Читать онлайн Голоса из войны бесплатно

Время

Как он сюда попал? Наверное, как и тысячи других солдат, месивших жирную грязь на всем фронте от Запорожья до Курска, смотрел по телевизору и телеграмм-каналам видео с новостями далекой и такой не страшной с экрана войны, слушал редкие и какие-то сухие, короткие рассказы немногих знакомых, отпускников и выздоравливающих. Думал, размышлял, почему же не сходятся рассказы и транслируемое, что там такого на этой войне, что глаза молодых парней превращаются в глаза стариков. Задавался вопросом: а смогу ли я? Затем – военкомат, короткая учебка по программе «восстановления боевых навыков» и короткая дорога на фронт.

– Мутный, ты собрал БК и продукты? – впустив клубами пара холодный воздух в блиндаж, ввалился Кузов.

Позывным «Мутный» окрестил тот же Кузов. За то, что, погрузившись в свои мысли, о чем-то своем, он часто упускал мысль общего разговора. Когда имелся интернет и все «залипали» в смартфонах, гоняя ленту и ролики, он читал книги. Выпадал он из общей солдатской массы и своим возрастом за пятьдесят, вот и выдал Кузов свое сакраментальное:

– Мутный ты какой-то, – так и прилипло оно, а он не особо и сопротивлялся.

Кузов, в свою очередь, стал Кузовом по причине своей гражданской специальности: водитель огромного самосвала «Тонар». Вот и толкались они вдвоем в этом блиндаже, собираясь на очередное задание, Кузов и Мутный. Мутный нес службу словно какое-то послушание, или, как в народе говорят: «нес свой крест». Молча исполнял все приказы, тихо, философски сносил незлобные шутки молодых сослуживцев. На злобные шутки никто не решался, было что-то в этом мужике, что самых отъявленных «приколистов» вроде Кузова сдерживало, не выглядел он безобидным «лохом». Если кто-то подходил к определенной грани, где шутка переходит в оскорбление, Мутный откладывал в сторону смартфон, рассеянный взгляд фокусировался на говорящем, и голубые глаза наливались сталью, взгляд упирался в говорившего, будто спрашивая: «Ты точно готов переступить грань?». Шутник сбивался, замолкал или съезжал с темы, а Мутный опять брал в руки планшет или книжку и погружался в свой книжный мир, как будто не замечая ничего вокруг.

Сейчас они с Кузовом собирали по рюкзакам все, что нужно занести парням из их взвода на опорник. Им сегодня работать «ходоками» – тащить на себе все, что так необходимо для войны. Кузов ходил договариваться с попуткой, а Мутный, как более опытный и надежный, собирал и раскладывал по рюкзакам необходимое.

– Попутка через час. Подкинут до вилки «по-серому». Дальше пойдем пехом. Сколько ж это по весу получилось? – дергая один из рюкзаков за ручку, спросил Кузов.

– Сколько ни есть, все наше: по норме и по силам. Больше возьмем – реже ходить, – ответил Мутный, засовывая ногу в полиэтиленовый пакет, перед тем как вставить ее в ботинок. Идти им не очень далеко по местным меркам: от вилки – разветвления дорог до опорника в лесополке километра четыре. Но топать придется по талому снегу лесополосы, и пакет хоть как-то сбережет ноги от воды и, таким образом, возможно, спасет потом от обморожения. Кто знает, когда получится вернуться.

Сборы на передок – это всегда процесс. Процесс не столько технический, сколько психологический. Перекладывая все свои мелочи, вещи, оружие, ты больше готовишься морально, заводишь в себе боевую пружину, ну или переходишь в новый боевой режим. Оставляешь вместе с тем, что тебе не пригодится в бою, и более-менее спокойную жизнь во втором эшелоне. А может, и умираешь заранее. Так проще. Кто-то из старых фронтовиков сказал: «В бой надо идти мертвым! Тогда не страшно умереть, остается одна цель – убить врага!». Так, наверное, и есть. Мутный никогда не перебирал вещи. Многие во взводе, включая Кузова, вообще не понимали, когда он собирается. Он просто откладывал книжку или убирал в пакет свой смартфон, надевал броник с БК, шлем, брал автомат – и вот он готов. Все нужное ему было распихано по карманам и подсумкам.

Остальное он мгновенно находил в посадках, разбитых блиндажах, брошенных домах или еще где-то под ногами. Мутный чувствовал войну или жил ею.

Вот и сейчас, услышав взрыкивание дизеля и лязг гусеничных траков наверху, он молча встал с нар, убрал под подушку очередную книжку с затертой обложкой и начал собираться.

Взвалив на плечи по огромному рюкзаку, они вышли, будто нырнули в темный морозный воздух улицы. Мутный, как всегда, был одет как для фото образцового солдата: ремешки шлема затянуты под подбородком, замки броника застегнуты, перчатки на руках, балаклава на лице, и все остальное на своих местах. Копошившийся до последней минуты в своем бауле Кузов вид имел непрезентабельный. Шлем с болтающимися ремешками сполз на левое ухо, броник накинут на одно плечо, шнурки левого ботинка длинной макарониной волочились сзади по грязи.

Хрустя подминаемыми кустами и чадя соляровым выхлопом, невдалеке от выхода из блиндажа ворочалась старая «мотолыга», увешанная решетками и железом противодронной защиты. Местный вариант «царь-мангал», или единственный оставшийся в живых транспортер переднего края, созданный для того, чтоб хоть немного облегчить солдатский труд. Еле различимо моргая единственным уцелевшим, заклеенным зеленым скотчем габаритом, «мотолыга» сдала к ним задом, плюхая раскрытым люком десантного отсека. Замученный, вечно не выспавшийся мехвод единственным знаком внимания для них избрал двойное нажатие на кнопку чудом живого сигнала. Несопоставимо огромными размерами машины, тонко и глухо дважды пропищал сигнал, приглашая их в пропахшее солярой, маслом, порохом, кровью и еще чем-то очень военным темное нутро этого стального монстра. Вещи вместе с людьми скрылись в темной дыре люка, хлопнула заслонка и, рыча простуженным дизелем, «мотолыга» тронулась к нулю.

Ехать под броней совсем небезопасно, но все же покойней, чем в простой машине. «Покойно» – интересное слово. Мутный прикрыл глаза и улыбнулся. Вот тебе и каламбур: покойно – спокойно, успокоился – покойник. Броня лишь создает иллюзию безопасности. Темное, теплое, пропахшее солярой чрево «мотолыги» дарит обманчивое ощущение стабильности укрытия. Наверное, дело в темноте – едешь и кажется, что ты перемещаешься в бункере.

Каждый солдат этой войны помнит тревожное чувство опасности и какой-то беспомощности, когда ты несешься по очередной «дороге смерти», виляя между сожженными перед тобой остовами других машин. До боли в глазах вглядываешься в грязное стекло окна в надежде рассмотреть приближающийся дрон. Смотришь и понимаешь или осознаешь всю бессмысленность этого мероприятия. Понимаешь, что возможно именно сейчас на мониторе оператора, находящегося за десятки километров от тебя, несется, пыля, ваша хрупкая машинка. И в мозгу оператора импульсами нейронов строится логическая цепочка мыслей: ударить или поискать цель пожирнее. Долями секунд, как в отлично сработанном процессоре, оценивается заряд аккумулятора: хватит ли поискать новый объект, размер и важность цели, класс закрепленного на дроне боеприпаса, да и просто хочет ли оператор сидеть в кустах в надоевших потных очках или достаточно спикировать на эту «халабуду» и сжечь вас в консервной банке. А ты все это осознаешь и тупо смотришь в проползающие мимо так медленно, как тебе кажется, постапокалиптические пейзажи, в которых не редкой деталью мелькают распятые, скрюченные, растерзанные смертью человеческие тела.

«Покойно – спокойно, успокоился – покойник», – крутилось бегущей строкой в голове. А мозг уже давно, еще на погрузке, глубже в салон закинул рюкзак, чтоб не мешался на выходе. Глубже, но не в самую тьму десантного отсека, а ровно на длину вытянутой руки, чтобы при штатной высадке не ковыряться в салоне, а резко выдернуть рюкзак и дать уйти машине без лишних задержек. Взгляд автоматически отметил, как закрывается отсек, что ручка люка обмотана светоотражающей пленкой и мерцает в темноте. Слух даже в рыке дизеля отмечал, что рычит он ровно, без дерготни, тело вслушивалось в то, что машина даже при рваном ритме двигается ровно, не виляет, значит детектор в кабине мехвода молчит и опасности рядом нет. Успокоился – покойник.

«Мотолыга», как пришпоренная, присела на корму и резко ускорилась. Мутный открыл глаза. Вышли на финишную прямую. Он нащупал в темноте ручку рюкзака, другой рукой взялся за ручку люка. Нащупал и пнул ботинком в ногу Кузова, тот заворочался, видимо взяв свой рюкзак. Машина начала закладывать крен, входя в разворот, выполнив полную петлю, резко затормозила, качнувшись с носа на корму. Распахнув одной рукой люк, одновременно второй дернув тяжелый рюкзак, он вывалился на улицу. Следом выскочил Кузов. Машина в тот же миг, махая распахнутым люком и выпустив клуб черного даже в темноте дыма, рванула обратно. Успокоился – покойник. Каждый выход из машины, как прыжок с парашютом: что ждет там тебя?!

Мгновенно осмотревшись и определив ориентиры на входе на тропу – два воткнутых саперных щупа, они рванули в лесопосадку под кроны побитых осколками чахлых южных деревьев.

Поворот налево, прыжок в полузасыпанный окоп бывшего опорника, и… Успокоился – покойник. Он ведущий пары. «Здесь не хитрая хитрость», – опять поймал себя на каламбуре Мутный. Что-то сегодня игривое настроение. Успокоился – покойник… Хитрость была в том, что перекрытый ход раздваивался, и каждая группа каждый раз хаотично двигалась по разным направлениям. Куда повернуть, определял ведущий. Это была такая рулетка – повезет, не повезет. И оценка его личного везения. Право – лево. Право – лево. Доля секунды, он повернул налево. Почему? До ужаса захотелось курить. В левом ходу есть перекрытая бревнами и обломками шифера с разбитого хутора воронка. Там можно пересидеть и покурить, не боясь, ну или почти не боясь. Успокоился – покойник. Покойно – спокойно.

Сзади пыхтел и гремел снаряжением Кузов. Мутного раздражало его показное разгильдяйство: вечно неопрятно, небрежно наброшенная форма и снаряжение – эдакий дембельский пофигизм. Еще раз налево, и они ввалились в воронку разбитого снарядом блиндажа, скинули рюкзаки и уселись на бревна. Запах смолы от расщепленных сосновых бревен забивал тянущийся из глубины воронки сладкий запах тления. Где-то внизу лежали тлеющие трупы украинских солдат. А может, и не украинских, хотя опорник был их, но кто мог находиться в блиндаже, когда туда ударил тяжелый снаряд, кто знает. У разрушенного входа валялся тактический ботинок Lowa в пустынном камуфляже «койот». «Успокоился – покойник, покойно – спокойно… покойник – спокойно, успокоился – спокойно», – что за чушь вьется в голове? Он тряхнул шлемом, будто сбрасывая просыпавшийся песок, и закурил. Курили молча, с кулака выпуская дым в ноги впереди хода. Серело небо, проясняя и вырисовывая прямоугольник выхода. Этот перекур тоже часть смертельной рулетки. Если над выходом смерть, если их высадку засек вражеский оператор, если выбрал то направление, по которому они двинулись, может, устанет ждать, может, высадит аккум и ударит во вход, не дождавшись цели, может, полетит искать другую жертву. Сколько курить? Хотелось бы вечно или хотя бы до Победы.

– Кузов?

– А?

– Борода. Подгонись, а то опять будешь греметь на всю лесополку.

Кузов, дерзкий и чрезмерно энергичный в располагах, на выходах стихал, признавая лидерство тихого и спокойного, но в обиходе – Мутного. У них не принято было расспрашивать о прошлом – жили настоящим, а будущее у всех туманно. Прошлого Мутного никто не знал, но все чувствовали, что человек он непростой. И нередкие приезды к нему старших офицеров бригады и не только: какие-то серьезные спецы посещали его на ротациях в ПВД. Была видна четкая военная жилка в обдуманных, четких действиях на выходах, в форме и снаряжении, которые смотрелись на нем странно: не прилизанно по-парадному, как у многих штабных, где-то даже мешковато, но очень функционально и как-то по-боевому – видно, что носить это ему приходилось много и часто. А вместе с тем жил он в простой солдатской землянке, нес службу, наряды и бытовых вопросов не чурался. Странный он, вот и Мутный.

– Готов?

После того как Кузов перетянул и подтянул великое множество ремешков и затяжек, защелкнул все необходимые защелки и подтянул ремень автомата.

– К чему готов? Помереть? Нет? – попытался схохмить Кузов, но осекся, поймав холодный, будто отрешенный взгляд Мутного. Им всем, кто ходил с Мутным на выходы, был не приятен его взгляд. Он смотрел на людей, как на россыпь патронов на столе. Щелк – еще один выпал из магазина. Щелк – встал на место.

– Помрешь, когда время придет, готовность сверху обозначат, – закидывая рюкзак за спину, прошелестел Мутный.

«И голос этот – не шепот, не приглушенный, а какой-то шелест», – думал Кузов, шагая в сторону сообщения.

Магазин, лента патронов, патроны. «Всю философию «война и люди» можно поместить в логистику боеприпасов на фронт», – думал или размышлял Мутный, выдвигаясь в направлении выхода.

Вот цинки с патронами в ящиках, также люди в казармах: вот они грузятся в машины – люди и патроны. Новенькие, чистые, зеленого цвета – и люди, и патроны. Вот выгрузились в блиндажи и землянки, вскрылись цинки, часть патронов попадала в грязь и, затоптанные солдатскими ботинками, скрылись. Раздался разрыв на выгрузке, и часть людей разорванными клочьями упала в грязь. Вот оставшиеся в живых набивают ленты и магазины патронами, готовясь к бою. Патроны иногда падают, по одному закатываясь между дисками столов, нар и полом землянок. Так и люди по одному-два гибнут при несении службы, в рейдах и разведвыходах, на минных полях и под обстрелами. Патроны – в магазинах, лентах, люди – в планах штабов, в подразделениях. Человек – патрон. Удар бойка, команда командира – и полетели патроны – солдаты во врага. И летят в сторону гильзы, падают погибшие в грязь. Солдаты – патроны войны, люди – патроны. «Победит тот, у кого боезапас больше», – опять тряхнул головой Мутный.

