Читать онлайн В Паутине. Том 1: Происхождение бесплатно
Глава 1. Дети войны.
С того момента, как сознание Лины вынырнуло из младенческого тумана, она усвоила первый урок: ори не ори, дери горло до хрипа — никто не придёт. В их комнатушке, скупо освещённой огарками, вечно гуляли сквозняки. Солома под маленьким тельцем кололась, а мокрые пелёнки меняли строго по расписанию, словно по какому-то механическому протоколу. Чужие, жёсткие руки поднимали её, переодевали, вливали в рот порцию жирного молока и снова бросали в одиночество. Хотя нет, не совсем в одиночество — в ряд с ней стояли криво сколоченные ящики, больше похожие на портовую тару, чем на колыбели. В них копошились такие же «дары» последней войны.
Великая бойня оставила после себя не только выжженную, мёртвую землю, но и их — сирот, лишённых имён и будущего. Девочку назвали Линой.
Едва она научилась крепко стоять на ногах, пришло время платить за своё существование. Приют, ютившийся в перестроенных залах старого храма, не числился в списках благотворителей — власти предпочитали его не замечать, поэтому выживали здесь своими силами. С годами Лина осознала вторую истину приюта: чем ты старше, тем тяжелее ярмо. Маленькие огороды, дающие скудный урожай овощей, уход за скотиной, кухонная гарь… А иногда их, серую безликую толпу, выводили в город Лавэль — разгребать снег или вычищать нечистоты с мостовых.
Однажды, перетаскивая тяжеленный мешок с овощным жмыхом, Лина вздрогнула от резкой брани, эхом разлетевшейся по коридору.
— Мерзкие пиявки! Снова в кладовую ночью лазили?! — гремел бас поварихи Фран. Женщина она была не злая, но острая на язык и скорая на расправу.
Звучный шлепок, а следом — сдавленный всхлип. Это было лишь прелюдией: Лина знала, что вечером нарушителя ждёт публичная порка на площади. «Пиявки» — так здесь называли всех, кто выполнял чёрную работу. Лина давно заметила, что их маленькое общество, несмотря на общую нищету, было неоднородным. Оно напоминало кастовую систему большого города.
Низшую ступень занимали «пиявки» — самое многочисленное сборище оборвышей в одинаковых перешитых рубахах. А над ними, в недосягаемой вышине, обитали «ученики». Те были постарше, жили за закрытыми дверями верхних этажей и никогда не пачкали рук трудом. Иногда из-за их дверей доносился монотонный гул голосов — странные, непонятные слова, от которых веяло чем-то чужим и величественным.
Скрипнули давно не смазанные петли, и гомон в коридоре стих. По коридору, чеканя шаг с пугающей грацией, прошли ученики в чистых, белоснежных робах. Все замерли, провожая их взглядами, полными страха и смирения. И лишь Лина смотрела им в спины с обжигающей, острой завистью.
«Я должна всё разузнать… — стучало в её голове. — Если я хочу жить, я должна стать одной из них».
— Чего замерла?! — Громовой окрик Фран вырвал девочку из омута мыслей.
— Н-ничего… Я отнесу жмых, — пискнула Лина, мгновенно склонив голову.
— Вот и иди. Не стой как вкопанная, голодные куры яиц не несут!
Лина поспешно скрылась в тени дощатого амбара, волоча за собой тяжелый мешок. Оказавшись внутри, она по локоть запустила руки в груду сухих картофельных очистков, лихорадочно выискивая те, на которых сохранились хоть какие-то полоски крахмалистой мякоти. Собрав свою скудную добычу в грязный платок, девочка, воровато оглядываясь, скользнула в сторону кухни.
Там, среди почерневших от времени и копоти котлов, приютская повариха Фран наконец-то позволила себе разогнуть ноющую спину.
— Фран… — едва слышно позвала Лина. — Можно мне немного жира? Того, что на самом дне?
Повариха нахмурила густые брови, взирая на щуплый силуэт в серой робе.
— Да на какой чёрт он тебе сдался? — буркнула она. — На нём уже неделю жарили, прогорк весь, воняет бездной.
Она отвернулась: со дна котла действительно несло хуже, чем от помойной ямы. Но Лина не шелохнулась. Её круглые, почти щенячьи глаза впились в женщину, безошибочно нанося удар в самую мягкую часть сердца Фран — туда, где ещё теплилась крупица жалости.
— Да бездна с тобой! — сдалась повариха, с грохотом ставя на стол старую сковороду. — Отскребай. Всё, что унесёшь, не попавшись на глаза дежурным, — твоё. Идёт?
— Да! Спасибо!
В ответ ладонь Фран отвесила девочке звонкий шлепок чуть ниже спины.
— «Спасибо» … Пиявка ты мелкая. Ишь, благодарить она вздумала! — Фран явно пыталась скрыть за грубостью внезапное смущение.
Лина, не теряя ни секунды, уже соскребала пальцами липкие остатки масла. Как бы ни сводило желудок, как бы ни хотелось самой проглотить эти капли, она не позволила себе даже облизать пальцы. В её голове уже созрел план. Она давно усвоила: у каждого замка есть щель, а у каждого человека — цена. Ученик, которого она присмотрела, страдал от «святого» рациона приюта явно сильнее прочих. Его пухлые когда-то щеки обвисли, а в глазах, когда он проходил мимо кухни, читалось почти животное отчаяние.
