таким же, – ответил Эльхан не совсем понятно, зная, что и себе не мог бы пояснить свои слова, но всем существом своим понимал и чувствовал, что прав, потому что, то, что у него внутри, в душе его, в голове, в мыслях, то неуловимое, зыбкое, трепещущее и желанное как сама жизнь, не должно раствориться, быть растрачено, а должно быть донесено через всю его жизнь таким же хрупким, ясным, ярким, первозданным, каким было ему дано изначально, и донести должен он, не расплескав, не утратив ни капли из этой волшебной чаши. Все это он отчетливо ощущал, но объяснить, конечно, затруднялся, даже объяснить самому себе не мог. И разве мог он тринадцатилетний подросток объяснить белую, прозрачную грусть, что нападала на душу его, когда перед глазами являлась во сне его учительница по литературе, которую он любил безумно, являлась как наяву, и он мог и хотел потрогать её, её руки, плечи, шею, лицо, да, лицо, желаннее которого не было на свете; и любил безумно, потому что иначе не мог любить, и безумную любовь эту хотел он сохранить, но то было не только любовью к конкретной женщине, которую видел он изо дня в день, это была любовь ко всему окружающему, любовь к осени и весне, к снегу и дождю, жаркому лету, к морю, к улицам любимого города, к своему родному дому, к родным, близким, знакомым и незнакомым, к людям и кошкам, собакам и лошадям, к слону в зоопарке, к ясному небу, к пасмурной погоде, ко всему, ко всему что его окружало, и эту любовь надо было пронести через… надо было донести до… И это было главным его предназначением на земле, потому что для этого он был рожден, для этого смерть отступилась от него в самом начале его существования, для этого он, тринадцатилетний подросток так сильно тосковал по женской плоти, не сознавая еще, что это и есть настоящая любовь, и она ждет его эта любовь. Она ждет его, тоскуя и радуясь, зная, что, не расплескав, донесет он ту чашу, что зовется даром свыше или чуткой душой.

Все это так ясно чувствовал он, что сам удивлялся, почему же он не может объяснить словами. Но слишком мало слов знал он в этом возрасте и слишком глубоки были трепещущие чувства, не имеющие пока названия.

И чтобы сказать что-то понятное всем, он вспомнил и ответил еще на один из вопросов:

– А нравится мне в школе больше всего литература.

И все почему-то захлопали в ладоши, может, обрадовались вполне понятному?

Потом все собрались и пошли на пляж, точнее – на море, потому что это был не совсем пляж в том понимание, к которому мы привыкли: благоустроенный, с кабинками для переодевания, с лежаками для отдыха и загорания и прочим, прочим… Это был, как теперь бы мы сказали, дикий пляж. Шли большой толпой, только бабушку оставив дома, и Эльхан с гордостью озирался на родных, идущих за ним так, будто он вел их всех, и слушал их разговоры, шутки, слышал их смех, и был рад, что у него так много родственников. Дядя на море учил его правильно плавать, мальчик хорошо и быстро усваивал, а мама на седьмом месяце беременности, сидела на остывающем предвечернем песочном берегу, и тревожно высматривала сына на совершенно спокойной глади моря, не заплывает ли он с дядей далеко, не опасно ли так безоглядно довериться подвыпившему деверю?

Судьба хитро ухмылялась, глядя на мальчика, впереди была долгая жизнь, он не знал этого, не мог знать, а Судьба знала.

А через три месяца мать мальчика, как и предчувствовала после рождения первенца, умерла при родах, родив мертвую девочку. Эльхан с отцом остались одни и, лишенный материнского присмотра, которая как-то сглаживала суровость отца в воспитании мальчика, Эльхан с годами сделался белее самостоятельным, научился надеяться только на себя на свои умение и способности, полагаться только лишь на то, чего мог достигнуть без помощи посторонних, даже без помощи отца, в последнее время после смерти жены ставшего особенно замкнутым, подолгу, находясь дома после работы молчавшего, не произнося ни слова о чем-то думавшего, а может и вспоминавшего жену, любовь и нежность к которой вспыхнули с необычайной силой в душе сурового работяги, любовь и нежность, что он старался не показывать при её жизни, а теперь нерастраченные, не знал, куда их девать.