– Что лезет-то опять?

Он лукавил сам перед собой. Мысли о войне и людях на войне были его обыденностью, или его работой. Еще до начала этой войны у него была служба, были другие войны, были погибшие в давней войне. Было долгое осознание философии войны и места человека на войне. Осознание так и не пришло – есть куча общих мыслей, которые нужно как-то собрать в кучу.

– Кузов, берем левее, там кроны целее. Под ноги смотри, вчера в этом квадрате кассетами крыли. Они начали растягиваться в походный ордер, как корабли, увеличивая между собой расстояние. Идти долго, опасно и тяжело. Под ногами хрустели сбитые ветки, каждый шаг нужно выверять. А как тут? Единым покровом под ногами хаос войны: стреляные гильзы, обрывки каких-то тряпок, исковерканные, рваные осколки корпусов ракет, полиэтилен упаковок, мятые банки из-под энергетиков, стальные пулеметные ленты, кучки прелых листьев, истлевшие до костей трупы и бугорки трупов посвежей. Бывшие люди, люди – не патроны, а уже стреляные гильзы. Черные черепа, серая кожа, обтягивающая их, черные пятна глазных провалов. Они натянули на лица балаклавы: запах смерти выбивал из себя, сбивал с ритма, не давал сконцентрировать внимание на опасности, спрятанной на земле. Гильзы, гильзы, гильзы.

Детектор периодически начинал свою нудную трель. Мутный и Кузов сходили с тропы и прижимались к стволам более-менее целых деревьев, имеющих остатки кроны. В очередной раз, услышав писк, Мутный скользнул к сосне и, прижавшись рюкзаком на спине к стволу, сполз к корням, присев. Только опустившись на корточки, он увидел сбоку от ствола тело. Детектор продолжал сигнализировать, поэтому менять место было опасно, пришлось делить укрытие с погибшим. Тело было мумифицировано, скорее всего, солдат лежал тут еще с летних боев. Принадлежность к воюющей стороне сходу не определить. «Мультикам», который носят и наши, и не наши, почернел. Шлем сполз с головы и лежал рядом. Рейдовый рюкзак был распорот ножом, кто-то рылся в его содержимом, какие-то уже неопределяемые вещи валялись вокруг кучей мусора. Солдат «вытек» после ранения в ноги – видимо, была перебита бедренная артерия. В руке зажат расправленный турникет, ноги подтянуты к животу, остатки брюк распороты ближе к паху. Кожа, обтянув кости черепа, приобрела черный цвет.

Кто ты, человек? Нет, Мутный, в отличие от многих, не задавал себе этот вопрос. Понятно кто. Солдат, человек – патрон. Он выстрелил в этой войне и больше уже никому не нужен. Детектор замолчал. Дрон либо не заметил их, либо оператор решил, что двое «несунов» – не очень жирная для него цель.

Где-то далеко бахнуло. Выход чего-то тяжелого. Несколько секунд – разрыв. Где-то в районе нашего опорника. Там, куда несут свои рюкзаки Мутный и Кузов. Выходы вместе с разрывами захлопали сумасшедшим оркестром – быстро и массово. Шелестом ожила рация. Исковерканный фоном, помехами и расстоянием голос командира взвода из опорника, Сухаря, прохрипел:

– Мутный, Сухарю. Прием.

– В канале, – ответил в рацию Мутный.

– Нас кроют, возможен накат, нужны БК и вода.

– Сколько?

– Рванем, если не встрянем, 7–10 малых.

– Ждем!

Недалеко эхом шипела и говорила рация Кузова. Выйдя на тропу, они сошлись и ускорились, идя парой. Впереди хлопало все активней, к тяжелым разрывам присоединилось что-то поменьше, типа танковой пушки или 120-го миномета. Мутный понял, это неспроста, явный накат и серьезный.

Сначала быстро шли, потом перебежками. Когда разрывы стали вставать в видимости, а по стволам деревьев захлопали осколки, поползли. Уши сразу забило ватой и звоном. То, что Кузов жив и ползет, он чувствовал пятками ног, куда тыкался шлем Кузова, ползущего сзади. Пересидев пик обстрела в еще дымящейся воронке и дождавшись паузы, они одним рывком ссыпались в траншею опорника. Земля воняла сгоревшим толом, смолой и свежей кровью. В проходе лежал двухсотый – оторванная рука сочилась кровью, ног не видно. Это было полтела. Дернув тело за лямку броника, он отпихнул его в траншейный отнорок. Рванул по ходу ближе к дзотам, туда, где должны были быть люди. Фоном звенела тишина. Или он оглох от разрывов? Нет, слышны бряцание автоматного ремня и шелест штанин – значит, это не глухота, это тишина. Они прекратили стрельбу, скорее всего, рядом штурмуют. Впереди опорника рыкнул «Утес», левее заработал ПК.

Ввалившись в наполненный пороховой гарью дзот, Мутный вспорол ножом дно рюкзака и вывалил на грязные доски пола его содержимое. Оскалившись у приклада «Утеса», стоял Сухарь. «Утес» рычал короткими очередями. Рации матерились и хрипели позывными, командами и координатами. Толкнув Сухаря, Мутный махнул ему головой, собрав в этом жесте и приветствие, и понимание происходящего, и направление на принесенное лежащее горой на входе. Рядом потрошил свой рюкзак Кузов. Сухарь, оглянувшись, понимающе кивнул в ответ и что-то прорычал в рацию. Насыщенность симфонии боя ширилась, уже вступили автоматы, причем и с нашей стороны опорник наполнился треском АК, и приглушенно трещали очереди на встречных курсах с вражеской стороны. Мутный рванул по ходу к свободной амбразуре. А дальше? Дальше – бой. Описать бой, наверное, невозможно. Во всяком случае, по памяти. Бой – адреналиновый коктейль, приправленный грохотом, воем, гранатными разрывами, перебегающими силуэтами в камуфляже, фоном на мушке и целике, запахами пороха, свежей земли, сырости, крови и горечью во рту. Окончание боя обрушилось тишиной и шипением капель воды, испаряющейся на горячем автоматном стволе. Взгляд уперся в землю: в развороченном черноземе ворочался разбуженный черный жук. Промокшая от пота куртка парила рукавами. Где-то глухо стонал раненый. Успокоился – покойник. Кинув автомат за спину, он вышел в траншею.

После перевязок раненых их осталось целыми трое, еще трое раненых.

Мутный, Кузов и Сухарь сидели на полу дзота и курили. Артиллерия грохотала где-то справа и слева.

– Связь глушат. Последнее, что сказали с ППУ, что накат идет по всему участку бригады, поэтому подмогу можно не ждать, – глядя в пол, сказал Сухарь.

Всем и так все было понятно, но каждый сейчас принимал свое решение. В голове Мутного рисовалась схема опорника. Укрепления шли буквой «Г», длинным фронтом по краю лесополки к полю. Поле минировано и нашими, и противником, пройти там без трала – не вариант, да и с тралом вряд ли: мины ставились пакетами, местами по пять штук бутербродом. Короткий участок перерывал саму лесополку от поля до поля, именно здесь были их дзот и пулеметы.

– Пулеметы надо поставить на фланги лесного участка. Кузов пусть начинает вытаскивать раненых по траншее и вглубь посадки, сколько сможет. Возьми отсюда воду и сними с двухсотых и их, и наших аптечки. Скучкуешь всех на выходе и по одному таскай на выход. Дальше спрячетесь и жди своих. Связь забивать рано или поздно перестанут – выйдешь, обозначишься. Сейчас говорилку выключай, аккум побереги, часа через три включай, сканируй.

– А чего я? – вяло возразил Кузов.

Мутный устало посмотрел на Кузова и усмехнулся.

– Сухарь, переносим «Утеса» на правый фланг, это твой сектор. Я с ПК здесь. Отстреляешь ленту, рви пулемет и уходи к Кузову.

Сухарь, не поднимая головы, кивнул.

Все понимали, Мутный решил остаться их прикрывать. И останется он тут, вероятно, навсегда. Это принятое им решение давало ему право отдавать приказы и планировать этот, скорее всего, очень короткий бой.

Они докурили. Разбуженный войной черный жук выполз на край амбразуры, расправил крылья и, затрещав крыльями, в гробовой тишине полетел в холодное серое небо. Все вздрогнули, будто очнувшись.

– Все Кузов, давай тебе больше всех работы, – сказал самоназначенный командир. Кузов, не поднимая глаз от пола, прошел на выход и исчез в траншее.

Сухарь и Мутный сняли тело «Утеса» со станка и потащили его на правый фланг.

«Ну вот и все», – думал Мутный.

Кто бы мог подумать, что и у него будет свой последний и решительный. Страшно? Да, сейчас страшно. Страшно, что вот-вот выключится свет и не будет неба, этого поганого дзота, запаха, холода. Ничего. Зачем он выбрал этот путь? Кто знает. Может, устал. А может, это путь его выбрал. Артиллерия больше не работала. Скорее всего, все, что было спланировано по их опорнику, было выполнено. Лимит снарядов, выделенный на них, израсходован. Где-то недалеко впереди рыкнул дизель, и звук стал приближаться. «Ну вот, наверное, и все», – подумал он, сдувая с ленты налетевший песок и всматриваясь в дымку впереди.

Первым отработал Сухарь. «Утес», выбивая искры, ударил в борт «копейки». Удачно так зашел по каткам ниже самодельных экранов. БМП крутанулась на месте, теряя гусеницу, и замерла, елозя башней вправо-влево. В сторону позиции Сухаря заработал ПК с брони. Резким хлопком бахнуло орудие. «Утес» дал ответ. Броня заискрила, отправляя тяжелые пули в рикошет. Вдалеке хлопнули на выход минометы, и позиция Сухаря расцвела кустами разрывов. Фигуры пригнувшихся солдат сыпанули от начавшей дымить БМП.

Мутный прицелился и выпустил первую короткую очередь.

Его подловили на перебежке. Муха или что-то подобное из «западных» запасов ударила в стенку окопа сзади. Тело подбросило, вышвырнуло наверх. В голове и ушах загудело. По ногам ударило сильно и хлестко. Брюки ниже колен превратились в кровавые лохмотья. Пулемет вырвало из рук и куда-то отбросило.

Автомат лежал на животе. Гранатометчик опустил пустую трубу и заглядывал вниз в траншею. Очереди сверху он не ожидал. Потому, получив в бок несколько пуль, мешком свалился в траншею.

Мутный перетянулся, вбил в бедро обезбол и сполз в свежую утреннюю воронку от тяжелого снаряда.

Он откинулся спиной на стену воняющей взрывчаткой ямы и развернулся лицом в сторону опорника, туда, откуда придут они, когда начнут зачищать опорник.

Потянув автомат, он за что-то зацепился. Поддернул посильнее – из стенки воронки выпала ржавая винтовка с примкнутым штыком. Это была старая магазинная винтовка Мосина – ветеран Первой мировой и Великой Отечественной.

С удивлением повертев винтовку в руках, Мутный на спине переполз чуть ближе к месту, откуда выпала находка. Рукой сгребая чернозем, он уперся в ржавую каску СШ-40. Перевалился на бок и начал рыть – из-под ржавого козырька каски смотрели пустые глазницы черепа. Когда-то молодые и крепкие зубы черепа «улыбались» из черной земли. Ниже – частокол ребер грудной клетки. Сгребая землю с грудной клетки, под пальцами он почувствовал что-то металлическое, поднес к глазам и рассмотрел латунную позеленевшую от окислов пуговку со звездой, серпом и молотом. Пошарив в районе сгнившего давно кармана, он нащупал ту самую бакелитовую капсулу солдатского медальона.

Бланк был сухой, заполнен простым карандашом.

– Николаенков Иван Федорович. Город Сталино.

– Ну, привет, земляк, – усмехнулся Мутный. – Давай-ка я тебя отряхну.

Иван лежал на спине навзничь: в правой руке – откинутая в сторону винтовка, ноги раскинуты циркулем, левая рука где-то за головой, ремень с подсумками, на ногах солдатские ботинки, новые, почти не оббитые.

Насколько это было возможно, Мутный аккуратно сложил записку из медальона пополам, достал свой военный билет и убрал ее под прозрачную сторону обложки, закрыв свою фотографию. Военный билет убрал в карман на бедре, и откинулся на землю.

Они лежали голова к голове. Дед и внук. Не кровные, но такие родные. Два стреляных патрона разных войн на одной земле. Смотрели в серое небо: один – пустыми черными глазницами, другой – тускнеющими голубыми глазами. Сверху на них стеклянным глазом мощной камеры смотрел дрон, а в нескольких километрах оператор, видящий эту картину, хотел протереть свои электронные очки. В воронке лежал русский солдат с окровавленными ногами, перетянутыми жгутами у паха. На черном лице видны были только глаза и улыбка. Рядом, как будто обнимая его, лежал скелет в старой советской каске и тоже улыбался.

За отвалом воронки раздался шорох шагов. Мутный выпустил очередь. Автомат захлебнулся.

– Ну все, Ваня, пора и мне к Вам, – Мутный полез в подсумок и лихорадочно стал рыться в нем.

– Да где она? – гранаты в подсумке не было. Пока он кувыркался, последняя граната, оставленная для себя, куда-то выпала, в руке лежал только снаряженный запалом УЗРГМ. Ужас плена, ужас того, что будет дальше, охватил солдата. Мутный заерзал на спине. Череп сдвинулся, и из левой руки Ивана выкатилась ржавая «фенька», та самая лимонка с бакелитовой пробкой вместо запала.

– Вот спасибо тебе, Ванек, вот удружил, – забормотал, зашамкал, засуетился Мутный. Скрепя зубами по земле, сглатывая кислый чернозем, он зубами вывернул пробку и трясущимися руками вкрутил на ее место запал. Быстро срывая в кровь губы, разжал усики чеки, вставил в нее палец, рванул, сжал скобу и опустил руку в землю, будто обняв солдата.