Оладьи из картофельного жмыха, поджаренные на капле выпрошенного жира, пахли божественно — по крайней мере для тех, кто привык к пустой воде. Лина подкараулила его в глубокой тени ниши, там, где коридор «пиявок» упирался в лестницу, ведущую в мир «избранных».
— Эй, — прошептала она, когда тяжелые шаги мальчика раздались совсем рядом. — Хочешь?
Она медленно разжала ладонь. На куске серой тряпицы лежал тёмный, пахнущий дымом и гарью комок. Ученик замер. Его живот отозвался предательским, громким урчанием, эхом, прокатившимся под каменными сводами. В этот момент Лина увидела, как изо рта мальчика потянулась тонкая ниточка слюны.
Ореол тайны, окружавший этого «полубога» в белоснежной робе, мгновенно рассеялся. Теперь он будет говорить. Расскажет всё, что происходит там, за закрытыми дверями... Если, конечно, захочет есть чуть лучше остальных.
— Как тебя зовут? — прошептала Лина, сжав в ладони тёплый комок оладьи.
— Брен, — ответил ученик, не сводя голодных глаз с её руки.
— Не стесняйся, Брен. Бери, — её раскрытая ладонь едва качнулась вперёд, будто сама уговаривала.
Он уже протянул было руки, но вдруг замер. Мотнул головой, пытаясь натянуть на лицо маску недоверия.
— Что ты хочешь от меня? Думаешь, подкупишь едой?
Но выстроенный фасад рухнул с предательским урчанием из живота.
Лина хихикнула, прикрывая рот ладошкой:
— Да не строй из себя святого. Твоё брюхо честнее тебя, парень. Бери, пока никто не видит.
— А взамен? — почти сдавшись, пробормотал он, всё ещё колеблясь.
— Мелочь, — Лина пожала плечами. — Просто расскажи мне, чем вы там занимались. Сегодня. Вчера. И до этого.
Брен опустил голову. Голос стал едва слышен:
— Меня изобьют, если узнают, что я болтаю с непосвящённой…
Лина не ответила — вместо этого серая тряпица вновь расправилась на её ладони, и на неё мягко шлёпнулся второй оладушек. Не хуже первого. Такой же тёплый. Такой же пахучий.
— Я могу приготовить ещё, — прошептала она заговорчески. — Просто рассказывай. Не всё сразу. Начни с простого. Почему ты так исхудал?
— Сказали, что я почти готов, — пробормотал он на выдохе. — Теперь нужно… усмирить плоть. Только вода. Иногда похлёбка, больше похожая на отвар. Кусок чёрствого хлеба. И раз в неделю — немного мяса. Пресного.
Он проговорил это, окончательно сдавшись. Поднял глаза — не веря, что сдался. Что продался за запах. За оладушку. Но Лина уже вложила тёплый комок в его ладонь.
Он съел её быстро. Жевал жадно. Почти застонал от облегчения — не потому, что насытился, а потому что вкус… вкус был настоящим. Живым. Почти таким, каким описывали учителя в своих обещаниях.
— Ладно… — выдохнул он. — Слушай. Только я сам не всё понимаю…
Он почесал затылок, пятернёй, будто хотел встряхнуть остатки слов.
В течение полугода, подкупленный едой Брен честно соблюдал условия той ночной сделки. Они встречались то на кухонном дворе, то в заброшенной кладовке, прячась в тенях, где стражники обхода не заглядывали. Ученик, насколько мог, подробно пересказывал Лине уроки, что им читали взрослые в белых робах — те, кто никогда не опускался в нижние залы приюта, туда, где жили «пиявки».
Сегодня он объяснял значение символов, аккуратно вырисовывая их палкой на сухой земле. Лина, присев рядом, внимательно наблюдала за каждым движением.
— Слушай… — начала она, прищурившись, — тебе не кажется, что ваши «песнопения», которые вы повторяете за учителями… как бы это сказать… повторяются?
— Что ты имеешь в виду? — Брен вскинул брови.
— Вот смотри. Строфа третья и двенадцатая. Слова повторяются. Вот здесь… и вот здесь. — Лина ткнула пальцем в песок, где уже начали стираться символы.
За эти месяцы она впитывала информацию, как губка. И теперь начала понемногу понимать письменность.
— Действительно… — пробормотал ученик, удивлённо моргнув. — Ты способнее большинства здесь.
— Да-да, и готовить умею, хвали меня дальше, — хихикнула Лина, бодро ткнув его локтем в бок. — Только не увлекайся. Ты уверен, что не ошибся с толкованием?
— Клянусь… оладушкой, — вздохнул Брен. — Я всё рассказал, как понял сам…
— Эх… — мечтательно протянула она, глядя на гаснущие одно за другим окна приюта. — Нам бы ещё одного ученика...
Скоро объявят отбой. Нужно было успеть пересечь огород и лечь на своё место до обхода. Если Фран заметит отсутствие — план рухнет, как и её тайные вылазки.
Попрощавшись, Лина юркнула в тени и, словно серая мышь, скользнула через двор. За ней, из окна кухни, наблюдали два фиалковых глаза.
Фран.
Ничто не ускользало от этого пронизывающего взгляда. Всё, что происходило внутри приюта, было ей известно. И именно за это — за осведомлённость, за выживание — однажды она заплатила дорогую цену. Выгрызла себе место под солнцем. И теперь оберегала его, как могла.