Эльхан с неразговорчивым, односложно отвечавшим на его вопросы отцом, чувствовал себя одиноким и круглым сиротой, и это одиночество требовало наполненности. И в это время дали о себе знать проглоченные годами книги, читанные и перечитанные, развивая в подростке тягу к творчеству, ему самому захотелось попробовать, вкусить от пирога, которые многие знающие люди считали высшим наслаждением… Творчество, Творчество с большой буквы. И он стал пробовать свои силы, почувствовал в себе любовь к созиданию. Конечно, это было громко сказано, и мальчик не обманывался на свой счет, но необходимость выразить себя звучала в его душе все громче. Он стал пробовать писать стихи. Подстегиваемое честолюбие заставляло показывать эти вирши, не оставлять их втуне, но и это надо было хорошенько обдумать – кому показывать, а кому категорически нет, чтобы не разочароваться так, что надолго опустятся руки.

И пятнадцатилетний Эльхан пошел в редакцию, решив, что лучше людей, ежедневно имеющих дело со словом, его никто не поймет, и никто ему не посоветует что-то нужное. Его стихи, рукописи, написанные на бумаге карандашом аккуратным почерком…

– Это вы что, переписывали их набело? – поинтересовался сотрудник редакции. – Как аккуратно… – снисходительно прибавил он, держа в руке и заглядывая в первую страничку рукописи, убежденный в довольно зыбком утверждении, что аккуратный почерк обычно говорит о бездарности автора, а каракули, что трудно разобрать – напротив, о таланте.

Но стихи на первой же странице заставили его изменить свое мнение.

– Да, стихи хорошие, – проговорил он, уже более доброжелательно поглядывая на юного автора, набравшегося нахальства обратиться в редакцию, где работают профессиональные журналисты; и Эльхан, затаив дыхание, ожидавший сурового приговора, расслабился; однако уже перед своим визитом сюда, он дал себе слово, что какое бы суровое и даже явно недоброжелательное и необъективное мнение не услышит здесь, он будет продолжать начатое, потому что это явно его, его дело, от которого он получает удовольствие, и которое отчасти привито ему его любовью, его учительницей по литературе Сабиной Сабировной… И разве не это главное, даже если его объявят во всеуслышание отъявленным графоманом? И разве не это единственное, что связывает его невидимыми узами с его любовью, о которой он не перестает мечтать, когда её нет рядом, и от которой не может отвести взгляда на её уроке.

– Здесь есть главное, – продолжал менторским тоном сотрудник, сам ещё совсем молодой парень лет двадцати трех-двадцати четырех, и говорил он с апломбом, присущим многим молодым работникам. – Чувство. Это хорошо. Вы пришли по адресу: у нас молодежная газета, но даже в нашей молодежной газете мы впервые встречаем такое юное дарование… – с некоторой иронией произнес он. – Вы видимо, еще… школьник?

– Да, – подтвердил его догадку Эльхан.

– Какой класс?

– Девятый…

– Ясно, ясно, – произнес молодой сотрудник. – Шестнадцать?

– Да, – ответил Эльхан.

Некоторое время сотрудник молчал, и Эльхан сдерживался, чтобы не задавать вопросов, которые могли бы оказаться не к месту и стерли бы благоприятное впечатление от стихов.

– Эти стихи у вас получились, – наконец изрек молодой человек. – Но вы должны знать: поэзия, настоящая поэзия это не только то, что удачно выплеснулось из вашей души на бумагу, что получилось… А еще и упорный труд, ежедневное познавание жизни, людей, чтение книг…

Он еще многое говорил, войдя во вкус (с кем ещё он мог бы говорить таким поучительным тоном?), но Эльхан уже слушал его невнимательно, вполуха, понимая, что главные слова, которые он хотел, страстно желал, мечтал услышать, уже сказаны и услышаны.