Их нашел под утро пулеметчик с польским флагом на шевроне. Выбравшись «по-серому», по нужде, он увидел в воронке зрелище, от которого, чуть не заорав, отпрянул от края большой воронки. На скате воронки мертвый русский обнимал скелет второго мертвого рус ского в ржавой каске с допотопной ржавой винтовкой в руке. Ругнувшись на смеси польского и английского, он позвал своих камрадов.

Стояли над ними «солдаты удачи», «дикие гуси» с флагами различных государств на плечах и разными оттенками кожи и разрезом глаз. Их объединяли лишь английский язык и деньги, за которые они воюют. Они стояли и молчали, думая об этой странной и страшной стране. Один из них, по виду латинос, спрыгнул в яму и выдернул из земли старую винтовку с примкнутым штыком. Плечевая кость скелета сдвинулась, щелкнул рычаг, и к ногам выкатилась ржавая граната с новым блестящим запалом. Прогремел взрыв.

Кузов все же утащил раненых и спрятал их в кустах, прикрыв яму старыми трупами, просидев там два дня, они дождались подмоги и остались живы. Сухаря контузило и завалило в блиндаже. Его нашли без сознания наемники и хотели добить, но привернутый на суворовский значок на внутреннем кармане алый суворовский погон увидел командир отряда наемников грузин, закончивший в Советском Союзе такое же суворовское училище, и сказал, что это офицер, и его взяли в плен. Через полгода Сухаря обменяли на двух сержантов из полка «Азов». Больше на войну он не вернулся. Про Мутного рассказал Кузов, он слышал одиночный взрыв гранаты на рассвете, посмертно Мутного наградили медалью «За отвагу», такой же, как была у Ивана Николаенкова. А тела так и не нашли, наверное, все же не пришло время.

Один день

Три года война была по телевизору, и какая-то не страшная. Война больше напоминала победные реляции и пересчет потерь врага в людях, самолетах, танках и всякой мелочи вроде бронированных машин и пикапов – сначала в десятках, потом в сотнях, тысячах и десятках тысяч. Он смотрел практически все выпуски, смотрел и впитывал в себя мужественность и героизм войны. С самого начала СВО он порывался пойти в военкомат. Ну как порывался? Рвался в душе, а потом находил важное дело и не шел. Потом на каком-то этапе он сам себя убедил, что у каждого на войне свое место. Конечно, его место было здесь – дома, в тылу. Важное место, которое, кроме него, никто не мог занять и исполнять его такие важные в военное время задачи.

Нет, нельзя сказать, что он уж совсем ничего не делал для войны. Он организовывал волонтеров, давал патриотический посыл молодежи. Со временем молодежь и волонтеры научились самоорганизовываться, а его патриотические посылы и речи примелькались и надоели. Плюс ему стало неуютно, потому что среди масс на всевозможных мероприятиях стали все чаще появляться мрачные мужики в форме. Мужики часто на костылях, с протезами, с настоящими, не общественными, орденами и медалями на груди. Мужики больше молчали в момент его красноречия, молчали, но очень обидно ухмылялись, когда он переходил к своим самым любимым и самым, как ему казалось, патриотичным темам, а общественные награды на его вздымающейся в патриотическом порыве груди начинали тонко по-соловьиному позвякивать. И в этот, можно сказать, оргазмический момент, он ловил такую снисходительную ухмылку от бородача в погонах. Его это раздражало и напрягало, но сказать что-либо он не мог, ведь они пришли с войны, хотя надо бы еще посмотреть, что они там на войне делали, думал он в свое оправдание.

На четвертый год в воздухе вдруг резко запахло миром. Нет, не на фронте, а здесь в тылу. Все вдруг заговорили о возможных переговорах и мирном окончании СВО. В СМИ все чаще стала проскакивать информация, что, вроде как, и цели, и задачи СВО почти выполнены, и скоро все закончится миром. Все громче трубили о наших победах, а по телевизору показывали президента и губернаторов в окружении вернувшихся с фронтов Героев. Где-то в этом строю, в золотых погонах и золоте наград, со скромным, но уверенным взглядом, видел он и себя.

Вопрос похода в военкомат и последующей отправки на фронт встал перед ним с новой силой. Теперь ему надо было успеть на фронт. Успеть, чтобы занять свое заслуженное место среди победителей. Нужно было отметиться на фронте до Победы, нужно было успеть, чтобы пользоваться такой важной для него все понимающей ухмылкой фронтовика, настоящего мужика, который все понимает и о войне, и о Родине, и о заплаченной им лично за это цене.

Занимаясь в том или ином виде повесткой СВО, он имел входы в высокие кабинеты тыловых многозвездных генералов и около военных чиновников. Пробежавшись по этим кабинетам, Паша в итоге получил вожделенную бумагу, предписывающую ему прибыть на очень серьезную, такую важную должность в одном из штабов воюющего соединения. Сборы были недолгими, как и сам поход в военкомат и отправка в действующую армию. Вот только по прибытии в часть произошел определенный сбой программы.

Усталый, с красными от недосыпа глазами, капитан с тремя нашивками за ранение на выцветшей до однотонности старой пиксельной куртке, взяв его документы, долго вертел их. Потом отложив в сторону отношение, мазнув по Павлу взглядом, вынес свой, совсем не профессиональный, как Павлу сразу стало понятно, вердикт.

– На восполнение потерь в роту закрепления N-ского батальона, – глядя прямо Павлу в глаза, отчеканил капитан.

– Ну как же? Какой батальон, там же отношение, подписанное генералом. Там же должность чертежника, я же карты отлично умею рисовать тушью. Я же срочную планшетистом служил, – робко промямлил новоиспеченный стрелок.

– Карты умеете рисовать – это отличный навык, но чтобы их лучше рисовать, нужно лично изучить театр военных действий. Желательно на животе. Я изучил Ваши документы. Вижу, что Вы очень замотивированный товарищ, не то, что эти все. Вот Вам и поручается восполнить некомплект и поднять моральный дух в роте, понесшей в последнее время серьезные потери, – без улыбки произнес капитан.

Паша понимал, что что-то не так. Над ним издеваются. Или нет? Лицо капитана не выражало никаких эмоций, он не усмехался и не ерничал. Он просто принял решение, отложил документы Павла в общую пачку и занялся другими документами, всячески делая вид, что вопрос с Павлом закрыт и не обсуждается.

Выйдя в коридор, Павел плюхнулся на замызганную лавку и сразу начал тискать свой новый старый кнопочный телефон. Он лихорадочно искал в нем телефон знакомого генерала, подписавшего его отношение. Но с ужасом осознал, что все телефоны, кроме номера матери и тетушки, вся его жизнь осталась в дорогом смартфоне, который вместе с основным его баулом должен улететь военным бортом из штаба округа в тот штаб, в котором он должен был служить по выданному отношению.

Наверху, на выходе из блиндажа, где располагался штаб полка восполнения потерь, толпились солдаты. Среди топтавшихся и сидевших в курилке под навесом из маскировочных сетей можно было сразу опознать новобранцев в ярком от краски, нестираном камуфляже и бывалых солдат, возвращавшихся из госпиталей. Форма выздоравливающих вроде тоже новая, но сидела на военных совсем по-другому. И взгляды были другие. Узнав вердикт ПНШ, то есть место куда их направляют, они уже осознавали, что их ждет. А большинство новобранцев это лишь предполагали. В курилке кто-то из бывалых травил военные байки, пользуясь вниманием новобранцев, играл в опцию «свободные уши».

Павел сел на лавку и закурил.

– Что же делать дальше? – носились в голове сумбурные мысли. А дальше был полигон. Две недели как один день: ранние подъемы, стрельба, передвижение на поле боя, гранатометание – все это в дождь и снег, с утра до отбоя. Эти две недели запомнились только вечной усталостью и сыростью промокших ботинок. Попыток связаться с кем-то солдаты не предпринимали – связи в районе полигона не было. Обучение было по программе «Восстановление навыков». Этих навыков у Павла как раз и не было, а все происходящее он воспринимал, как не удачный сон. Но все, как и сны, когда-то заканчивается. Закончилось и восстановление навыков.

На полигоне особо никто не сошелся друг с другом. Каких-то прямо открытых трешовых конфликтов не было. Так, искрили мужики между собой периодически, как бывает во всех мужских коллективах, – несколько самых молодых солдат сразу после срочки пытались бороться за место в «стае», потом поняли, что как таковой «стаи» нет, есть временный коллектив людей. На вечернем построении зачитали список из нескольких фамилий, где была и фамилия Павла. За время учебы он обзавелся позывным, поэтому то, что называют его, осознал не сразу. После списка офицер озвучил, что названные люди утром убывают в свои подразделения, за ними придет транспорт.

Утром те, кого назвали вечером, с вещами толкались под навесом курилки. Часов в 10 утра к ним, чавкая грязью, летящей с почти лысых шин, урча расхристанным дизелем, словно хрипатый туберкулезник, подъехал старый «Урал», обваренный по-фронтовому – рамами с решетками. Криво загнутый на одну сторону тяжелым ударом бампер, такая же неровная, от руки, без всякой эстетики, баллончиком намалеванная V на жеваной, как использованная фольга, двери. Из машины, даже не дав ей до конца остановиться, чертиком выскочил военный. Камуфлированная шапочка на лысой макушке, короткая, заляпанная со спины грязными каплями куртка и огромные, как валенки, резиновые сапоги из ПВХ с криво обрезанными ниже колен голенищами.

– Рота закрепления? – спросил мужик у курилки.

Все промолчали, обреченно или неоднозначно пожали плечами. Павел вспомнил слова капитана на распределении.

– Да, – громко ответил он за всех.

– Грузите вещи и сами грузитесь в машину. Документы заберу, и двинем войну воевать, – бросил мужик и поскользил по грязи вниз, в сторону штаба.

«Урал», гудя всеми своими редукторами и подшипниками, словно реактивный самолет, сначала пер по трассе пару часов, потом еще час, переваливаясь и скрипя рамой и раздолбанным кузовом, ревел по грунтовке вдоль поля, и, нырнув в лесопосадку, пшикнув тормозами, заглох. В обрушившейся на солдат тишине хлопнули двери.

– К машине! – раздался крик.

– Вылезаем, воины, с вещами.

Пассажиры похватали свои баулы и, придерживая их на борту, поплюхались в черную грязь.

– Ну что, пошли, распихаетесь, и с темнотой на позицию, – произнес на английский манер доставивший их мужик, в последствии оказавшийся начальником штаба батальона.

Прямо за щелкающей, остывающей мордой «Урала» начинались блиндажи полевого лагеря: огромные скворечники входов, торчащие из земли, и ступеньки, затоптанные грязью, ведущие под землю.

– Второй с краю ваш, – выдавил из себя мужик и похлюпал вглубь лагеря.

Взяв свои вещи, они потянулись ко входу в блиндаж.

– Вещи, что там есть, сложите у входа. Вряд ли кто-то уже вернется, – обернувшись, бросил мужик.

Они спустились в блиндаж. Под потолком горели лампы дневного света. Через открытую дверь доносился стук генератора, питавшего лагерь. Двухъярусные, сколоченные из досок нары, нетопленная буржуйка в углу. На нарах кое-где лежали нераспакованные баулы и рюкзаки.

– Давай еще раз знакомиться, – закинув свой рюкзак на нары, пробасил похожий на сказочного гнома коренастый солдат.

– Гном, – он усмехнулся, и все остальные заулыбались и начали называть свои позывные.

Здесь были Дуст, Муха, Шустрый, Паха, Матрос и он – Патриот. Командиром отделения у них оказался Гном.

Гном сразу взял на себя руководство. Двое метнулись за дровами, и скоро гудела трубой и розовела боками буржуйка. На ней урчал закипающий мятый чайник. Народ разбирал свои вещи, переодевался, тряс в проходах и на улице спальные мешки.

Патриот, сидя на нарах, смотрел на тоскливо стоящие у выхода чужие рюкзаки. В его голове билось повторами эхо: «Вряд ли, вряд ли, вряд ли. Кто-то еще вернется, кто-то еще вернется, вернется ли кто еще»?

Мужики занимались своими бытовыми делами, а он смотрел на рюкзаки, как на ушедший навсегда строй. Вещи теней. Вещи тех, кто не вернется. Он смотрел и понимал, что и его рюкзак запросто может встать в этот скорбный ряд зеленых, полупустых, грязных и никому не нужных рюкзаков.

Сборы были смазанными и бестолковыми. Вечером в блиндаж зашел их сопровождающий, коротко проинструктировал, что брать, а что не брать с собой. Бросил на нары несколько скомканных маскхалатов серого от грязи цвета и обозначил время выхода. Все бестолково закопошились, сотый раз перебирая и укладывая вещи и БК в рейдовые рюкзаки. В три часа пришел проводник, построил всех на улице, бегло пробежался по экипировке, поматерился, проинструктировал о порядке движения, и отделение выдвинулось. Так начался его день на войне.

Движение до позиций напоминало аттракцион «темная комната»: дистанция между бойцами – около 20 метров, угольно-черная южная ночь, влажный туман, серое пятно маскхалата впереди идущего бойца и причудливые тени избитых осколками деревьев, к которым прижималась группа. Периодически выплывали разорванные остовы сгоревшей техники, которые определялись сначала по запаху горелого металла и топлива со сладкой примесью горелого человеческого мяса. Редкое бряцание оружия и приглушенный матерок споткнувшихся или оступившихся. Шепот рации, отрывистые приглушенные команды.

– Стоп!

– Прижаться!

– Замерли!

– Продолжить движение!

Скоро рюкзак начал давить на плечи, а под бронежилетом определилась сауна. Шлем периодически сползал на глаза, на лбу выступил пот.

В одном проводнику известном месте они свернули в лесопосадку, пыхтя и отдуваясь, пересекли поле. Чвакая грязью и еле переставляя обляпанные землей ботинки, ввалились в очередную лесопосадку и потянулись меж деревьев и кустов. Спина впереди идущего исчезла, будто провалилась под землю. Пройдя еще несколько метров, он увидел спуск в траншею. Дошли.

В опорнике их ждали. Черные от копоти и грязи, провонявшие потом и дымом обросшие мужики, блестя в темноте белыми зубами, похлопывали прибывших по плечам, не изысканно шутили, стреляли сигареты и тут же исчезали под навесами, жадно затягиваясь горьким дымом.

– Кто старший? – громким шепотом обратился к прибывшим здоровый мужик с автоматом на груди.

– Я, Гном, – обозначил себя поднятой рукой.

– Возьми с собой пулеметчиков и пошли принимать оборону. Нам до света еще надо назад вернуться, – сказал командир сменяемых.

Проводник, привалившись к стене и сомкнув глаза, согласно кивнул.

– Да, давайте ускоренно. Спать хочу, – бросил в темноту проводник.

– Дуст, Матрос, оставьте здесь рюкзаки и со мной, – скомандовал Гном.

– Пусть все с собой берут. Сразу и заступят, – как знающий поправил местный командир.

Погремев снарягой, группа исчезла в темноте траншеи.

Оставшиеся молча сидели под навесом, куря в кулаки и пуская дым в пол.

– Как тут? – спросил, обращаясь к солдату из местных, Шустрый.

Боец поворочался и как бы нехотя бросил:

– Да по-разному: бывает, головы не высунуть, а бывает, как забудут, – тишина. Штурма впереди, чуть левее, они посадку держат и поле секут. На них часто выкатываются. И танк там ползает. Если их сшибут, то и здесь заварится. А по нам то арта отработает, то миномет, ну и дроны, куда без них. Потому по траншее не шляйтесь.

Патриот сидел, привалившись остывающей, потной спиной к стенке окопа, и слушал. Все это время фронт не молчал, он ворочался, подобно старику, мучающемуся от бессонницы. Кашлял редкими заполошными очередями крупняков, вдыхал далекими артиллерийскими выходами и вздыхал более близкими разрывами, плевал и присвистывал минометами. Фронт не грохотал, он беспокойно спал.

В черноте траншеи послышались приближающиеся бряцание и шаги – из темноты вынырнул местный командир, за ним – Гном.

– Ну все. Собираемся и потянули домой, – пробасил местный старший. Он аккуратно пихнул ногой задремавшего проводника. Тот дернулся на секунду, не понимающе моргал. Молча встал и двинулся на выход из опорника. Сменяемые бойцы потянулись за ним.

– Давайте, пацаны, удачи, – солдаты опять хлопали их по плечам и отводили взгляды. Они возвращаются в более-менее безопасное место, а им сидеть тут, возможно, воевать и погибать в этом забытом богом опорнике.

Последним двинулся командир.

– БК и продукты оставляем с запасом, натащили, еще когда хохла отсюда выбили. Смотри, главное правый фланг контролируй.

Слева штурма, тихо пройти им не дадут. Клювами не щелкайте, и все будет маракуйя, – инструктировал местный Гнома.

Он двигался напряженно, наверное, излишне медленно, хотя по нему было видно, что он держит марку бывалого солдата, командира. А по-настоящему ему очень хочется поскорее расстаться с опостылевшим, таким опасным местом, где свистят пули и осколки.

– Все, бывайте, пацаны. Удачи! – он пожал Гному руку, махнул приветственно рукой в темноту под навес, где кучковались пришедшие бойцы, и пропал в темноте.

Гном обернулся к ним.

– До утра в секретах у пулеметов дежурят Дуст и Матрос. Сейчас остальные распихиваются в блиндажах. Их тут два. Здесь остается дежурить Патриот, с рассветом смена, – выдал указания Гном, а остальные, заворочавшись, стали собирать брошенные вещи и выдвигаться по укрытиям.

Оставшись на посту, в сереющей темноте Патриот обнаружил оборудованное гнездо часового – небольшую норку, прикрытую сверху масксетями, замызганным защитным одеялом и ветками. В нише гнезда были аккуратно сложены гранаты с ввернутыми запалами, вскрытый цинк автоматных патронов и снаряженные магазины. Земляная ступенька прикрыта грязным, но сухим «поджопником». Пересев на ступеньку, Патриот слушал. Чем светлее становилось вокруг, тем сильнее оживал фронт. Он уже не дремал, он активно ворочался, просыпаясь и расправляя стальные плечи подразделений, готовящихся отдать сегодня новую дань смерти.

Бой левее загорелся неожиданно. На фоне просыпающегося фронта это сначала осталось для него незамеченным. В утреннем сером воздухе ухнула танковая пушка, треск разрыва, еще выстрел и следом вой тяжелой мины. Рев маневрирующего недалеко танка и еще выстрел орудия. Патриот встрепенулся, встал и вытянул шею в направлении перестрелки. Тяжелый гул, разрыв и тугая волна горячего воздуха рванула по траншее. Он упал на грязные доски пола, а сверху по навесу забарабанила вырванная разрывом земля. Из блиндажа под навес выскочили остальные.

– К бою! – крикнул метнувшийся в сторону секретов Гном.

– Паха, Шустрый со мной. Рации включить и слушать всем команды, – втроем они сквозанули по траншее.

Очередной разрыв бросил всех на землю, левее их позиции, там, где была позиция штурмовиков. Разгорался бой. Прошипев реактивной струей из деревьев вдоль посадки, рванула ракета ПТРК. Яркая точка трассера вспухла шаром разрыва где-то среди изломанных стволов деревьев. Позиции одна за одной порастали черными кустами разрывов.

Грязной перчаткой Патриот попытался продрать засыпанные землей глаза. Рация ожила, сквозь шорох помех голосом Гнома.

– Патриот, Муха, правый фланг ваш. Метнулись кабанчиком в правый навес с пулеметом. Смотреть за флагом, докладывать о любом изменении.

– Прием, как понял?

Патриот трясущимися пальцами дергал, срывая с крепления на бронике рацию. Сорвал, выжал тангету.

– Патриот – Гному, принял, понял, – каким-то писклявым от страха голосом прошелестел он в рацию.

Дернулся бежать, развернулся, схватил за лямку броника завалившегося в проход Муху и потащил его к указанному Гномом укреплению.

В разгорающемся бою левее уже слышались автоматные и пулеметные очереди. Вплетались дробный перестук автоматических пушек и рев дизелей БМП.

Вильнув по ходу сообщения, они ввалились в заглубленное ниже уровня траншеи пулеметное гнездо. Бросив обвисшего мешком, бестолково перебирающего ногами Муху на входе, Патриот рванул к узкой амбразуре под козырьком из скошенных бревен. Впереди в поле вздымались редкие и небольшие кусты разрывов, приближаясь к границе лесопосадки.

– Гном – Патриоту.

– Ответил.

– В точке. Обстрел. Вижу разрывы прямо 100.

– Патриот – Гному, принял, наблюдать.

Как только рация замолчала, он посмотрел на Муху, который закончил возиться, подобрал автомат и, усевшись на ящик, стирал с оружия грязь.

Пи-и-и, пи-и-и-и, пи-и-и-и-и: в укрытии объявился новый электронный звук. Патриот удивленно посмотрел на мигающую индикатором рацию. Перевел взгляд на Муху, тот удивленно смотрел на мигающий и пищащий на бронике дрон-детектор.

Время дернулось и замедлилось, растягивая секунды в тягучий кисель. Патриот, как в замедленной съемке, повернул голову в направлении амбразуры, где в поле продолжали вставать кусты минометных разрывов. Муха, бросив автомат, на четвереньках, трусливо озираясь на Патриота, пополз к выходу. Подобно сложенным крыльям жука сзади у Мухи трепыхался длинный, крутой «поджопник».

Воздух подернулся, зрение пошло пикселями сломанной матрицы, в мозгу родился и ширился, поглощая сознание, тонкий писк ультразвука. Вспышка, горячий удар и темнота.

Сознание возвращалось медленно, выдергивая человека из беспамятства сквозь боль. Прострелило болью левую руку. Оборвавшийся взрывом визг в голове перешел в нудящий звон. Уши будто ватой забиты. Открыв глаза и проморгавшись, он попытался сбросить с себя расщепленное сосновое бревно, липкое, истекающее смолой. Правая рука слушалась, не отзываясь болью, левая стреляла болью в плечо, сбитые в кровь пальцы со стесанной кожей сгибались до половины. Бревно нехотя сползло на пол. Проморгавшись, давя в себе тошноту и пытаясь силой остановить вращение мира, он осмотрелся. Дрон ударил не в амбразуру, прикрытую противодронным козырьком и затянутую сеткой, он ударил во вход. Там, среди щепок и бревен, лежал Муха. Нижняя часть лица, воротник куртки и бронежилета спереди были залиты, будто покрашены, как боевая маска индейца, черным. Или нет? Нет, не черным, красным. Красным… Руки раскинуты. Ноги? Ниже пояса Мухи не было. Глаза стеклянным взглядом, полным застывшего удивления, смотрели в обугленный потолок.

Патриота вырвало. Нет, не вырвало, а вывернуло, будто выжав кишки всем, что в нем было, прямо на бронежилет.

Звон в ушах отдалялся куда-то вглубь головы, и сквозь вату стали пробиваться звуки ревущего боя.

В мозгу, захлестывая волной, рождалась и накатывала, словно цунами, паника.

В амбразуру точно не вылезти – узкая. Вход завален. Встав на карачки, отодвинув половину Мухи, он начал рыть. Боль била поврежденную руку, пальцы не хотели сгибаться. Со стороны он походил на большую обиженную хозяином собаку. Скуля от боли и страха, мотая головой, чтобы скинуть набегающий со лба пот, он рыл. Пальцы ухватили что-то твердое, рванув, он выдернул ботинок с торчащей черной от крови и земли штаниной. Из черного обрубка торчала белая, обвитая размочаленными мышцами кость. Отрешенно глядя на ногу, он опять согнулся в приступах рвоты. Дернулся, отшвырнул ногу туда, где лежали останки Мухи, размазав по лицу тягучую слюну и желчь, продолжил копать. Он медленно подымался по насыпанной земле, расширяя нору и отбрасывая в сторону землю и предметы, какие-то вещи, ошметки разорванного Мухи, куски бревен, покореженный автомат, спальник. Что-то заскрипело, вся конструкция подалась вперед и рухнула. Человек, похожий на ком грязи, вывалился наружу вместе с землей и сломанными досками.

Свернувшись комком в позе эмбриона, прижав к животу колени в разорванных штанах, дыша на сбитые в кровь, скрюченные, замерзшие пальцы, солдат-человек лежал в грязи и смотрел в небо.

Ход сообщения был разбит и частично засыпан прямым попаданием, а в районе секретов ревели дизелями бронемашины. Окончательно проснувшись, отряхнувшись и настроившись на рабочий лад, ревел фронт.

Патриот безумным взглядом окинул пространство вокруг. Плохо соображая и абсолютно не вникая в происходящее, он схватил лежащий рядом мешок и пополз вперед, дальше от стрельбы и разрывов.

Он бежал, падал, полз, как насекомое, перебирая разбитыми руками. Нырял в грязь с головой, проваливался в ямы и воронки.

Он очнулся и стал более-менее соображать после падения, когда споткнулся о бревно. Скатился в канаву и замер, тяжело дыша. Подтянул к себе машинально схваченную в опорнике вещь. Тупо глядя на заляпанный грязью мешок, Патриот осознал, что все это время тащил за собой спальник. Дернув рукой, он отбросил мешок в сторону. Сил не хватило, и мешок лишь лениво откатился.

Сознание трясущимся от страха зверьком забилось куда-то в угол гудящей головы. Солнце, пробиваясь сквозь дымку облаков, монетным пятачком сидело чуть ниже середины неба. Тело, отряхнувшись от сковавшего его ужаса, откликалось болью и холодом промокшего насквозь обмундирования. Дыхание паром вырывалось из натруженных легких. Мысли несуразно метались под черепной коробкой. Вдруг в шум фронтовых звуков вплелся новый звук – звук работающих моторов дрона. Взгляд заметался по небу в поисках опасности и спасения. Червяком Паша пополз по дну канавы и залез под поваленное поперек ямы дерево. Уползая, он опять машинально вцепился в спальник, обнял его и, прижав к груди, забился под ствол. Затих, почти перестал дышать. Нудное жужжание дрона слышалось все сильнее. Из-за поворота канавы вылетела черная стрекоза. Зеленая морковка гранатометного выстрела грубо примотана скотчем, блестящие медью усы взрывателя, будто живые, шевелились. Единственный глаз камеры уперся в скрючившегося под бревном человека.

Они смотрели друг на друга – человек и его смерть, поблескивая стеклянным глазом камеры. А где-то далеко, глядя на все это через очки добавленной реальности, злобно ухмылялся солдат-оператор. Он дернул дрон вперед, солдат под бревном закрыл глаза и сжался. Дрон остановился, не долетая до цели. Поднялся и облетел бревно с другой стороны. Опять дернулся вперед. Человек под бревном опять закрыл глаза и сжался. Пар стал подниматься из штанов человека – он обмочился. Оператор далеко в блиндаже смеялся. Человек под бревном открыл глаза, по грязным щекам текли слезы. Дрон опять поднялся и перелетел на другую сторону бревна, опять дернулся, имитируя атаку. Человек смотрел в камеру отстраненным взглядом и улыбался.

– Все, крыша поехала, – подумал на русском языке оператор. Они все думали на русском, а говорили на другом, придуманном ими языке, говорили и сами не понимали себя, потому что думали они все на русском.

Оператор криво ухмыльнулся и двинул ручку пульта управления вперед, дрон двинулся к цели. В последнюю секунду человек под бревном дернулся и выбросил вперед руки. В камеру вылетел какой-то скомканный грязный мешок, серая пелена, связь прервалась, дрон сработал. Оператор снял очки будучи уверенным в поражении цели.

Когда дрон наклонил нос, Патриот почувствовал, что это уже не игра. В последний момент он швырнул в дрон зажатый в руках спальник и, оттолкнувшись от бревна, отпрыгнул в сторону. БЧ сработала в двух метрах от него. Взрыв, вспышка, и боль снова лишила его сознания. В себя он пришел опять от боли. Болело все, перед глазами плавали радужные круги, и темнота опускалась на землю, как туман. Поворочавшись в канаве и наугад определив направление, он пополз. Кисти не слушались, ладоней он не чувствовал. Полз на локтях и коленях. Он полз и слышал, как засыпал, ворочаясь, фронт. Сознание в его теле плескалось, как вода в почти пустой бутылке, билось о стенки черепа и иногда пропадало. Очнувшись, он снова полз в ту сторону, где была тишина, туда, в темноту, где тихо и тепло, туда, где дом.