После обхода Фран поднялась наверх, в самую верхнюю мансарду. Там, в небольшой комнате, её ждал Амис Гелл — владелец приюта. Он был здесь и царь, и бог. Глава «Святого Учения». Его глаза всегда отслеживали движения сирот, выискивая среди них «алмазы» в груде мусора.
Он ждал знака от своего бога. Пока тот не давал чётких указаний, только зыбкие сны. Но Амис верил: путь избран. Главное — не спешить. Спешка разрушает ритуал. А терпение — благословлено.
Дверь мягко скрипнула, и Фран вошла, низко склонив голову, ступая бесшумно в своих истёртых туфлях.
— Ну? Какие новости? — прозвучал мягкий, почти ласковый голос, прорезая ночную тишину, как игла кожу.
— Есть одна девочка среди «пиявок», — начала Фран и пересказала всё: и про жир с кухни, и про встречи, и про вопросы о символах.
— И ты позволила ей красть? — переспросил он, не повышая голоса.
— Пару раз ловила. Отчитала.
— Почему же ты позволила ей продолжить?
Слова тяжело рвались с губ. Фран сжала зубы, набрала воздуха и тихо произнесла:
— Она… похожа на меня. В те годы.
Амис чуть усмехнулся. Беззлобно. Но от этой усмешки у Фран сжалось сердце.
— Так банально. И так… по-человечески. Ты ведь тоже была среди учеников. Но учение тебя отвергло. Зато теперь ты надзираешь над «пиявками» … и верно служишь делу. Кто-то даже доверяет тебе. Забавно.
Он встал, подошёл к окну, спиной к ней.
— Не потворствуй ей. Но и не мешай. Пусть думает, что всё — в её руках. Пусть действует. Делает всё, что в её ничтожных силах. Возможно… она та, кого мы ищем. Но стоит проверить.
Глаза мужчины сверкнули хищным блеском. И на секунду Фран словно снова оказалась там, на старых плитах ритуального зала. Когда он впервые предложил ей сделку. Его голос тогда был таким же — тягучим, как сладкий яд, от которого невозможно отречься.
Она мотнула головой, отгоняя наваждение, и низко поклонившись, удалилась в свою комнату.
Там, в углу за ветхой тканью, на стене был выведен символ. Символ их бога.
Фран, сложив руки, опустилась на колени и прошептала:
— Да храни нас Великий Ткач Бытия.
Глава 2. Осколки святости.
Город Лавэль в этот миг кипел, как переваренный бульон.
На центральной площади, сверкая отполированной сталью доспехов, капитан Роу Оуэн зачитывал указ о смещении графа.
Рыцари заперли все входы и выходы — кварталы перекрыты, переулки оцеплены, и над крышами приюта сгущались тучи.
Засохшая грязь на сапогах капитана стала символом конца старого порядка:
приют терял своего покровителя.
Граф Сераф был низложен, лишён титула, связей и — главное — щита, который покрывал секту в приюте.
Когда цепи заскрежетали на его запястьях и конвоиры увели графа прочь, к Оуэну подошёл подчинённый, приложив руку к груди.
— Получено разрешение, сэр.
— Слушать сюда, — пророкотал Роу, будто сама сталь говорила его голосом. — Через неделю — штурм рассадника скверны!
И солдатский строй гулом вторил ему, как церковный хор, но без благости.
Тем временем в подвале приюта Лина смотрела на Брэль.
Девочка сидела в углу, обхватив колени грязными руками.
Вчерашняя белоснежная роба — символ «избранности» — теперь превратилась в серое тряпьё.
Коса, когда-то толстая и ухоженная, обрезана под корень. Под скулой — жёлто-багровый синяк.
— Уходи, — прохрипела Брэль, когда Лина протянула ей кусок хлеба. — Чего ты хочешь от меня?
— Правды, — просто ответила Лина, пожав плечами.
— Хочешь спросить, каково «там», наверху? Про шёлковые простыни, про благоухания? — голос Брэль был ядовит. — Хочешь послушать сказки?
— Я хочу знать, как ученица оказалась здесь, среди «пиявок», — твёрдо произнесла Лина.
Брэль выдохнула. Медленно. Тяжело.
— Правда в том, что Амис называет это “очищением”.
Мы — сосуды, Лина. Но прежде, чем Ткач наполнит нас, нас «готовят».
Нас мучают. Ломают. Это якобы ритуал. Терпи боль — и освободишь дух.
Она стиснула зубы.
— Я не стала терпеть. Вцепилась ему в лицо.
Вот и я здесь — в грязи.
И, знаешь что?.. Здесь чище, чем в его спальне.
Лина застыла. Всё, что она себе рисовала — рухнуло. Но вместо страха — вспыхнула ярость.
— Значит, мы выучим их символы лучше них самих, — прошептала она. —
Ты знаешь то, чего не знает даже Брен. Ты видела книги.
Ты была там. Помоги мне понять, расшифровать настоящий смысл.
И мы сломаем эту клетку… раньше, чем он придёт за следующей жертвой.
Прошло несколько дней.
Гул кованых сапог рыцарей уже приближался к воротам приюта.
Внутри — паника.
Амис Гелл метался в мансарде, как крыса, загнанная в угол.
Он ждал знак.
Идеал.
Дух, которого увидит Великий Ткач.
А в зале ученики в белых робах монотонно тянули тринадцатую строфу «Песни Плетения».
Учитель — бледный, с дрожащими руками — лишь лениво поправлял их.
Дверь взорвалась открытием.
Лина шагнула внутрь. В грязной серой робе.
За ней — Брэль, как тень.
Класс замер.
Пиявка — в святилище? Немыслимо.
— Вы поёте неверно, — голос Лины был чист, как лезвие. —
В четвёртом такте не «мир», а «пустота».
Вы повторяете, не понимая.
Она начала читать.
Громко.
Чётко.
Акценты — точны.
Смысл — обнажён.
Символы на стенах вспыхнули тусклым светом.
Воздух задрожал. Ученики попятились.
— Хватит! — раздался голос Амиса у окна.
Он стоял там. На щеке — старая царапина от Брэль.
Но в глазах не было ярости.
Был восторг.
Он услышал.
Вот он — знак.
Ткач отозвался.
— Непокорная душа... — прошептал Амис. —
Ты не просто выучила слова. Ты их поняла.
Он подошёл. И, вопреки ожиданиям Лины, не ударил.
Он склонил голову.
— Очищение — для слабых.
Для тех, кого надо сломать, чтобы собрать.
А ты… ты уже сломана.
И собрана заново. Собрана сама собой.
Ты — идеальна.
Он схватил её за руку — с силой, с благоговением.
— Пойдём.
Рыцари Оуэна опоздали.
Сегодня Ткач получит свою лучшую нить.
Как по неслышной, но понятной команде, учебную комнату заполонили фигуры в белых накидках.
Они мгновенно отрезали Амиса и его избранную от остальных.
Гелл крепко держал Лину за запястье.
Сколько бы она ни упиралась, пальцы его сжались на её руке, как оковы. Холодные. Мёртвые.
Он вёл её прочь, в сторону коридора.
Проходя мимо своей молчаливой паствы, Амис аккуратно — без эмоций — втыкал каждому в основание шеи тонкую золотую иглу.
Их глаза гасли.
Один за другим.
В коридоре он остановился и обернулся:
— Держать оборону. До последней капли крови. Во имя цели.
Пустые глаза лишь еле слышно шевельнулись в ответ.
И марионетки — без воли, но с приказом — пошли вниз.
Разрозненным строем. Умирать.
Амис опустил взгляд на Лину, всё ещё рвущуюся из его хватки.
— Ты — мой шедевр.
Тебе выпала великая честь. Жаль только, что наш бог получит такую грязнулю...
Но содержание важнее формы.
Он толкнул скрытую панель, и потайная дверь, скрипя распахнулась.
За ней — деревянная лестница, ведущая вниз, в подземелье.
Когда дверь захлопнулась, сталь глухо звякнула в темноте.
Подземная пещера, вымытая старыми водами, дышала холодом.
В её центре возвышался алтарь — похожий скорее на плаху, чем на что-то святое.
Продолговатый, отполированный камень был чёрным от запёкшейся крови.
Он не пах благостью. Он вопил болью.
Амис резко толкнул Лину в грудь.
Её лёгкое тело ударилось о камень.
Сил подняться не было.
Сразу — нечто невидимое прижало её к алтарю.
Невесомо, но беспощадно.
Даже повернуть голову она не могла.
Песнопения.
Сверху доносился звон стали, крики.
Солдаты были уже в приюте.
Амис, не прекращая чтения строф, на секунду поднял голову.
Провёл пальцами по шее.
И впал в транс.
Фран…
Делай что хочешь. Используй «пиявок». Но не дай им прорваться.
В уголке кухни Фран содрогнулась.
Слова Амиса прозвучали у неё в голове, отчётливо, будто стоял рядом.
— Ты провалилась как жертва. Но тебе было даровано жить. Не подведи.
Она опустила голову.
В её пальцах дрожали нож и поварёшка.
Амис вернулся к песне.
И бог ответил.
Без слов. Без звука.
От алтаря разошлись бесцветные круги, будто по воде.
И Лина увидела.
Обитель Ткача.
Каменные своды, уходящие вверх, теряясь в бесконечности.
И куча тряпья напротив.
Но это не было просто тканью.
Оно шевелилось.
Из-под слоёв материи поднимались конечности.
Двадцать рук.
В каждой — инструмент: зазубренные ножницы, иглы, шило, клещи.
Бормотание.
Низкое. Осматривающее.
Как будто товар.
Сердце Лины вскрикнуло от ужаса, но тело не двигалось.
Существо — Ткач Бытия — начал свою работу.
Зазубренные ножницы разрезали воздух.
И...
Ноги отрезались от тела.
Потом — руки.
Торс.
Лина кричала.
Но её не слышал никто.
Смерть, как мать, не приходила,
Сколько бы ни звала.
Иголки взлетели.
Золотые молнии.
Начали сшивать обратно.
Её крутило. Швыряло. Поднимало и опускало.
Мир растворился.
И вдруг — вспышка.
Яркий взрыв, как раскат небесного света.
Сознание Лины сорвало с крючка.
Ритуал был прерван.
Рыцари Роу вломились в святилище.
Мечи разрубили сектантов в мгновение.
Двое подошли к алтарю.
Застыли.
И...
Отпрянули.
— О, Создатель… — выдохнул один, начиная молиться.
Второй отвернулся, не в силах смотреть.
— Что здесь?! — пророкотал голос капитана.
— Сэр… — прошептал рыцарь Рен. —
Они начали… ритуал…
Он дрожащей рукой указал на Лину.
На алтаре, почерневшем от старой крови,
лежало нечто.