– А вы напечатаете их? – внезапно бесцеремонно прервав сотрудника, спросил Эльхан.

Молодой человек опешил, несколько растерялся, но тут же ответил официальным тоном, в котором проскользнул холодок, вызванный нахальством стоявшего перед ним юноши:

– Это не только от меня зависит. У нас есть главный редактор. А я сотрудник отдела искусств.

Оба помолчали. Эльхан стоял перед сотрудником потому, что в маленькой комнатушке не было второго стула, чтобы он мог сесть, и сам себе напоминал провинившегося ученика у доски.

– А что вы собираетесь делать после школы? Чем будете заниматься, вы решили для себя?

– Ну, я хотел бы писать… – признался Эльхан, но это признание прозвучало из его уст как-то вяло, неубедительно.

– Любите читать книги, художественную литературу, стихи, прозу?

– Да, читать люблю, – признался с удовольствием Эльхан. – У нас дома хорошая библиотека, небольшая, но хорошая. Я читаю…

– Это хорошо, – одобрил молодой сотрудник, и вдруг спросил, видимо из чистого любопытства. – А кто ваши родители?

– Отец рабочий, – сказал Эльхан.

– Ясно, ясно, – проговорил сотрудник, чем больше он разговаривал с юношей, стоявшим перед ним, тем больше ему нравился собственный менторский тон. – Это хорошо. Если вы пишете и хотели бы в дальнейшем избрать литературу своей профессией, следует много читать. Читайте классику…

Выйдя из редакции, Эльхан почувствовал облегчение, ему ничего не было обещано, но уже то, что он побывал там и поговорил с настоящим сотрудником этой редакции, уже был успех. И его надо было закрепить. Но он при всем своем юношеском нетерпение понимал, что нельзя спешить. Он и так поставил, судя по всему, в неловкое положение сотрудника своим прямым вопросом о публикации, да к тому же принес в редакцию газеты стихи не напечатанные на машинке, как было принято: уже минус, точнее – два минуса.

Это была отдушина, очень хорошая отдушина, когда можно было говорить с самим собой через стихи, когда почти пропадала необходимость общаться и узнавать ненужную информацию и новости, никак не связанные с поэзией, со стихами, которые он все больше любил с каждым днем, все сильнее любил, и все сильнее желал связать свою жизнь с этими волшебными словами, которые непонятно откуда берутся, каким чудом рождаются… И которые можно посвятить ей, любимой. И писать про неё, любимую…

Он, несмотря на свои юные годы, сумел интуитивно понять и усвоить, пожалуй, самое главное: заниматься в жизни надо тем, к чему лежит душа, что легко дается, это самый короткий путь для достижения цели, а цель одна – найти свое место в жизни, и по мере возможности, стать известным, знаменитым, обеспеченным, уважаемым членом общества. Перед глазами был пример, точнее – анти пример отца, который, как он считал, так ничего и не добился в жизни, ничего не приобрел, кроме мозолей и угрюмого характера, отца, которым мог помыкать любой мелкий чиновник, демагог с подвешенным языком, маленький начальничек, только потому, что его отец не мог ответить на обиду, на несправедливое отношение к нему. Нет, он не станет таким. Он научится давать отпор всякому, кто станет на его пути.

Да, благие мысли, благие намерения. Время шло, и пока он, все-таки учился в школе, был учеником десятого класса, и только мечты уносили его так далеко, так высоко, что возвращаться оттуда, из этого далека, становилось с каждым разом все труднее.

Вот он сидит на уроке, и между прочим – контрольная, но чистый лист перед ним так и не заполнен цифрами и формулами, а учительница уже не раз подозрительно посматривает на него.

– Ахмедов! – окликает она его, наконец. – О чем ты думаешь?

Ну как можно ответить на этот вопрос?! Как можно задавать такие идиотские вопросы? И как можно прославиться с такой плебейской фамилией?!