Иногда ему казалось, что кто-то проходит мимо, и чудились даже разговоры проходящих. Но отличить их без сознания от множества лежащих тут и там трупов было невозможно. Очнувшись в очередной раз, он понял, что давно не чувствует не только поврежденных и обмороженных рук, но и ступней ног в промерзших мокрых ботинках. Встав на четвереньки, он пополз, задвигав локтями.

На дорогу он выполз, когда опять посерело небо, выполз и отключился, проведя на фронте ровно один день. Ему повезло: возвращавшаяся группа эвакуации увидела, что тело на дороге парит. Придя в себя, он увидел раскачивающееся в такт шагам небо над головой и солдатскую спину в грязном бронежилете с шевроном ехидно улыбающегося смайлика под эвакуационной петлей. Он улыбался смайлику, а смайлик улыбался ему. Патриот думал о тишине, небе, смеющемся смайлике и совсем не думал о медалях и орденах, о теплом месте в правительстве. Он вообще ни о чем, кроме неба и тепла, не думал.

Кисти ему отняли в госпитале. Отбитые взрывом дрона пальцы и ладони обморозились, и началась гангрена. Пробыв ровно день на фронте, он был демобилизован и вернулся домой. Но на собрания ветеранов парка не ходит, осваивает протезы. Он часто вспоминает своих однополчан, но никогда не узнает, что Матроса разорвало в клочки прямым попаданием танкового снаряда в амбразуру пулеметного дзота. Гном и Дуст долго умирали, засыпанные в обвалившемся под гусеницами танка блиндаже, похоронившего их. Обнявшись, они долго лежали, согревая друг друга дыханием, и первым умер Дуст. Шустрый и Паха успели прибиться к отступающему с боем мимо их позиций штурмовому взводу и вместе с ними через несколько дней отбивали оставленное и пошли дальше. А никому уже не нужный опорник с погребенными под землей Матросом, Дустом, Гномом и Мухой остался в стороне большого наступления и ждет своего часа.

Их рюкзаки в блиндаже пункта временного размещения батальона также сначала поставили у выхода, где они грустным напоминанием провожали пополнение, потом они, как и все остальные, перекочевали в блиндаж к старшине, где все нужное из них достали и выдали нерадивым солдатам, которые что-то забыли или потеряли. Личные вещи: фотографии, письма, ежедневники – сгорели в буржуйке. Старшина, кадровый прапорщик, устал рвать себе сердце, изыскивая в этих вещах адреса и рассылая по домам, он тоже стал беречь свои нервы. Война пожирает не только мертвых, она еще чаще убивает души.

Плацдарм

Ночью вышли к реке. До этого весь день клеили притащенную группой эвакуации резиновую лодку. Мелкие дырки от осколков надо было найти на бортах среди черных на резине разводов крови, ила и грязи, смешанных в футуристические картины. Сейчас Ромб и Жулик, стараясь не шуметь, подключив насос к аккумуляторам, обмотав его для снижения звука тряпками, качали лодку в зарослях ивняка, не подходя к берегу.

Остальные – Ворон, Кеша и Грек, крадучись и прислушиваясь к небу, укрывшись теплоизолирующими накидками, спустились к реке. Место схода в воду выбирали с дрона. Место, где спускались раньше, примелькалось. Решили спуститься ниже, ближе к позициям «хохлов». Логика простая – может, враг подумает, что новая точка будет выше, и станет бить дроном дальше. Хотя в этой войне подобные хитрости редко прокатывали. Они же тоже русские, пусть и хотят русское в себе вытравить и забыть. Но думают, хитрят и пытаются вскрывать хитрости, пользуясь той же логикой, что и мы, непредсказуемой русской логикой.

Аккуратно перекусив заготовленным заранее секатором кусты, подрезали камыш, чтобы удобнее было спустить лодку, и покололи прибрежный лед, намерзающий за ночь на берега. Ворон, залезший в самую гущу камыша, вдруг дернулся и отпрянул, пошатнувшись.

– О, бля…

– Черт. Напугал.

– Что там? – звенящим, напряженным шепотом спросил Грек.

– Да, двухсотый тут, тело прибило, и в лед вмерзло. Свежий вроде, не воняет еще и не раздуло, – ответил Ворон.

– Наш или немец? – шипел Грек.

– А я знаю? Сам посмотри. Не в пикселе точно. А комок намок, не разобрать в темноте. Вмерз он в лед, с утра, наверное, лежит.

– Так, может, это с нашей лодки пассажир?

– Не наша, ниже по течению нарвалась, тех должно вниз снести.

Грек тихо прошелестел камышами и заглянул из-за плеча Ворона. Окруженная ледяным панцирем, покрытая блестящей ледяной коркой, в воде бугрилась человеческая спина. Белая полоса шеи на черном фоне воды давала возможность опознать очертания головы, покрытой сосульками обледеневших волос. Руки, вытянутые вперед с белеющими, вмерзшими в лед пальцами, будто солдат нырнул и плывет, направляя себя руками. Вот только плыть ему некуда было. Все – уперся в берег. И жизнь в берег местного Стикса уперлась.

– Надо бы сообщить координаты, может, наш, – Ворон подумал, что такая находка в начале задания – такой себе знак. Потом он отшвырнул эту мысль и вспомнил, мимо скольких трупов они прошли по земле, выдвигаясь к реке по суше.

– И кому сообщать? Место палить? Вернемся, доложим или с плацдарма маякнем, – ответил Грек.

– Самим бы через час другой также не дрейфовать тут же, вмерзшими во льдах, как Челюскин, – Грек типа пошутил и усмехнулся.

– Челюскин, это кто? Из какой роты? – Ворон не блистал интеллектом и знанием истории. Сирота, выросший в детском доме, он с трудом, неглубоко погружаясь, закончил 9 классов и «путягу», до СВО работал механиком в гараже какого-то мелкого предприятия в солнечном Забайкалье.

– Челюскин – это ледокол. Тьфу, это человек, в честь которого назвали ледокол, который вмерз на Севере в лес, – провел ликбез Грек.

Ворон поднял на него удивленный взгляд, явно переваривая обилие спутанной информации.

– Проехали. По двухсотому доложим с плацдарма, когда, если, тьфу-тьфу- тьфу, переправимся, – Грек оборвал явно планировавшийся ворох вопросов Ворона.

– Топчи проход. Ща лодку потянем. И аккуратно, водой не плюхай. Слышишь, как на плацдарме оживились. Бьют и вдоль реки, и поперек, тоже думают: подвоз и пополнение будут. Надо потиху проскочить. Еще парни с протоки пойдут. Кто-то да дойдет, – настроение как-то сразу и подсдулось.

Лодку вынесли, аккуратно опустили в черную ледяную воду. Начали грузить рюкзаки. Весла в уключины не вставляли. Ромб и Жулик держали их в руках, закинув автоматы за спину. Ворон и Кеша растянули над лодкой изолирующее покрывало и держали его. Грек взял на изготовку старое охотничье ружье – так себе защита, но хоть что-то. Вся эта земноводная черепаха, тихо плеская водой о борта и весла, медленно поползла из камыша и, прижимаясь к своему, пока еще, берегу, двинулась по течению к месту высадки.

Медленно и максимально тихо это касалось только резиновой лодки и ее пассажиров. Все остальное вокруг совсем не напоминало мифическую тихую реку Стикс, хотя смерть здесь была повсюду. Сама по себе смерть вовсе не была погружена в кладбищенскую тишину, впрочем, как и все вокруг. На том берегу лихо гремела война: ревели залпы чьих-то «Градов», окрашивая горизонт яркими огненными всполохами. Расцветали в темноте огненные тюльпаны на концах орудийных стволов, минометы плевали в небо минами – все это катилось и перемещалось по фронту, пряталось, меняло позиции и стреляло. А где-то все это начиненное смертью железо бухалось в землю, поднимая из нее черные цветы разрывов, вырывая, круша человеческую плоть и обагряя мерзлую землю горячей кровью. По реке тихо плыла большая резиновая лодка со свежими неровными заплатами, а в ней, как дети от страшного сна в темноте, укрывшиеся с головой одеялом, тихо сидели пятеро солдат.

Лодка кралась вдоль прибрежных кустов, изредка озаряемая отсветами вспышек. Вода не вскипала осколками и пулями, но иногда то тут, то там раздавались всплески, и солдаты зябко поводили плечами под бронежилетами. Темными, неровными пятнами над равниной глади реки мимо проплывали неопознаваемые предметы – может, тела погибших или их вещи, может, пробитые осколками и пулями остатки резиновых лодок, а может, просто какой-то мусор военной реки. Каждый всплеск долетевшего до реки шального осколка или пули вызывал у плывущих мысль о том, что этот осколок только по Божьему промыслу не выбрал путь в твое тело, не раскроил тебе череп, не рванул зазубренным краем сонную артерию, не перебил кость, заставляя захлебываться собственной кровью, орать от боли, глядя на белые обломки кости и быстро умирать в черной воде, вывалившись за борт.

Плацдарм впереди был хорошо подсвечен и обозначен звуками непрекращающегося даже в ночи боя.

Экипажу лодки нужно было, не доходя нескольких сот метров от основного плацдарма, пристать, выйти на берег, пересидеть в прибрежных кустах световой день и «по-серому» присоединиться к своим в наспех выгрызенных у врага укреплениях, усилить гарнизон плацдарма. А пока каждый в утлой лодчонке думал о своем, ценя предоставленные минуты относительного спокойствия.

Ориентир – скошенный снарядом по высоте метра четыре над землей ствол одинокой сосны на склоне обрывистого противоположного берега отчетливо белел в темноте расщепленной макушкой. Лодка, повинуясь движениям гребцов, развернулась поперек течения, замерла, будто перед прыжком. Каждый из бойцов понимал, что через несколько секунд их поглотит совсем другая реальность. В этой реальности не будет места для философии, рассуждений, медленных теплых мыслей о доме, да и вообще ни для чего, кроме войны, места не будет, а может, и для тебя не будет места на земле.

Весла вонзились в черную воду и, расписывая ее белыми водоворотами пены, лодка рванула к противоположному берегу под углом 90 градусов поперек течения. Инстинктивно весь экипаж пригнулся, скорчившись к бортам, будто эти резиновые, наполненные ночным воздухом, стенки могли защитить их от горящей стали. Видимо, увидев их рывок в сотне метров выше по течению, с опозданием в несколько секунд рванула еще одна такая же неказистая земноводная черепаха. Гонка со смертью? Нет, это побег от собственного страха, портал, переносящий тебя из зыбкого, но мирного состояния в состояние войны и смерти. Эти секунды, подключая нейроны мозга, разгоняя до адских скоростей атомы и молекулы человеческого тела, переводят человека из состояния человека в состояние солдата.

Лодка, набрав скорость, с грацией ломящегося через кусты медведя, поднятого из берлоги, вломилась в камыши. Ворон отбросил в сторону покрывало, остальные начали выкидывать из лодки рюкзаки и оружие. Возможно, начиненный взрывчаткой дрон висел над берегом в дежурном режиме. Может, он пролетал мимо и заинтересовался жирной целью в виде десантной лодки с экипажем, а может, шел за ними от самого места их старта и решил ударить на высадке. Кто теперь разберет и кому это важно? Но он ударил. Ударил в тот момент, когда Кеша, скомкав покрывало, мешающее сбору имущества, бросил его дальше в сторону реки. Может, то, что смерть ожила на мгновение раньше, отработав на одеяло, в которое впились усы детонатора, и дало шанс выжить? Смерть ожила? Парадокс? Философия. Философия всех созданных человеком машин для убийства себе подобных. Смерть спит в заточении патрона, снаряда, мины, и человек, нажимая на спуск, дергая шнур орудия, наступая на мину, будит ее и отпускает в ее страшный, разящий танец. Нажимая на спусковой крючок, человек делает это осознанно, выпуская и направляя смерть в другого, наступая на мину, человек будит смерть, становясь ее добычей и жертвой.

Смерть пробудилась яркой вспышкой, рыгнула, отряхиваясь раскаленными обрезками металла, вкрапленного во взрывчатое вещество, проревела грохотом взрыва и через мгновение, эхом хохоча в темноте, унеслась куда-то в вечность, прихватив с собой такие разные, но уже безликие человеческие души.

Грек вышел из лодки первым, принимал и оттаскивал на сухое груз, был дальше всех от точки подрыва дрона. Взрывной волной его подняло и швырнуло в воду, смятый плотный камыш смягчил удар, а крупный обломок корпуса дрона, ударивший в шлем, милостиво погасил сознание, укрыв от боли обожженного лица и посеченных мелкими осколками ладоней. Сознание к контуженным приходит не резко вдруг, не так как потерявшим сознание от боли. Сознание после контузии медленно подключается, как сгоревший телевизор, который ремонтирует ученик ПТУ во время практики. Включается сломанный звук, пронзая мозг или звоном, или свистом, или гудением рождающимся, как кажется, в самых недрах мозга. В глубокой темноте, со сбоями, туманом, серой пеленой подключается изображение, и самым последним, медленно и болезненно подключается процессор мозга. Мозг долго не желает принимать и осознавать окружающую действительность, борется с нехваткой информации, поступающей от глаз и органов слуха со сбоями.

Грек застонал, приоткрыв глаза, – тело, осознав, ударило холодом. Он лежал в воде прямо у намерзшей льдом береговой кромки. Холод дополнила тупая боль ушибленного тела, которая перемежалась с острой болью от обожженного лица и кровоточащих кистей и предплечий. Ползком, замешивая под себя ломающийся тонкий лед, грязь и воду, он выполз на берег и опустил голову в воняющую илом грязь. Перевернулся и увидел над собой начинающее сереть рассветом ночное небо с гаснущими утренними звездами. Повернув голову, в нескольких метрах опознал разметанную взрывом кучу рюкзаков, торчащий из воды ствол пулемета Ворона и спущенную лепешкой лодку, покрытую шагреневой кожей оплавленной резины. Из ила у берега, будто взывая о помощи, торчала покрытая копотью человеческая рука с закопченными черными пальцами. Он лежал не в силах пошевелиться, автомат за спиной давил на плиту бронежилета. С другой стороны спущенной лодки раздался шорох – кто-то завозился, и следом – хлопок разрыва. Осколки взвизгнули у Грека над головой, на лицо брызнуло холодной грязью. Второй хлопок – и опять визг осколков, и холод грязевых шлепков на лице. Четкое осознание в голове.

– Кого-то добили из раненых. Я следующий.

Щурясь, не открывая полностью глаз, он стал всматриваться в небо, желая увидеть там дрон, несущий смерть.

Измученный мозг, почуяв гибель, анализировал.

– Взрыва два. Со сброса. Вряд ли есть еще. Пока не перезарядился или не прилетел новый, надо укрыться. А вдруг новый здесь же, висит рядом и ждет. Меня не видел, потому что я дрейфовал в холодной воде. Нет, сейчас темно, два с теплаками в одном месте даже для хохлов сильно жирно.

Со стоном он поднялся, как ему показалось, рванул. Стонало все тело. Напрягая мышцы, побежал. В небе дрон повернулся. Далеко от берега в очках оператора белый подсвеченный тепловой сигнатурой силуэт, качаясь и спотыкаясь, брел к береговому обрыву. Сбросы дрона были пусты, и оператор, разочаровано хмыкнув, повел дрон на перезарядку.

Небо все быстрее серело, превращая ночь в утро. Ползком, выбравшись на высокий берег, Грек обернулся и посмотрел вниз. Опаленные вяло дымящиеся камыши. Черная неровная клякса протопленной лодки. Сломанной куклой человеческая фигура в ней. Две точки маленьких черных воронок на кромке берега и яркие пятна алой крови вокруг бесформенного комка кровавой грязи, бывшего несколько минут назад живым человеком.

Грек отвернулся и пошел вперед. Пригнувшись, он двигался среди кустов, переваливался через валяющиеся тут и там стволы деревьев. Когда силы иссякали, вставал на четвереньки и жадно ел грязный, ноздреватый снег. В это время рассвело. Пасмурное низкое небо серым потолком заводского цеха нависло над землей. Сменив в небе дорогие ночные машины, воздух принял в себя дневных глаз. Зум приблизил на экран монитора картинку, где среди разбросанных обломков деревьев и присыпанных снегом бугорков трупов копошилась живая человеческая фигура в грязном, мокром камуфляже с измызганным илом автоматом за спиной.

Несколько вопросов в рацию на корявом языке окраины. Ответ на этом же языке. Цифры координат полетели на дежурную батарею.

Первый разрыв он пропустил, наслаждаясь горьким, но прохладным снегом. Тело толкнуло взрывной волной, на спину осыпались мелкие комочки земли. Подняв взгляд, он увидел впереди слева оседающий дым разрыва.

– Минометы, польки, – прошипел Грек в слух.

Следующий разрыв встал левее ближе и сыпанул осколками по бревну, за которое он успел закатиться.

Рывок вперед, к старой канаве, высохшему руслу ручья – они видели его с дрона, изучая район вечером перед высадкой. Он знал, что предыдущие группы рыли в ней норы, готовясь к движению на украинский опорник. Разрывы сыпанули парами один за одним, пытаясь накрыть цель. А в экране монитора, далекого запрятанного в подвале, глубоко и достаточно далеко от фронта человек по-собачьи руками рыл землю, выкидывая комья грязной земли за себя. Рыл, тыкался головой в шлеме в нору и снова рыл, судорожно пытаясь укрыться от приближающейся к нему смерти. Замерзший, контуженный, трясущий по-собачьи головой человек не осознавал, что влезть в нору ему мешает упирающийся стволом в землю висящий за спиной автомат. У мониторов столпились люди в чистом иностранном камуфляже, с красивыми шевронами и разноцветными орденскими планками. В прямом эфире, давая веселые комментарии люди смотрели, как человек спасается от смерти, а смерть приближается к нему, ведомая передаваемыми ими цифрами.

Философия – надавить на спусковой крючок, вонзить нож, глядя врагу в глаза или же хотя бы в его лицо, понимая, что он может ответить тем же, стать ангелом смерти на поле боя. Прошли те времена или почти прошли. Теперь смерть, как ведомая на поводке собака, управляется из теплых бункеров, а там, на другом конце цифровых алгоритмов, совсем не страшный, а даже по-скоморошьи смешной, бьется в конвульсиях, спасая себя, человек.

Прокусив до боли губу, срывая в кровь ногти, судорожно дыша охрипшими легкими, рыл землю и не понимал, почему он не может ворваться в такую теплую, спасительную, влажную, затхлую темноту земляной норы. И только когда продавленный висящим за спиной автоматом, кусок земляного свода обвалился, он влетел в черную земляную дыру. Ввалился, червем ринулся вперед до упора. Забился, как мышь, в удушливую яму, затих, размазывая по лицу слезы то ли радости спасения, то ли злости. Осознав причину, он завыл.

По-звериному, тихо поскуливая, выл от боли, обиды и страха. Выл, и это было не стыдно.

А на командном пункте увидели, как человек исчез в скате ямы, обвалив за собой ход, и дали отбой на батарею, тут же прекратившую огонь и не расходуя дальше боеприпасы. Греку еще раз за этот день повезло. Дрон, следивший за его судьбой, улетел на перезарядку, и над землей плотной пеленой повис весенний дождь, стеной укрыв поле боя. Координаты его норы легли точкой на электронные карты с пометкой «укрытие, 1 чел.», а когда распогодилось, нашлись дела и цели пожирнее одиночного солдата, который, скорее всего, умер в своей норе от обморожения.

Но он не умер.

После того как он влез в нору, потревоженный склон сполз, присыпав выход – не наглухо запечатал, а присыпал, оставив щель. Полумесяц серого цвета позволял определять время суток и давал доступ прогорклому, пахнущему сгоревшей взрывчаткой и тленом воздуху попадать в сырую нору. Придя в себя, Грек понял, что из массы негативных чувств, передающихся от его тела, самым сильным стал холод. Его трясло от адреналинового отката и холода, зубы стучали друг о друга с такой силой, что ему казалось, от них отлетают куски и зубы трескаются. А на них просто скрипел песок набивший рот.

– Надо согреться или сдохну, – сам себе в голос сказал Грек.

Голос хриплый, какой-то каркающий, с физическим скрежетом вылетал из шершавого горла.

Сильно хотелось пить.

Он заворочался в норе. Отстегнул карабин и сбросил сковывающий движения автомат. Осмотрел нору. В темном тупике горкой высились какие-то вещи, оставленные предыдущим хозяином норы: вскрытая упаковка отсыревших галет, пустые пачки из-под каши и паштета, прикрытая вскрытой крышкой банка из-под тушенки, по весу имеющая в себе часть содержимого, и главная находка – горелка для подогрева пищи из сухпайка и три целые, запечатанные таблетки сухого спирта.

Установив жестяную горелку, трясущимися руками он зажег таблетку сухого спирта, вложил ее в держатель и замер, глядя на разгорающийся голубой огонь. Обнял ладонями горящий огонек. Онемевшие избитые руки, почувствовав тепло, отозвались тупой ноющей болью, на черном покрытом щетиной лице лихорадочно блестели глаза, отражая трепещущий огонек. Пар от дыхания распадался на молекулы, у огня – избитые ладони. Согреваясь, пар или он замер, загипнотизированный огнем и рухнувшей на него после всего пережитого безопасностью, просто и неумело молился.

– Отче наш, спасибо Тебе, Господи. Прости меня и сохрани и дальше от смерти и мук. – Сейчас, увидев пламя, он почувствовал адский голод. Снова подобрав чью-то недоеденную банку тушенки и сковырнув уже сгибающимися пальцами крышку, он поставил банку на держатель. Через несколько секунд в нагревшейся банке зашипело и заворчало, наполнив нору запахом дома, горячей еды и уютом. В кармане мокрой, парящей куртки он нашел нож-складишок с маленькой раскладной ложкой. Скрипя попавшей в банку землей, стал жадно хватать горячие куски мяса и черпать бульон. Вылизав банку до дна, Грек боком привалился к стенке и задремал. Один раз он очнулся, вывалившись из тревожной дремы, дождался, пока догорит синим цветом таблетка, установил прямо на нее новую и опять провалился в забытье.

Окончательно он проснулся от холода. Таблетка горючего давно прогорела и потухла. Тело онемело от неподвижности и холода. В полузасыпанном входе было видно, как темнеет небо. Дождь прекратился, и в нору затягивало клочья опускающегося тумана. Отбросив землю, Грек нащупал и подтянул к себе автомат. Онемевшее тело слушалось плохо. Распихав ногами землю, солдат вывалился на улицу. Туман плотно затянул берег и влажным облаком заполнил канаву. Лучшей погоды и времени для движения не найти. Сориентировавшись, он побрел по канаве в сторону опорника. Ориентироваться было несложно: в той стороне даже в тумане изредка были слышны разрывы снарядов – били по ранее выявленным целям. Канава виляла, но пока шла в нужном направлении. Военный мусор устилал дно: разорванные упаковки пайков, вскрытые патронные цинки с рассыпавшимися патронами, гранаты «лимонки» без запалов, а чуть дальше – пара штук и с запалами. Нагнувшись, он поднял и забросил за спину найденную у чьей-то норы снаряженную трубу РПО. Идти стало тяжелее, но Грек двигался на автомате.

К опорнику вышел уже почти в темноте. Метров 300 полз по полю, останавливаясь и жуя снег.

Обнаружил его наблюдатель у пулемета с тепловизором. Опознались по определенному еще при отправке паролю. Грек, теряя последние силы, ссыпался в нору наблюдателя. Пулеметчик, молодой парень, видимо из срочников, заключивших контракт, придурковато улыбался, блестя зубами на черном от грязи, как у шахтера в забое, лице.

– Здоров! Ты сегодняшний или вчерашний? – спросил парень.

– Наверное, вчерашний, – Грек говорил, прикрыв от усталости глаза.

– Ваших вчерашних уже двое приползло, оба 300-е. Сегодняшних уже 10, все заряженные. Ничего не потеряли. Ты вот тоже молодец, «Шмеля» не бросил и автомат, – не унимался говорливый паренек.

– Это не мой. Нашел в яме. Забрал. Дефицит.

– Тут все дефицит, кроме смерти, – философски рассудил часовой. – Ты иди, там под навесом вход в блиндаж, там какой-то отопитель на соляре стоит, его для ваших, кто искупался, держат. А под утро вас командир распределит. Может, еще кто приползет, – участливо объяснил часовой.

Грек оставил у парня РПО и поплелся, куда сказано. Ввалившись в блиндаж, почувствовав спертое запахами пота, крови, пороха тепло, он просто сполз в угол и, не отвечая на вопросы новых сослуживцев, заснул.

Какой-то боец помоложе попытался возмутиться, но из темного угла вышел мужик постарше, посмотрел на порванную во многих местах, кое-где со следами крови, форму, черные круги под глазами и опухшее, подмороженное лицо, на руки с сорванными ногтями, корками запекшейся вперемешку с землей крови, одернул молодого.

– Пусть спит. Они вчера высаживались – сутки на морозе мокрый где-то ныкался. Их всего-то лодки три до берега дошло, и, походу, всего трое выжили, а целый этот один остался. Не лезь, командир придет и разберется, – пробурчал старший.

Командира они не дождались. Часа через три начался минометный обстрел, а потом рванули заполошная стрельба и гранатные разрывы. Противник, прикрываясь ночью и туманом, подкрался на бросок гранаты и завязал бой. Грек подорвался, когда последний из выбегающих солдат пнул его ногой. Выскочил в серую муть, не зная, куда бежать, рванул в сторону одного известного ему поста.

Парень-пулеметчик садил в темноту длинными очередями, даже не глядя в тепловой прицел, установленный на пулемете. Грек подошел и аккуратно сжал плечо парня. Громко и уверенно сказал, наклонившись к уху:

– Стой! Все! Хватит!

Оторвал его от пулемета. Аккуратно усадил на ящик и сам, включив тепловизор, осмотрел окрестности. Живых солдат противника видно не было. Бой и стрельба укатились на правый фланг.

– Позывной твой как? – Спросил он возвращающегося в реальность парня.

– Спутник, – уже осознанно ответил парень, – я из поселка Спутник, срочную там служил, потом сюда.

Они так и работали в паре, отражая в течение нескольких дней яростные накаты пехоты и брони противника. Несколько дней над ними висел туман, и, пользуясь отсутствием корректируемого артогня и поддержки авиации, пехота и броня валила густо. Командира они мельком видели один раз, когда разбило крупнокалиберный «Утес», и он нарезал им новый сектор. Первым номером стал Грек, как более взрослый и опытный. Спутник отрабатывал вторым.

На второй день боя, куря в кулак и глядя пустыми глазами в стену окопа, Грек осознал, что предплечье криво перевязано грязным бинтом, и почувствовал боль. Это было первое серьезное ранение. После боя их насчитали четыре.

После боя наступило для них как-то сразу и неожиданно. Однажды утром вышло солнце, и наступила тишина. Где-то дальше и правее грохотали орудия, над опорником пролетали, возвращаясь от цели, штурмовики и вертолеты, а они сидели на дне окопа и молча курили. Пулемет давно выбросили: осколок попал в лентоприемник, разбив его и сделав стрельбу невозможной.

Найденный в яме РПО Грек выпустил по нагло выскочившей прямо к обрезу траншеи БМП. Она до сих пор светила разорванным бортом и воняла головешками обугленных тел экипажа, разбросанными вокруг. Когда эти тела еще были живыми и метались огненными факелами вокруг машины, орали они и не по-русски, и не по-украински.

Эвакуация тоже прошла буднично. Приказ – вечером выдвинуться к реке. Сменять их никто не пришел. Войска, прорвавшись в другом месте под прикрытием непогоды, ушли далеко вперед, и они оказались в глубоком тылу. Грек не знал, сколько их было всего в момент начала боя, но к реке их вышло 20 человек. Ему помогал идти Спутник, кто-то еще кого-то нес, кто-то ковылял сам. Целым из всех был только Спутник. Проходя мимо канавы, где он провел день, Грек увидел развороченную влетевшим дроном дыру в скате. Все-таки не пожалели они дрона. На берегу уже работала эвакуационная команда, собиравшая двухсотых. Когда их грузили в лодки, машинально взглядом Грек зацепился за поднятую в небо и застывшую в этом положении человеческую руку. Только в санитарной машине он вспомнил, что видел эту руку, торчащей из воды, у их потопленной лодки, это был кто-то из их экипажа. Сомкнув глаза и проваливаясь в сон, Грек прощался со всеми, с кем свела его здесь военная судьба. По совокупности полученных ранений решением ВВК Грек был признан не годным к военной службе, и на фронт его тело больше не вернулось, а душа так и не вернулась из черной земляной норы на берегу красивой русской реки.

Медаль

Колонна грузовиков апокалипсиса втягивалась в лес. Обваренные почти вкруг решетками, обвешанные цепями и сетями «Уралы», поднимая столбы пыли, один за одним исчезали под кронами деревьев. Ревя дизелями и посвистывая воздухом тормозов, грузовики остановились в лесу, прижавшись к стволам деревьев. Рота, отстрадав свое на ЛБС, прибыла в район восстановления боеспособности. Из кузовов без команд и криков прыгали на землю солдаты. К месту выгрузки начал стягиваться народ из лагеря. Новички, недавно прибывшие с обучения, насторожено смотрели на прибывших. И у каждого во взгляде был вопрос:

– Как они меня примут? Как получиться выстроить отношения со всеми этими людьми?

Возвратившиеся из госпиталей и после лечения ранее раненные солдаты вели себя более активно и смело. Искали среди прибывших своих земляков и товарищей. Найдя, обнимались, хлопали по плечам, выбивая из пропотевшей, прожженной формы облака серой пыли. Вернулись, к сожалению, далеко не все. Новички слушали перекличку разговоров, и взгляды их настораживали.

– О, Моряк, а где Пихта, Юрчик, Облом?

– Пихта – двести. А Юрчик – триста по тяжелой, ногу или оторвало, или кости переломало. В строй встанет не раньше, чем через полгода. Облом – по легкой, днями вернется.

– Петрович, а наш сарай еще наш? В него гнездиться?

Голоса наполняли лагерь, но они различались и по громкости, и по тональности. Встречающие говорили весело и звонко, стараясь обратить на себя внимание оппонента. Прибывшие же говорили полушипя, шепотом. Прибывшие двигались резко, инстинктивно пригибались, вжимали головы в плечи, жались к деревьям, пытались держаться подальше от людских групп, часто и опасливо смотрели на небо. В ходе разгрузки чаще остальных звучал позывной «Петрович».

– Петрович, ящики где скидываем?

– Петрович, а может чай оставшийся пацанам раздать?

– Петрович, где тут вода?

Петрович – немолодой, за 50, коренастый мужик с грубым, будто выветренным годами из камня диких северных скал, лицом в выцветшем на солнце почти до белизны камуфляже стоял у первой машины и руководил разгрузкой. Каска, бронежилет и все остальное снаряжение на нем смотрелось очень лаконично и правильно. В то же время было видно, что носит он это не для красоты и селфи, а живет во всем одетом, как в своей коже. При некоторых допущениях его можно было бы назвать брутальным, только вот это была не брутальность. Петрович выглядел и был мужественным. Мужественным не плакатно, кричаще, а выглядел он так, как должен выглядеть мужик на войне.

– Петрович, БК куда разгружать?

Каждый обращенный к нему вопрос несуетливо, без криков и матершины получал короткий продуманный ответ.

– БК – в машинах. Как люди выгрузятся, машины на склад РА В.

– От блиндажа два человека через 15 минут с тарой за водой.

– Чай и все остальное из пайки в контейнер через 30 минут сдать.

Как говорил один из персонажей знаменитой Федорчуковской картины «9 рота», «монументальный мужик». С одним отличием от персонажа кино – Петрович не был командиром и не был офицером. Старшина Борисов Алексей Петрович эту войну, как и прежние свои войны, воевал в должности старшины штурмовой роты.

В большом блиндаже, напоминающем барак под землей, уже суетились, наводя порядок, ветераны роты. Убывшая на ЛБС и сменившая их рота, уходя, оставила за собой ну не разруху, а следы панического бегства. Петрович, зайдя, по-хозяйски осмотрел рабочую суету, удовлетворенно хмыкнул и начал степенно разоблачаться. Петрович все делал степенно, все, кроме войны. Воевал Петрович оторвано и бесшабашно смело. Аккуратно сняв броник и снаряжение, занялся раскладкой. Ко всему военному имуществу он относился бережно и как бы с уважением. Долгие годы и дни войны научили его ценить военные вещи, каждая из которых могла спасти жизнь.

– Веником не маши ты, как пропеллером. Чего пыль в небо гоняешь? Намочи веник, побрызгай на пол холодной воды и мети, а не пыль поднимай, – поморщившись, отчитал старшина ретивого бойца, наводившего порядок.

Казарма постепенно наполнялась людьми. Оглядев прибывших (это была фишка Петровича), он очень редко проводил общие построения даже в спокойной обстановке тылового района, но всегда знал, когда можно делать общие объявления, потому что все собрались на месте.

– Так, бойцы, все помнят, что сегодня за день? – спросил, встав в центральном проходе, Петрович.

Вопрос создал определенное зависание и ступор. На передовой редко кто-то отслеживает числа и дни недели. Максимум считают дни до ротации или дни нахождения на ЛБС.

Кто-то тишком заглядывал в календарь смартфона, кто-то посмотрел на часы. Суета в бараке замерла и сменилась тишиной.

– 9 мая сегодня, – огласили дату из полумрака нар.

– Правильно, сегодня 9 мая, День Победы, самый главный праздник нашей страны, – объявил Старшина.

– Вечером в 19.00 праздничный ужин. Всем одеться в чистую форму и с наградами быть. Вы же солдаты русские, а не немцы под Сталинградом.

Тишина длилась недолго, кто-то подсуетился, и из переносной колонки зазвучала «Вставай, страна огромная». Суровые, выбитые будто из гранита, слова песни наполнили солдатский блиндаж и отозвались в душах, сделав взгляды суровыми и задумчивыми, а заигравший следом «День Победы» наполнил взгляды теплом.

Вечером в центральном проходе лицом друг к другу, из-за нехватки места, стояли все, кто вернулся, – 30 человек. Выглаженное чистое полевое обмундирование бывалых солдат. Выбритые лица, у некоторых аккуратно подстриженные бороды. У всех ордена, медали, нашивки за ранения, яркие, не кричаще бестолковые, а яркие шевроны на рукавах. Командир роты, молодой, но грамотный капитан, был ранен в руку осколком разорвавшейся минометной мины за два дня до ротации, подразделение не оставил, и они, выйдя ротой по дороге в ПВД, завезли его в медбат. Сейчас ротой командовал Петрович.

Петрович не любил говорить долго, поэтому его поздравление было по-солдатски коротким и по-мужски лаконичным. Потом он вручил несколько нашедших героев наград за прошлые бои. Все это время мужики недоуменно смотрели на единственную на груди медаль «За отвагу».

За столом официально прозвучали положенные в данный момент тосты: за Победу ту и за Победу нашу, уже в теперешней войне, за тех, кого с нами нет, или за тех, кто не вернулся. Знаменитый солдатский третий пили молча, стоя, только тонкий звон медалей, как поминальный салют.

Как только официальная часть завершилась, за столом потекли неторопливые солдатские разговоры.

– Петрович, а почему ты только одну медаль носишь? Тебя же при нас только три раза награждали. А сколько до этого у тебя их было, представить страшно.

– Эту медаль я заслужил и ей я горжусь. А остальными меня наградили они, чтобы внуки гордились.

Разговор прервался, а потом покатил в другую сторону. Петрович, дождавшись, когда внимание сидевших за столом однополчан переключилось на что-то другое, тихо встал из-за стола, ушел в темную глубь помещения, снял куртку, отстегнул с нее медаль, зажал ее в кулаке и замер, уставившись в темноту.

Первый год войны, только прошла частичная мобилизация. Наскоро сколоченный полк «мобиков» после двухнедельного боевого слаживания, получив номер и наименование «стрелковый», срочно отправлен на один из угрожаемых участков фронта. Выписавшись после очередного ранения, отгуляв реабилитационный отпуск, старшина Алексей Борисов с позывным «Петрович» был признан ограниченно годным к военной службе и направлен старшиной роты в стрелковый полк.

Роту он нашел в лесопосадке, в трех километрах от линии соприкосновения. Сутки, мотаясь по двигающемуся фронту, насыщенному новыми и старыми частями, он нашел штаб своего полка, набившегося, как непуганые гуси, с техникой и личным составом в какую-то из пяти домов деревеньку. Обалдев от беспечности руководителей, расставивших как попало в кучу машины и броню, он представился начальнику штаба полка, который приняв его документы, мимо уха выслушал опасения старшины по поводу необходимости рассредоточить технику по лесопосадкам, вывести туда же людей, выставить часовых в охранение. Услышал в ответ:

– Ерунда это все, старшина. Мы здесь ненадолго.

Майор до мобилизации был командиром батальона связи в каком-то авиационном полку, поэтому все пехотные штуки ему были чужды. Он и тут думал, что их кто-то охраняет и с неба, и с земли, и из-под земли, и боевых реалий современной войны не знал и знать особо не хотел. А Петрович понимал, что настаивать с такими персонажами бессмысленно. Для майора он был лишь солдатом, чье мнение маловажно, а может быть, даже опасно. Узнав у писаря, который в другой комнате рисовал красивую карту со схемой расположения подразделений полка, где хотя бы примерно находится его рота, подарил ему трофейный нож с символикой полка «Азов», притрофеенный Петровичем еще в Марике. Трофеи он таскал именно для таких случаев. Попросил писаря забрать у майора его, Борисова, предписание и проконтролировать, чтоб не забыли старшину внести в списки части и поставить на все положенные, в том числе и финансовые, нормы довольствия. Поболтав с писарем, он вышел из деревни и, топая в середине прокатанной танками колеи, двинулся к лесу в сторону, где, наверное, стояла его рота.

Лес тоже в хаотичном порядке был забит военной техникой. Вокруг с оружием и без бродили люди в форме, и разобрать, кто из них кто, было невозможно. Вчерашних гражданских военными может сделать либо длительная муштра по уставу, либо бой. Времени на муштру не было…

Помимо суеты движения, воздух был наполнен еще и суетой бестолковых звуков: хлопанье дверей и люков машин и бронетехники, крики и окрики солдат. Где-то и куда-то стреляли орудия, и даже отрабатывали «Грады». Ответного огня, к счастью, в эту сторону пока не велось. Среди всей этой какофонии периодически раздавались выстрелы из стрелкового оружия. Хоть и были они явно не боевого происхождения, а какие-то тоже бестолковые, будто кто-то стрелял по ошибке или, нарушив требования техники безопасности, или часовой со страху, хотя, может, так и было. Пройдя через гущу войск, одетый в редкий в ту пору «мультикам» Петрович не увидел ни одного часового, его ни разу никто не остановил и не проверил у него документы. И вот позиции, ну, если можно назвать позицией откопанную экскаватором канаву, наполовину наполненную водой, и рассевшихся у чахлых костерков людей в солдатской форме.

– Где командир? – озвучил Петрович свой вопрос военным. Представив, что в нескольких километрах от них противник, его передернуло от представленной картины, если вдруг сейчас нанести удар.

– Там, в землянке, – ответил кто-то у костра.

Наспех, непрофессионально вырытая земляная нора, вход закрыт плащ-палаткой. В норе на каких-то ящиках спал человек. Растолкав его, старшина представился, они вышли на улицу. Командиром оказался 45-летний старший лейтенант запаса, учитель по образованию, преподаватель физики в школе, очень мягкий и добрый человек, всех называвший на «Вы» с приставкой «уважаемый». Рота разлагалась, не осознавая ни степени опасности, ни степени своей ответственности. Оставив вещи в командирской землянке, Петрович двинулся к самой большой компании человек из 30, сидевшей вокруг костра.

– Здорова, мужики, я ваш старшина роты, позывной «Петрович», так и называть, – привлек старшина внимание.

– Отсюда до противника чуть больше трех км. Один бросок пехоты и два танка – и никого из вас не станет. Вы домой вернуться хотите? – ответом были тишина и внимательные взгляды.

– Кто не хочет сдохнуть, пошли оборудовать позиции, – он снял куртку и повесил на сломанный сучок соснового ствола.

Взял из кучи штыковую лопату и двинул на левый фланг ротных позиций. Тихо звякнули два раза сзади лопаты, извлекаемые из кучи. Он шел, не оборачиваясь. Когда дошел до выбранного места, обернулся и увидел двоих молодых мужиков, лет тридцати.

Понимая, что все ему не сделать, он выбрал для себя пулеметное гнездо на пригорке в конце фланга роты.

– Как зовут?

Мужики назвали имена.

– Позывные есть?

– Нет, – ответили солдаты.

– Чего у костра не остались?

– Мы деревенские, с одной деревни в Башкирии. Скучно там совсем. Руки по работе скучают, – сказал тот, что постарше.

Они обсудили первый фронт работ на троих и, закатав рукава, приступили. От костра за ними внимательно наблюдали. В течение дня к ним присоединилось еще десять человек, и до ночи они успели оборудовать несколько позиций. На ночь из прибившихся к нему людей Петрович организовал некое подобие охранения, а ночью… Ночью по их позиции неприцельно отработал «Град». После удара началась паника. Погиб командир роты, заваленный в землянке. Часть людей просто сбежала. Организовав оказание помощи, насколько это было возможно необученным личным составом, и надавав подзатыльников появившемуся через час после обстрела молодому прапору-фельдшеру, кое-как отправили раненых.

Рассвет застал команду Петровича на постах у пулеметов. Остальных они втроем с башкирами оттянули чуть глубже в лес и построили в две шеренги под соснами. Перед ними в один ряд лежали тела десяти погибших. Петрович вышел вперед.

– Смотрите и не отводите глаза. Я хочу, чтобы эти лица, эти мертвые глаза снились вам каждый божий день. Эти люди умерли из-за вас, потому что никто из вас не позаботился ни о собственной безопасности, ни о безопасности подразделения, ни о безопасности товарища. Потому что все вы решили, что вы не на войне, а на прогулке, где всем вам кто-то что-то должен, – он смотрел на строй, строй смотрел в землю, на которой лежали окровавленные тела погибших. Тела лежали так, что глаза было не отвести, взгляд упирался в кого-то из погибших. Он понимал, что основная вина в случившемся – это вина командира и частью его. Но командира уже нет, а он вряд ли смог сразу что-то сделать, но тоже винил себя.

– Кто хочет сдохнуть и не хочет воевать, выйти из строя? – голос его гремел безапелляционно и жестко.

– Еще раз. Война – это тяжелая, монотонная, грязная работа. Эта работа дает шанс выжить и возможность победить. Кто отказывается работать и хочет сдохнуть? – строй стоял молча.

– Замком взвода, выйти из строя, – вышло три человека.

– Командиры отделений, выйти из строя, – вышло еще с десяток человек.

– Списки взводов и отделений есть?

– Списки были у командира, нам довести не успели, – ответил здоровый, крепкий мужик в прожженной куртке, который вышел по команде замкомвзвода.

Весь день он разбивал роту на взводы и отделения. Вернувшаяся часть разбежавшихся, не присутствовавшая на построении, пыталась базарить и саботировать. Пару раз пришлось вступить в драку и кулаками заставить принять свое лидерство. На другое не было времени. Разбитая на взводы и отделения рота, в которой осталось 63 человека, принялась зарываться в землю и обустраивать оборону. Несколько раз приходили поддатые земляки и пытались устроить праздник. Ходоки были биты самими же солдатами и изгнаны с позиций роты. Закончив с распределением людей и постановкой задач, на ротном «Урале» Петрович рванул в штаб полка, где первым делом получил боевое распоряжение о назначении его, старшины Борисова, исполняющим обязанности командира роты. Это распоряжение начштаба полка подписал с явным удовольствием, не пришлось никого искать и заставлять. Дальше, найдя начинжа, раздобыл никому не нужные здесь мины ТМки и ПМНки. К ним сначала приблудился, а потом был откомандирован начинжем, как ненужный, прапор-сапер из инженерного взвода.

На складе РАВ, размещенном прямо в грузовиках, удалось надыбать два АГС, три «Утеса», кучу огнеметов «Шмель». Все это и многое другое, не востребованное другими командирами рот, начальники служб отдавали новоиспеченному комроты с превеликой радостью, ну, типа чтобы не таскать. За эту поездку они пополнились вооружением, инженерным и медицинским имуществом, прихватили два минометных расчета в качестве средств усиления. В первый же день Петрович попытался наладить взаимодействие с соседями справа и слева. Осознав безрадостность ситуации в соседних подразделениях, он приказал готовить позиции роты с возможностью вести круговую оборону с дополнительными ходами сообщения.

Им дали две недели. Две недели противник вел разведку, перегруппировывался и пополнялся. Две недели Петрович рвал жилы сам и не давал праздно шататься бойцам, обучая, тренируя, усиливая оборону. Он превратил пупок возвышенности, где окопалась рота, в серьезный узел обороны. Бойцы все чаще ныли и бухтели за спиной, наблюдая за другими подразделениями, несшими службу кое-как. Он знал это, и не зря был непреклонен в своих решениях.

На 10-й день вечером, после предупреждения из штаба полка, опознавшись по рации, на позиции прибыла группа разведки. Пришедшие явно были не полковые. Бойцы, судя по снаряжению, его подгонке, вооружению и выправке, были матерые. Подняв над позициями дрон, они долго гоняли его, сличая картинку с экрана с распечатанными схемами и снимками. А уходя, командир группы тихо сказал старшине один на один:

– Дня два осталось. Готовься. Они готовы. И тихо тут не просто так, держись, старшина, лихо тут будет.

Петрович видел перед собой не супервоина, а очень усталого человека и сразу поверил ему: предупреждая, он сказал и так больше, чем мог.

Начали они классически, как по учебнику, с артиллерийской подготовки. Ударили в момент утром. Не ранним утром, как немцы, а в 9:30, в самое время, когда все уже думают, что сегодня точно ничего не будет. «Грады» провыли и рванули чуть ли не целым пакетом дальше в глубину обороны полка. По передовым позициям ударили тяжелые минометы и арта. Петрович давно не держал людей в первой траншее, только наблюдателей на выносных, укрытых позициях. Грохот стоял знатный, но это, конечно, не было в объемах артиллерийской подготовки периода Великой Отечественной. Каждые две-три минуты, как он и обучал, на связь с докладами по очереди выходили все три группы передовых наблюдателей. Кто-то рванул в панике в тыл, сбрасывая на ходу каску и броник. Разрыв, и бегущая фигура куклой взлетает над землей. Петрович скрипит зубами.

– Первый – Петровичу, – первый секрет вышел на связь.

– В канале, Петрович.

– Пустили дымы, слышу моторы.

Начиналась атака. Прапор сапер по ночам ползал и минировал поле перед ротой. Днем, специально рискуя жизнью, бродил с телефоном по только ему известным маршрутам, делая вид дебильного колхозника с телефоном, который ловит связь. Хохлам откуда-то из тыла начала отвечать наша арта, но вяло и так просто куда-то туда.

– Первый – Петровичу, броня пошла.

Это было последнее, что осознанно помнил Петрович. Дальше был бой. Один, второй, третий. Секреты отработали на отлично. Когда первые две БМП встали на минах, их десант там же разлетелся по полю сломанными телами. Секреты оставались незамеченными. Следующая колонна из трех машин смело двинула за танком с тралом и шла уверенно до подорвавшихся машин. И в борта ударили «Корнеты» из первого и второго секрета. Танк и одна БМП ушли в минус. Дальше – минометы, арта опять разбирала наши позиции. Связь легла, но оставались линии со старыми добрыми ТАПиками.

Первый накат они отбили и даже выдержали фланги. Подвоз и эвакуация худо-бедно отработали ночью. Раненых было много, убитые были тоже. Петрович перераспределил оставшихся целыми по обороне, и утро началось с дымов. Выслушав доклад наблюдателя, краем глаза заметил движение дымов все ближе, у подбитых БМП. Вражеская пехота вышла на позиции раньше, и дымы просто отвлекали внимание. Захлопали минометы, ударил пулемет.

Через два часа старшина, морщась от боли, с перебинтованным плечом сидел перед доставленным разведчиком «Гранитом» и переваривал только что состоявшийся разговор с командиром полка. Суть разговора и полученного приказа, казалось бы, предельно проста: «Продержитесь до темноты. Смена и подкрепление будут!». Он только что обошел позиции. Местами обвалившиеся окопы, разбитые укрытия и блиндажи, а главное – люди, двадцать три человека от роты: грязные, с блестящими от недосыпа и голода глазами, местами перебинтованные серыми от грязи бинтами прямо поверх формы. Это были уже совсем не те «мобики», что он встретил, когда прибыл в роту. Это были Солдаты. В этот раз хохлы прорвались. Они ударили вечером на закате, как сейчас говорят, «по-серому». Тогда это понятие еще не было в ходу. Хлопнули влетевшие в траншеи гранаты – завязался траншейный бой.

Высунувшись из-за угла траншеи, Петрович, одной рукой держа автомат, полоснул от живота и увидел, как на лежащее на дне тело в российском пикселе заваливается солдат в «мультикаме». Словно в стоп-кадре он увидел удивленный взгляд, сведенные к переносице глаза и маленькую дырочку под обрезом шлема во лбу, тонкую струйку крови с капелькой на конце. Удар прикладом автомата пришелся старшине справа в шлем. Хорошо, что он с предубеждением относился к новомодным шлемам с открытыми ушами и таскал старый штатный 6Б47. Удар был сильный, и его повело. Успев схватить ремень автомата, он завалил на себя ударившего его солдата. Сознание помутилось, он упал раненым плечом о землю, и резкая боль привела его в сознание. Завалившийся на него боец ворочался, пытаясь встать и выдернуть автомат. Петрович дернул здоровой рукой штык из ножен на бедре. Солдат уже обрел опору и начал вставать на колени. Петрович ударил снизу под челюсть. На секунду, во всех подробностях, он увидел небритый подбородок, покрытый трехдневной щетиной, засаленный ремешок каски и почерневший от пота верх воротника куртки и ударил, вложив в удар все оставшиеся силы. Где-то вдали, словно под водой, звуками эха разносились крики, гранатные хлопки и короткие очереди.

Штык без труда, проткнув тонкую кожу подбородка, с упором пробил небо и ведомый слабеющей рукой с хрустом вошел в череп, разрывая мозг. Глаза солдата закатились, тело, как подключенное к высокому напряжению, ударила конвульсия. Нож чуть не вырвало у Петровича из рук. Он чувствовал на каком-то космическом уровне, как жизнь покидает тело, руку с ножом трясло. Кровь ручьем хлынула из раны по его ладони, изо рта и носа убитого горячим ручьем ливанула на лицо Петровичу, затекая в рот и нос. Он начал захлебываться в чужой крови и потерял сознание.

Рота выстояла, отбила атаку ценой еще 13 жизней, а комполка сдержал обещание. Петровича нашли утром, когда прибывшие на смену бойцы начали очищать ходы сообщения от вражеских трупов, просто выбрасывая их за бруствер. Сняв с него мертвого украинца, или кто там был в форме ВСУ, раскачали тело за ноги и за руки и вышвырнули труп за бруствер. Посмотрев вниз, один из бойцов отпрянул и, споткнувшись, сел на задницу. На черном, залитом кровью и блевотиной по уши лице того, кого они посчитали трупом, открылись, блеснув белками, глаза. В окровавленной руке намертво зажат штык с блестящим лезвием. Солдат понял, почему голова украинца не хотела подниматься, и что за скрип он слышал, задирая голову перед тем, как выкинуть труп. Это лезвие штыка выходило из черепа. Лежащий внизу под трупом наш солдат заколол украинца штыком, проткнув череп, и остался жив.

Петровича эвакуировали последним. Все оставшиеся в живых его подчиненные уже были вывезены с позиций, как и тела погибших, раньше, еще ночью. Он, как и положено командиру, уходил последним. В госпитале он молчал две недели. Две недели он каждый день просыпался от ужаса, захлебываясь в крови убитого им солдата. Его уже хотели отправить к психам – в отделение, где лежали контуженые по-тяжелому и со съехавшей крышей бойцы, но ранение в плечо оказалось тяжелее и требовало операции и специального ухода. А через две недели странный старшина, молча смотревший в потолок и стонавший на одной ноте по ночам, вдруг попросил на обходе зеркало.

Медсестра сняла небольшое зеркало с умывальника показала ему его лицо. На нем, как и на руках, не было больше крови. Кошмары его больше не мучали.

Медаль «За отвагу» на больничную пижаму ему прикрепил генерал прямо в госпитале. Потом было длительное лечение и реабилитация, а после оказалось, что полк, в котором он так недолго воевал, переформирован в бригаду, и ему, с учетом его возраста, наград и заслуг, предложили на выбор должность старшины в любой тыловой роте, но он выбрал штурмовую. Почему? Потому что за ним молчаливым строем стояли тени стрелковой роты «мобиков», большинство из которых он даже не запомнил в лицо и не узнал бы на улице.

Петрович, старшина штурмовой роты, 9 Мая, слыша за столом негромкие разговоры своих однополчан, сейчас вспоминал всех – всех тех, кого за эти годы он похоронил и с кем попрощался. Но на всю жизнь вместе с медалью «За отвагу» с ним останутся тени стрелковой роты русских мужиков, по приказу и совести ставших солдатами.

– Главное, чтобы не зря! – вслух сказал он и пошел к столу праздновать ИХ День Победы!

Двое

Утро обрушилось на сознание пением птиц и лучами солнца, пробивающимися через изумрудно-зеленую листву и играющими на земле. Лучики скользили по земле все быстрее и быстрее. Оркестр птичьих голосов креп, наполняясь новыми проснувшимися солистами. Яркий, особенно шустрый лучик скользнул по земле и застыл на подрагивающем веке человека, пытаясь заглянуть ему в глаза. Человек поморщился, застонал. Веки еще дрогнули, раскрылись, и тут же человек зажмурился и отвернулся. А лучик поскакал дальше. Человек уперся руками в землю и с глухим стоном приподнялся, прислонился к земляному склону оврага.

Группа вышла на задание с наступлением темноты. Пока линия фронта не стабилизировалась, обе стороны шустрили друг у друга в ближних тылах, беря пленных, нападая на небольшие колонны и одиночные заблудившиеся машины. Задача их группы была такая же. Втянувшись в лесной массив, они бодро отшагали несколько километров и начали закладывать крюк с целью выйти на рокадную дорогу. Тут-то их, видимо, и срисовали новомодные фотоловушки.

Новомодными они стали здесь, на войне, а в миру это обычные охотничьи или охранные системы – маленький аппарат с датчиком движения и простенькой камерой и сим-картой. При срабатывании датчика камера делает фото и отправляет сообщением на привязанный к ней номер телефона.

Первый ВОГ упал в середине ядра группы. Авангард и арьергард встретили засады очередями в упор. Скорая жесткая перестрелка, несколько гранатных разрывов и контрольные выстрелы. Прапор шел в ядре. По краю оврага в момент сброса он как раз взбирался на холмик, ниже которого упала граната. Осколки ударили его по голени слева, а взрывная волна, лягнув в грудь, опрокинула и бросила на дно оврага, чем, наверное, и спасла ему жизнь. Придя в себя, он успел услышать пару последних контрольных добивающих его товарищей. Подняться по крутому склону с перебитыми ногами он не смог бы ни при каких раскладах. Дождавшись, когда звуки движения и шепот на верху стихнут, он, стараясь соблюдать тишину, распорол штанины, ощупал ноги: левая голень явно перебита, правая набрала мелких осколков в мякоть, обе кровили, но не активно. Аптечка была на месте. Освободив зубами от колпачка шприц- пакет, вколол в бедро «Нефопам». Экономя бинты из индпакета, одним перевязал обе ноги и пополз. Сколько он прополз и когда, обессилев, отрубился, Прапор не помнил. Сейчас, глядя на черные от грязи бинты, он осознавал, что, если в ближайшие часы не попасть на операционный стол, гангрена – это его диагноз. А попасть на этот стол шансов у него практически нет.