Издёвка над жизнью.
Слияние камня, стали…
И детской головы, вплетённой в тело.
— …Оно…Дышит.
Капитан Роу Оуэн вглядывался в создание, лежащее на каменном алтаре.
Дыхание этого… существа было еле заметным. Глаза закрыты. Тело — переплетение плоти и чего-то иного.
— Что… всё это?.. — прошептал он. Слова сорвались сами, будто от чужого рта.
— Ошибка, сэр, — тихо ответил Рен, сделав шаг вперёд.
С шелестом он извлёк меч.
Блеск факела скользнул по лезвию, как предупреждение.
— Позвольте облегчить страдания жертвы этих сектантов.
Он поднял клинок — но ответ капитана прервали шаги и голос другого рыцаря:
— Капитан! Все сектанты мертвы.
На кухне, за кладовкой… мы нашли вот их.
Роу обернулся.
У входа в зал стояли около двадцати измождённых детей.
Все — в серых грязных рубахах. Все — разные. Все — молчаливые.
— Кухарка заперла их, защищала до последнего.
— Сплюнул солдат. — Бросалась на нас как тигрица.
Капитан приподнял бровь.
И вдруг — голос. Из группы.
— Она… не ошибка.
Толкнув других, вперёд вышел мальчишка плотного телосложения.
— Она знала, на что шла.
Может, была глупее… но и смелее всех здесь.
Смелее нас.
Он говорил устало. Но уверенность в его словах заставила рыцарей замереть.
— Твоё имя? — спросил Роу.
— Брен, сэр.
— Мальчик поднял голову, встретился с ним взглядом. —
Что с нами будет?
Тело его подёргивалось от напряжения. Но он выдохнул — и взял себя в руки.
— Она не ошибка. — добавила девочка с короткими каштановыми волосами.
— Она — результат слепоты тех, кто должен был смотреть.
Слова Брена будто вселили в остальных сирот частицу мужества.
Рен стиснул зубы.
Он замахнулся латной перчаткой, но —
Запястье остановилось.
Капитан Оуэн удержал его.
— Изобьёшь их?
В его голосе не было ни гнева, ни упрёка.
Только сталь. Холодная. Уставшая.
— Они и так пережили то, что взрослому хватит на полжизни.
Остынь.
Он повернулся к детям. Его голос стал громче, твёрже:
— Слово рыцаря.
Вас отвезут в дозорную башню. Там вас накормят, оденут, и, если захотите, примут как рекрутов ополчения.
Крыша над головой, пища, работа — я гарантирую.
— Если не хотите — вы свободны.
И в этот момент, Лина дёрнулась.
Лежа на алтаре, с закрытыми глазами, она словно услышала знакомые голоса.
Губы разошлись.
Нити, что сдерживали их, лопнули со звоном, как струна.
— …Брен… Брэль… Где вы?.. — прошептала она.
И вновь провалилась в бессознательность.
Глава 3. Семья?
В особняке Роу было тихо — слишком тихо после подземелий приюта. Забрать то, что осталось после ритуала, в своё поместье казалось капитану Оуэну естественным решением.
Родные стены, как он размышлял, защитят лучше любой магической печати — от лишних глаз и ушей.
Поначалу он собирался просто привязать её к седлу, как груз.
Но слова Брена — «Она не ошибка» — продолжали звенеть в голове, будто рикошет.
Тяжело вздохнув, Роу аккуратно завернул тело, сплетённое из камня, стали и плоти, в походный плащ.
Подняв, прижал к себе и посадил перед собой в седло.
К тому же, в его доме сейчас находился Алан — брат жены, алхимик, временно остановившийся в поместье, пока Мира, супруга Оуэна, восстанавливалась после тяжёлых родов.
Роу надеялся, что учёный сможет пролить хотя бы тень истины на случившееся.
Пока сироты направлялись к дозорной башне, капитан, минуя северные врата, развернул лошадь и поехал домой.
Лина лежала на жёсткой кушетке. Комната была без окон. Только лампа. Только запах сухих трав.
Алан, алхимик с тонкими пальцами и ногтями, окрашенными в жёлтый от реактивов, водил стеклянной линзой над её животом.
Под кожей светились тонкие швы, вспыхивая слабо при каждом касании.
— Интересно… — пробормотал он. —
Нить не гниёт.
Словно это зашито не мясо, а… время.
Остановившееся.
Он замолчал, но вскоре добавил:
— Послушай… — Алан говорил не глядя, голос был усталым. —Я понимаю твой рыцарский порыв,
Но если захочешь…
Я могу сварить медленный яд.
Она уснёт… без снов.
И поутру… её разум просто не проснётся.
Его глаза, цвета спелого каштана, были прищурены.
Будто он сам спорил с собой, произнося эти слова.
Роу сжал челюсти,его взгляд на мгновение скользнул к Лине, потом вернулся к Алану
— Мой рыцарь предлагал то же самое. — пожал плечами капитан рыцарей.
Он снял доспехи, оставшись в поношенной кожаной куртке и штанах, которые скрипели при каждом движении.
Он хотел что-то добавить —
Но не успел.
Дверь открылась. Без стука.
На пороге стояла Мира.
Бледная.
В свободной ночной сорочке.
Волосы собраны кое-как. Под глазами — тени бессонных ночей.
Пот пропитал ткань сорочки.
Но взгляд её был ясен.
Она не смотрела на швы, ни на брата, ни на мужа.
Она смотрела — на лицо Лины.
— Прекратите.
Голос — тихий, но непоколебимый.
Алан вскинул бровь.
Мира подошла ближе.
Ни колебания в шаге. Ни страха.
— Она же ребёнок.
Просто.
Как будто этого достаточно.
Роу, стоявший в тени, произнёс ровно:
— Это не ребёнок.
Это… то, что осталось после деяний Ткача.
Мира медленно повернулась к нему.
Будто мышцы сопротивлялись повороту шеи.
— Все дети — дар небес, муж мой.
Какими бы они ни были.
Даже если созданы не нами.
Повисла тишина.
Тяжёлая, как мокрый холст, брошенный на плечи.
Мира присела на край кушетки.
Провела ладонью по волосам девочки.
Улыбнулась — дрожащей, уставшей улыбкой.
— Мы ведь оставим её, правда?
Не дожидаясь ответа, женщина встала и поспешно удалилась в комнату. Плотно закрыв за собой дверь, Мира приложила обе руки к груди и тихо прошептала молитву:
— Небеса вернули мне моих девочек... — губы едва двигались.
Затем, перенеся книги с громоздкого сундука в углу, она открыла его. Внутри — множество аккуратно сложенных, вышитых вручную девичьих платьев: от младенческих до подростковых. Мягко напевая себе под нос, Мира перебирала одежду, выбирая то, что подойдёт их новой гостье.
На внутренней стороне крышки сундука — посмертные портреты двух девочек, её дочерей. Они не постарели: такие, какими были. Они умерли всего через пару лет после рождения. Их взгляды, неподвластные времени, смотрели на Миру сквозь боль и память.
Тем временем Роу Оуэн встретился взглядом с Аланом. Алхимик покачал головой и тяжело вздохнул:
— Ну, ты видел её лицо… Никаких ядов. Ни медленных, ни быстрых. Если с этой… девочкой что-то случится — Мира сломается.
— Знаю я, — ответил командир рыцарей. Его пальцы дрогнули, сжались в кулак.
— Сегодня у Миры осмотр. Потом решим, что делать дальше.
В комнате пахло лавандой — Мира пыталась перебить тяжёлый запах подземелий, исходящий от Лины. Девочка лежала неподвижно, как каменная статуя, брошенная на простыни. Лицо — пустое. Глаза закрыты. Она всё слышала, но не могла ни пошевелиться, ни прийти в себя.
Она мысленно ругала себя, перебирая в голове последние слова, которые ещё знала:
«Допрыгалась. Мечтала, видите ли… есть сытно, спать не на соломе. А тот “небесно-чистый” камень — пыльная стекляшка, рассыпавшаяся в осколки. И каждый — в самое не могу. Дура…
Брэль что-то говорила про простыни и “очищение” Амиса… Противно. Но была бы жива. С руками, с ногами. А теперь — вот это. Фу. Думать не хочется…
А как там Брэль? Брен?.. Живы ли?..»
Поток самобичевания прервался голосами за дверью.
— Господин, прибыл лекарь из города, — негромко доложил слуга.
Роу, сидевший у окна и чистивший наруч, кивнул. В комнату вошёл человек в длинном плаще с надвинутым капюшоном и кожаным саквояжем. Он двигался плавно, почти неслышно — мягкие туфли скользили по деревянному полу.
— Слышал, у вас сложный случай, Оуэн, — произнёс «лекарь».
Лина вздрогнула. Где-то глубоко внутри зашевелилось что-то жуткое.
Этот голос.
Сладкий, вкрадчивый, обещавший «новое рождение», «спасение» … пока стальные иглы пробивали её плоть.
Амис. Хозяин приюта. Жив…
Роу встал, чтобы уступить место у кровати, и на секунду повернулся спиной к вошедшему. Этой секунды было достаточно.
Из рукава лекаря с щелчком выскользнуло лезвие, закреплённое на запястье.
Лина не открыла глаз — но пламя в её груди вспыхнуло мгновенно. Это была не лихорадка. Это был гнев самой материи, из которой она была соткана.
Искусственные мышцы из стальных тросов скрутились, как перетянутые пружины. А из глубин разума, будто заноза в черепе, зазвучал голос Ткача:
— Пляши, кукла…
ХРУСТ.
Деревянный каркас кровати треснул пополам под весом её прыжка. Роу не успел даже дотянуться до кинжала, как мимо него пронеслась серая тень.
Лина врезалась в Амиса, сбив его с ног. Её руки — сплав стали, камня и воли — сомкнулись на его голове. Раздался глухой треск, будто лопнула косточка переспелой ягоды.
Всё закончилось за долю секунды.
Тишина.
Роу застыл, глядя на мёртвое тело врага и на девочку, стоявшую над ним. Из её груди вырывался свистящий, рваный выдох. Изо рта валил пар. Кулаки оставались сжаты.
Лина медленно подняла голову. В её взгляде не было безумия. Только тяжёлое, взрослое спокойствие.
— Он… больше никому… не навредит, — прошептала она.
И именно в этот момент Роу понял: он больше не может просто “сдать её властям”. В этом изувеченном теле билось сердце — и первой его реакцией было защитить его.
Вопрос остался лишь в одном: как оформить удочерение?
Крикнув слуг, Роу увёл жену, не позволив ей взглянуть на случившееся.
В комнату ворвался Алан, вооружённый каминной кочергой.
— Снарядите экипаж. Едем. — Бас Роу пронёсся по дому.
— Пока не настал рассвет — поспешим.
Ночная поездка была напряжённой.
Оуэн спросил у своей спасительницы имя — и больше не проронил ни слова, погрузившись в мрачные размышления.
Алан, сопровождающий их, не скрывая любопытства, украдкой посматривал на Лину, будто не мог решить — то ли он её изучает, то ли старается прожечь в ней дыру взглядом.
Кабинет министра внутренних дел пропах дорогим табаком и старой бумагой… пока в него не ворвался Роу с «грузом». Министр, застёгивая на ходу рубашку, выглядел как человек, чей уютный мир только что треснул.
— Капитан Оуэн, вы понимаете, что сейчас три часа ночи? Какие бумаги? Какое удочер… — он осёкся, поправил пенсне и уставился на Лину, сидевшую на краю дубового стола.
В этот момент Лина решила «осмотреться».
С тихим скрипом, напоминающим, как сухая ветка трётся о металл, её плечи остались неподвижны — а вот голова и торс начали медленно вращаться.
Раз. Два. Щелчок в районе поясницы.
Полный оборот на триста шестьдесят градусов.
Министр громко икнул.
— Она… она только что… — пролепетал он, но не успел договорить.
Лину резко скрючило. Из горла вырвался звук — что-то между кашлем и скрежетом старых шестерёнок.
Прямо на бесценный министерский ковёр, расшитый золотыми нитями, из неё выплеснулась густая, шипящая чёрная жижа, похожая на сырую нефть. Воздух прорезал резкий запах жжёной серы.
Ворс под лужей исчез в считанные секунды, обнажив обугленную древесину пола.
Министр позеленел. Лицо его приобрело оттенок свежей капусты.
Он прижал к губам надушенный платок, чувствуя, как к горлу подкатывает ответная волна. Комнату наполнил едкий дым.
— Господи… Оуэн, да это же… демонизм, — прошептал он, пятясь к окну.
И тут раздался металлический звон.
Жестяное ведро для золы, стоявшее у камина, покатилось по полу, подтолкнутое маленькой ступнёй Лины, и остановилось у ног министра.
Он замер.
Лина смотрела на него снизу вверх.
Её глаза — в которых металл переплетался с радужкой — блеснули чисто детским ехидством.
Она едва высунула кончик розового языка, словно дразня важного взрослого, — и тут же вновь сделалась паинькой.
Министр перевёл взгляд с ведра на дыру в полу, потом снова на Лину.
— Она… она издевается надо мной?.. — прошептал он, почти всхлипывая.
— Она заботится о чистоте вашего пола, господин министр, — невозмутимо ответил Алан, хотя брови его медленно ползли вверх.
— Будьте любезны, подпишите бумаги… пока она не решила, что ваш стол выглядит подороже ковра.
Тяжёлый кулак Роу с грохотом опустился на столешницу. Бумаги подпрыгнули. Чернильница протестующе звякнула.
— Лина! — рявкнул капитан.
В его голосе не было страха — только жёсткая интонация командира, призывающего к порядку упрямого новобранца.
— Веди себя прилично. Мы в гостях.
Девочка мгновенно втянула язык и уставилась на свои руки — странные, серые, с заклёпками вместо костяшек. Она выглядела почти виноватой, если не считать едва заметной дрожи уголков губ.
Роу повернулся к министру, который всё ещё обнимал ведро, как родного.
— Ну вот, видите, господин министр? — капитан позволил себе тонкую, почти невидимую усмешку.
— Характер — точь-в-точь как у моей покойной тётки: вредная, своенравная, и всегда оставляет за собой последнее слово.
Я ведь вам и говорю — она живая. Такая же, как вы или я. Просто… выглядит немного непривычно.
Министр посмотрел на ковёр, на ведро, на Роу. Взгляд капитана был твёрд, как та самая сталь, из которой состояла Лина.
Чиновник понял: спорить бесполезно. Этот человек готов защищать свою «непривычную» так, словно в ней заключена вся королевская казна.
— Живая… — выдавил министр, дрожащей рукой выуживая из ящика печать.
— Да уж… Если это и правда жизнь, то у Создателя вселенной очень специфическое чувство юмора.
Ближе к рассвету в комнату вернулась Мира — в руках у неё было аккуратно подобранное платье.
Не найдя ни девочки, ни мужа, женщина сначала ударилась в панику. Где они? Куда он мог её увезти? Почему не разбудил?
Ответ ждал её рядом с разрушенной кроватью. На столике лежал лист бумаги — короткое послание, написанное знакомым, уверенным почерком.
Мира. Если нас не будет — не волнуйся. Пришлось срочно оформлять документы.
Готовься встретить свою… нет, нашу дочь Лину.
Женщина перечитала записку дважды. Потом третий. Потёрла глаза, будто проверяя, не чудится ли. А после — просто улыбнулась.
— Глупый ты человек, Роу, — пробормотала она и кивнула слугам. — Подготовьте платье. И, пожалуйста, помогите с причёской.
На улице скрипнул экипаж, донеслись голоса — спорили Алан и Оуэн. Что-то привычное, даже домашнее было в их обмене репликами. Мир начинал возвращаться в своё русло.
С первыми лучами солнца Мира вошла в комнату Лины.
Девочка сидела на кушетке, уставившись в стену. Казалось, за ту ночь, что она провела без сознания, она выспалась на всю оставшуюся жизнь. Лицо было пустым, тело — будто заморожено, но в глазах уже не горел тот же дикий огонь. Только тишина.
В руках у Миры была простая кукла.
Из грубого холста, набитая соломой, с пуговками вместо глаз. Самая обычная, почти нелепая игрушка.
— Это тебе, — тихо сказала Мира, протягивая подарок.
Лина взяла куклу двумя пальцами — осторожно, как подозрительный магический артефакт.
Её холодные, сероватые пальцы смотрелись странно на фоне мягкой, тёплой ткани.
— Что мне с ней делать? — голос девочки был плоским.
— Ты можешь заботиться о ней, — Мира села рядом, всё ещё улыбаясь. Улыбка у неё была светлая и немного уставшая.
— Зачем? Она ведь… из тряпок. Она не заплачет, если намочит пелёнки. Ей не нужно есть. Ей никогда не бывает холодно.
Лина подняла глаза. В этом взгляде на миг промелькнула пустота без дна.
— Она такая же, как я.
Мира не отвела взгляда.
— А ты можешь стать для неё мамой, Лина.
Девочка долго молчала. Кажется, она пыталась вкусить это слово — как что-то чуждое, невидимое, как странное заклинание, смысл которого потерялся.
Наконец, она едва заметно качнула головой:
— Мне… незнакомо это слово.
Она не прижала куклу.
Но и не отбросила.
Просто положила её рядом, у ножки кушетки.
Тихо. Аккуратно.
Как будто — пока — не готова.
В том утреннем споре, когда Алан и Оуэн вернулись из кабинета министра, победил Алан.
Алхимик стоял на своём: он требовал осмотра, хоть минимального анализа искусственного тела девочки.
В конце концов, даже Роу сдался. Необъяснимое и неизвестное тревожили и его — закалённого капитана рыцарей.
«Чем больше узнаем, тем спокойнее», — сказал он.
И сегодня был назначен первый плановый осмотр.
Над кушеткой Лины склонился Алан.
В свете газовой лампы его лицо напоминало маску: напряжённую, недвижимую.
Он щурился через увеличительное стекло, рассматривая её плечо не как часть живого тела, а как странный экспонат из королевской кунсткамеры.
— Сейчас я введу щуп в этот стык… — пробормотал он больше себе, чем ей.
— Боли быть не должно. Теоретически.
Он взял со стола тонкий стальной инструмент. Затаив дыхание, осторожно вставил его в едва заметную щель между «кожей» и плечевым шарниром.
И тут Лина дёрнулась.
Не как человек от боли, а как механизм, в шестерёнки которого попал камень.
Внутри что-то сработало. Раздались ритмичные щелчки.
Щуп дрогнул в пальцах Алана — неведомая сила начала с жадным скрежетом затягивать металл внутрь.
Запахло раскалённым камнем. Озоном.
Алан вцепился в инструмент — и в тот же миг всё побелело.
ХЛОПОК.
Звук был такой силы, что у него заложило уши. Его отбросило, и он впечатался в стеллаж.
Лаборатория взорвалась.
Порядок исчез. Осталась только дымящаяся свалка из обломков, пепла и стекла.
Когда дым начал рассеиваться, Алан увидел её.
Лина лежала подальше от стола.
Теперь она напоминала чудовище, сшитое безумным таксидермистом.
Обожжённый остов.
Куски рук вывернуты под неестественными углами.
Нижняя часть туловища — просто отсутствовала.
На долю секунды тело застыло.
Потом — безмолвный крик. Рот Лины раскрылся, и в этом молчании была боль, громче любого взрыва.
А затем это началось.
Из рваных ран, из обрубков — выплеснулась тьма.
Мириады тончайших чёрных нитей — ткачева паутина, движущаяся как живые, голодные черви. Они тянулись ко всему.
Алан, застыв, наблюдал, как эти нити впиваются в дубовую дверь — и дерево превращается в труху.
Каменный пол крошится, словно его жрали невидимые термиты.
Металл — инструменты, скальпели — тает на глазах, уносимый в черноту, чтобы стать чем-то новым. Материалом. Строительной массой для тела.
Когда пыль начала оседать, Алан, отплёвываясь от крови и известки, поднял голову.
Перед ним была зона абсолютного разрушения.
Каменный пол изрыт бороздами, будто его грызли тысячи невидимых зубов.
Инструменты — исчезли. От них осталась только серая пыль.
Деревянные панели — рассыпались в щепу.
Но.
В паре футов от Лины, на крошечном островке неприкосновенной земли, лежала тряпичная кукла, подаренная Мирой.
Ни одна чёрная нить её не коснулась.
Ткань не была повреждена.
Даже не запылилась.
Кукла «выжила».
В эпицентре магической бури она осталась целой — будто её охранял невидимый, абсолютный барьер.
Алан застыл, глядя на эту бессмысленную, кособокую игрушку.
И тут он понял:
Лина не контролировала взрыв.
Она не управляла своей регенерацией.
Но она захотела, чтобы эта “бесполезная вещь” выжила.
И реальность — подчинилась.
Глава 4. Новый путь
Два года в поместье Оуэнов тянулись для Лины медленно — и унизительно.
Утром — мадам де Валль, учительница этикета с идеальной осанкой и стальной указкой.
Бесконечные «спина прямая», «локти не на стол», «взгляд ниже подбородка собеседника». Каждый раз, когда её палец или линейка касались плеча Лины, раздавался короткий металлический звон.