Он, опустившись на землю, вернувшись в свой класс, на контрольную, нехотя отвечает:

– Думаю о многом, но что толку?

– Вот именно, – подхватывает учительница. – Думаешь о многом, кроме контрольной.

Да, он думал о многом, даже не умея точно определить, что это «многое», так, мыслишки о том, о сем, печки-лавочки; его мысли даже трудно отделить от мечтаний, от иллюзий, которые бальзамом ложились на его честолюбивое сердце, подпитывали тщеславие, и подстегивали его, подталкивали к действиям… Но каким? Он сам еще не мог сказать. Одно он знал точно: не следует расходовать свои силы, душевные и интеллектуальные на то, что, скорее всего, никогда не пригодится в жизни. Потому и был так спокоен и равнодушен на контрольной, которой многие одноклассники боялись, переживали, списывали, сдували с заранее приготовленных шпаргалок, попадались на месте преступления, выдворялись строгой математичкой из класса, авансом получив самый низший балл.

Но тут Судьба, не спускавшая с него глаз, следовавшая по пятам, а точнее, следовавшая немного впереди, опережая своего мечтательного и робкого протеже, хитро усмехаясь, подмигнула ему.

В молодежной республиканской газете были опубликованы два его стихотворения в рубрике «Юные таланты». Рубрику, конечно, назвали несколько переоценив «таланты», потому что еще неизвестно, таланты это были, или просто способные молодые люди, желавшие стать журналистами, литераторами и влиться в пишущую братию… Что было бы весьма почетно и актуально, потому что было время читателей и газеты-журналы, выходившие большими тиражами, расхватывали и читали повсеместно.

Он узнал об этом случайно, девочка из класса, принесла газету в школу и стала показывать всем. И в первую очередь ему, автору.

– Папа выписывает эту газету, – сказала она. – Это ведь твои стихи. Тут твое имя и фамилия, и возраст указан и школа. Это ты?

У него дрожали руки, когда он взял у неё газету, и на странице узнал свои стихи.

– Да, – охрипшим голосом ответил он. – Мои.

И тут, уже рисуясь и кокетничая перед самим собой, вспомнил как намеренно «забыл» стихи у молодого сотрудника, чтобы был повод зайти в редакцию еще раз, вспомнил, что под стихами поставил свою подпись, отчетливо написав имя, фамилию, номер школы и класс в котором учился, это он написал особо тщательно и аккуратно.

Весть, что в одном из десятых классов объявился поэт, мигом облетела всю школу, на него приходили любоваться из других классов, шутили: «О! Поэт! Ахмедов-Пушкин! Ахмедов-Физули! О! В нашей школе Самед Вургун!» И так далее… Он, не в силах стереть с лица глуповатую улыбку, односложно отвечал. Еще не наступил момент, когда он возгордится. И это на время отдалит его от своих сверстников, и девочки, станут смотреть на него совсем по-другому, и Самира Сабировна, которая нравится ему, станет смотреть на него, хотя до этого почти не смотрела, или смотрела, как на всех других мальчиков в классе, а это и означает, что «почти не смотрела», и можно сказать, вовсе не замечала этого робкого, стеснительного ученика, который краснел и заикался, когда обращался к ней.

Второй визит в редакцию был более оправданный и логичный: он пошел за оставшимися, «забытыми» в прошлый раз стихами.

И вот однажды он увидел её во сне, увидел свою Судьбу, которая вроде бы преследовала его, но в то же время шла на несколько шагов впереди, будто оберегая от ненужных встреч, которые только она, его Судьба могла отмести, открывая ему дорогу. Она была очень похожа на покойную маму, эта Судьба, да нет, это и была мама, что он так рано потерял, и он тихо заплакал во сне. Горячие слезы полились из уголков глаз, холодея и намочили край подушки и край подушки холодил щеку и он проснулся посреди ночи, полу проснулся, и спросонья показалось, что его тихо позвала мама, и что она все это время терпеливо ждала, когда он проснется и откроет глаза. Не открывая глаз, боясь разочароваться, он тихо позвал: