Читать онлайн Сага о нашем доме Земля и память бесплатно
САГА О НАШЕМ ДОМЕ.ЗЕМЛЯ И ПАМЯТЬ
Калитка
Станция Заринская осенью 1971 года утопала в золоте и багрянце. Берёзы шумели тихой, вековой грустью. Николай Луговой, высокий, широкоплечий парень с тихими глазами, вышел на крыльцо отцовского дома, поставил топор рядом с колодой и вытер пот со лба. В воздухе висела невидимая грань – между «было» и «будет».
Дом был хорош, крепок. Срублен ещё дедом из кондовой лиственницы. Николай сам, лет в шестнадцать, вырезал для калитки узор – стилизованные колосья и солнце. Это была его первая серьезная работа по дереву, и отец, Пётр Иванович, тогда хмыкнул: «Красиво. Только жизнь не по резьбе, а по сучкам. Учись на токаря – железо вернее». Николай выучился. Его руки, способные к тонкой резьбе, нашли себя в управлении станочным суппортом. Он стал одним из лучших токарей в депо, его «золотые руки» ценили старые мастера.
А потом пришла бумага. Официальное извещение: «В связи со строительством подъездной автомобильной магистрали к площадке Алтайского коксохимического завода… Ваш дом подлежит сносу…»
Мать, Пелагея Петровна, читала и перечитывала эти казённые строки, и слёзы капали на бумагу, расплываясь синими чернилами. «Как же так, Петрович? Всю жизнь здесь… Могилы предков за огородом…»
Пётр Иванович, коренастый, молчаливый, как сама сибирская земля, железнодорожник с сорокалетним стажем, курил на завалинке свою вечную папиросу «Беломор канал». Он смотрел не на жену, а куда-то за горизонт, туда, где за лесом уже гудели, наверное, первые трактора.
– Не плачь, мать. Не мы первые, не мы последние, – голос его был хриплым, но твёрдым. – Страна решила. Будет тут гигант. Завод. Город целый. Нам – квартиру в новом посёлке обещают. Цивилизация.
– Какая цивилизация в коробке бетонной? – всхлипывала мать. – Душа в дереве живёт, в земле…
Николай молчал. Внутри у него всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он любил этот дом. Любил скрип половиц, запах сушёной полыни на печке, вид из окна на бесконечные рельсы, уходящие вдаль. Здесь он мечтал о большой жизни, о деле. И вот она, большая жизнь, пришла к нему в виде бульдозера.
Вечером того дня, когда снос был уже неизбежен, Николай вышел во двор. Стояла тишина, нарушаемая лишь криком перелётных гусей. Он подошёл к калитке, провёл ладонью по шероховатой, выгоревшей на солнце древесине, по своим же резным колосьям. Потом взял топор и отвёртку. Осторожно, чтобы не повредить, он стал откручивать петли. Скрип железа был пронзительно громким в тишине.
Из дома вышел Пётр Иванович. Увидел, что делает сын, и кивнул, одобрительно, понимающе.
– Забрать хочешь?
– Заберу, – коротко бросил Николай. – Чтобы помнить, от какого порога шагнул.
– Это правильно. Только помнить – не значит оглядываться. Значит – знать, зачем шагаешь вперёд.
Отец помог снять тяжёлую створку. Они вдвоём отнесли её в сарай. Калитка легла на старые брёвна, как на постамент.
– А ты едешь? На ту стройку? – спросил отец, не глядя на сына, разглядывая закат.
– Еду, – ответил Николай без колебаний. Той же осенью он видел в стенгазете фотографию: молодые ребята в комсомольских куртках ставят палатку на фоне бескрайней степи. Подпись: «Здесь будет город-сад! Всесоюзная ударная стройка на берегу Чумыша зовёт!» Зов был настолько сильным, что заглушал боль.
– Комсомольская путёвка уже есть.
– Знаю, – отец хмыкнул. – Видел, как ты ту газету в депо выпросил. Длинный рубль сулят?
– Не только рубль, – Николай посмотрел на отца прямо. – Дело. Большое дело. Чтобы не зря руки золотыми называли.
Пётр Иванович тяжело вздохнул.
– Я тут останусь, с матерью, в посёлке временном. Нас там пристроят. А ты… ты иди. Строй. Только смотри – строй на совесть. Чтобы через годы не стыдно было посмотреть в глаза тем, чьи дома под твою дорогу пошли.
– Построю, – сказал Николай. И это было не юношеской похвальбой, а клятвой, данной самому себе, этому дому, этой земле.
На следующий день приехала техника. Грузный бульдозер, фыркая дизельным дымом, упёрся своим ножом в угол сруба. Николай стоял в стороне, сжав кулаки в карманах телогрейки. Он не смотрел, как падают брёвна. Он смотрел на калитку, лежащую в кузове отцовского грузовика. Она была его прошлым. А впереди, в той степи за рекой, лежало будущее. Стылое, неизвестное, пугающее и манящее.
Он повернулся и пошёл к вокзалу, где уже собирался комсомольский отряд. За спиной у него в рюкзаке, поверх нехитрых пожитков, лежала скомканная листовка: «Молодёжь! Стране нужен кокс! Родина зовёт на великую стройку!». А в сердце – холодная, тяжёлая горечь потери и жаркая, нетерпеливая искра надежды.
Дорога начиналась. Дорога, которая пролегла через его собственный порог.
Поезд шёл до станции Заринская всего сутки, но для Николая это путешествие казалось перемещением между мирами. Из уютного, пропитанного историей мира отчего дома – в мир грядущего, шумный и незнакомый. В вагоне было набито битком. Пацаны с гитарами, серьёзные ребята постарше с чемоданами, полными книг, девчата с косами и блестящими глазами. Все пели «Там, вдали, за рекой…», спорили о будущем, делились планами. Николай больше молчал, прислонившись лбом к холодному стеклу, наблюдая, как знакомый пейзаж сменяется бескрайней, заснеженной степью.
– Эй, земляк, ты чего приуныл? – тронул его за плечо сосед, круглолицый парень с весёлыми глазами. – Родину бросил?
– Родину как раз и не бросил, – тихо ответил Николай. – Я отсюда. Со станции Заринская.
– О! Значит, проводник наш! – оживился сосед. – Я Степан, с Украины, из Винницы. Слесарем еду. А ты?
– Токарь.
– Значит, будем соседями! Нам говорили, кто в одном вагоне, тех часто и в одном бараке селят. Для коллектива!
Николай кивнул, пытаясь улыбнуться. Коллектив…, Это слово висело в воздухе вагона, как пароль. Они все теперь были частью чего-то большего, чем сами себя.
Когда поезд, наконец, затормозил, было уже глубоко вечернее февральское утро 1972 года. Мороз, настоящий сибирский, колючий, ударил в лицо, едва Николай ступил на присыпанную снегом землю. Но то, что он увидел, заставило его на мгновение забыть о холоде.
Вместо привычной тихой станции – сумасшедшая деятельность. Горели костры, гудели грузовики, выгружая доски и палаточный брезент. В свете фар и прожекторов метались фигуры в тулупах и ватниках. Воздух был пропитан запахами дизеля, дыма и снега. И над всем этим – гул. Гул стройки, который ещё не стал рёвом механизмов, но уже был слышен – в голосах, в стуке молотков, в скрипе полозьев.
– Луговой? Николай Луговой? – окликнул его сухощавый мужчина в ушанке, с планшеткой в руках. Это был прораб участка, Фёдор Игнатьевич. – По списку комсомольской путёвки. Добро пожаловать на великую стройку. Пожитки с собой? Отлично. Следуй за мной, определим, где голова приклонить.
Их, новоприбывших человек десять, повели от станции вглубь темноты. Фонари прораба выхватывали из мрака причудливые очертания: полусферы армейских палаток, груды строительных материалов, остовы будущих бараков.
– Это наш будущий город, – говорил на ходу Фёдор Игнатьевич, и его голос звучал с гордостью, будто он показывал им уже готовые проспекты. – Пока называем «Чумэкополис». От реки Чумыш и кокса. Вот ваш «район» – общежитие №3, барак типа «балок».
«Балок» оказался длинным, потемневшим от времени деревянным вагончиком на полозьях, разделённым тонкими фанерными перегородками на «каморки». Внутри пахло деревом, махоркой и свежей краской. В небольшом помещении, метров восемь на шесть, стояли две двухъярусные койки, две тумбочки и печка-буржуйка посредине.
– Вот ваша жилплощадь, – указал прораб на одну из каморок. – Четверо. Луговой, ты с Винниченко, кажется, уже познакомились. Ещё двое – завтра подъедут. Правила простые: дрова у входа, воду из колонки в двухстах метрах, туалет на улице. Утром в шесть подъём, в семь – на линейку, потом на объект. Вопросы?
Вопросов не было. Было ошеломляющее молчание. Степан первым бросил свой вещмешок на нижнюю койку.
– Ничего, братцы, – сказал он с неизменным оптимизмом. – Это ж временно! Нам же квартиры в каменных домах обещали! А пока – романтика! Как пионеры в лагере!
Николай молча поставил свой рюкзак на соседнюю койку. Он снял телогрейку, сел на скрипучую сетку и потянулся к печке. Она была холодной. Он взял несколько полешек из ящика у двери, растопил, долго чиркая спичками. Когда огонь наконец занялся, осветив тесное помещение неровным светом, стало чуть легче. Это был их первый, маленький, но свой огонь в этой ледяной степи.
Ночью Николай не спал. Он лежал наверху и слушал. Слушал, как за стеной храпит Степан, как сквозь щели в стенах свистит ледяной ветер, как где-то далеко воет собака, а ещё дальше – мерно, неумолимо стучит дизельный генератор. Это был пульс стройки. Его новый дом не имел крепких лиственничных стен и резной калитки. Его дом был из фанеры и ветра. Но под этим ветром, он чувствовал, билось что-то мощное, молодое, живое. То, что только предстояло построить.
Перед сном он нащупал в рюкзаке край той самой листовки: «Молодёжь! Стране нужен кокс!». А потом, уже проваливаясь в короткий, тревожный сон, он подумал о той калитке, что осталась у родителей. Он шагнул за её порог. Теперь нужно было строить новый.
Николай выходит на свою первую рабочую смену. Под открытым небом, на морозе, устанавливают первый временный токарный станок. Он встречает других первостроителей: сурового бригадира-фронтовика, интеллигентного инженера из Ленинграда. Происходит первое столкновение романтики с суровой реальностью – станок замерзает, резец ломается. Но к вечеру им удаётся выточить первую деталь для будущей бетономешалки. Это маленькая, но победа. А после работы, у костра, он впервые слышит смех и песню Алины, будущей жены, которая только что приехала с агитбригадой.
Первая деталь
Подъём в шесть утра был подобен взрыву. Резкий, пронзительный гудок паровоза, поставленного где-то неподалёку, разрывал ледяной воздух и спавший беспокойным сном барак. Николай, привыкший к чёткому ритму деповской смены, вскочил первым. Степан лишь застонал сверху, укутавшись одеялом с головой.
– Ещё пять минуточек, товарищ начальник… – простонал он.
– Через пять минут завтрак кончится, – сухо бросил Николай, натягивая валенки. Он уже умылся ледяной водой из жестяного таза – вода за ночь покрылась тонкой кромкой льда. Одевался быстро, автоматически: два свитера, телогрейка, шапка-ушанка, поверх всего – брезентовый плащ, защищающий от ветра.
Столовая оказалась такой же палаткой, только больше. Внутри пахло кашей, хлебом и мокрой одеждой. Кормили густой пшённой кашей с маслом и чаем – крепким, сладким, обжигающим. За длинными столами сидели такие же, как они, полусонные, но возбуждённые новизной происходящего парни. Звучала разноязыкая речь – украинский говор, мягкие белорусские «дз» и «ц», резковатые прибалтийские интонации. Николай ловил на себе любопытные взгляды – местный, свой, а значит, уже немного загадочный.
После завтрака – построение. На пронизывающем ветру, под низким серым небом, выстроились несколько сотен человек. Перед ними, взобравшись на ящик из-под патронов, стоял начальник строительного участка №1, Михаил Гордеевич Бочаров, человек лет пятидесяти, с лицом, обветренным степными буранами, и цепким, быстрым взглядом.
– Товарищи строители! Комсомольцы! Добровольцы! – голос у него был хрипловатый, но негромкий, и люди притихли, чтобы расслышать. – Вы прибыли не на пикник. Вы прибыли на фронт. Только фронт этот – трудовой. Враг у нас один – время. И пространство. Нам нужно за один год сделать то, на что в других местах тратят три. Здесь, под ногами, – мёрзлая земля. А через год здесь должны стоять фундаменты первого в Сибири коксохимического гиганта!
Он обвёл взглядом толпу, и его взгляд на секунду задержался на группе новичков.
– Многие из вас – специалисты. Токари, сварщики, монтажники. Ваши руки нужны заводу. Но сегодня, завтра, через неделю – они понадобятся стройке. Будете рыть траншеи, таскать доски, замешивать бетон. Пока не подвезут ваши станки, не смонтируют цеха. Понятно?
Из толпы донёсся нестройный, но мощный гул: «Понятно!»
– Луговой Николай! – вдруг чётко произнёс Бочаров, сверяясь с бумагой.
Николай вздрогнул, выпрямился: «Я!»
– Токарь?
– Токарь-универсал, четвёртый разряд!
– Отставить «универсал». Пока будешь универсальным землекопом. Определить в бригаду Чижова! Остальных – по спискам!
Так Николай оказался в бригаде, которой руководил Павел Сидорович Чижов – невысокий, сухопарый человек с лицом, испещрённым морщинами и шрамом от виска до подбородка. Шрам и манера смотреть исподлобья, оценивающе, выдавали в нём фронтовика.
– Луговой? Местный? – спросил он, пожимая Николаю руку с такой силой, что кости хрустнули.
– Со станции.
– Значит, должен показывать пример. Не ныть. Не отставать. Понял? Сегодня задача – расчистить площадку под бетонный узел. Ломы, лопаты – получай у раздатчика.
Работа была каторжной. Земля, промёрзшая на метр вглубь, не поддавалась лопате. Её брали ломами и кирками. Сперва отбивали пласты, потом разбивали их, потом грузили на тачки и отвозили в сторону. Через полчаса ладони, несмотря на рукавицы, стёрлись в кровь. Через час спина горела огнём. Дыхание вырывалось клубами пара. Николай молча, сжав зубы, работал рядом с Чижовым, который, несмотря на возраст, не отставал от молодых, его лом вгрызался в землю с меткой, почти музыкальной ритмичностью.
– Не гонись за силой, гонись за точностью, – сквозь зубы процедил Павел Сидорович, заметив, как Николай из последних сил бьёт по неподатливому пласту. – Удар – вот сюда, под угол. И земля сама поползёт.
К обеду у Николая в голове гудело, а руки дрожали от напряжения. Но была и странная, горькая удовлетворённость. Он делал. Он не просто стоял и смотрел, как рушится его старое. Он строил новое. Пусть пока это был лишь клочок мёрзлой земли, расчищенный от снега и дёрна.
В столовой за обедом он сидел с Степаном, который, оказалось, попал в бригаду монтажников и весь день крутил гайки на сборке каких-то металлических конструкций.
– А у нас мужик один, из Ленинграда, инженер, – взахлёб рассказывал Степан, уплетая щи с мясом. – Володя. Такой интеллигентный, в очках. Но гайку держит, как заправский слесарь! Говорит, бросил НИИ, романтика позвала. Представляешь?
Николай кивал, но слушал вполуха. Он наблюдал за столовой. Этот шумный, дымный, пахнущий человеком и пищей шатёр был похож на сердце стройки. Здесь смешивались судьбы. Вот в углу сидят трое, говорят по-грузински, жестикулируя. Рядом – девчата из плотницкой бригады, звонко смеются. А там, у входа, серьёзно о чём-то беседует бригадир Чижов с тем самым ленинградским инженером, о котором говорил Степан. Инженер, Володя, оказался молодым, лет тридцати, с умным, усталым лицом.
Так прошла неделя. Земляные работы, переноска бочек с цементом, бесконечные тачки с гравием. Николай засыпал, едва коснувшись головой самодельной подушки, набитой стружкой. Но в пятницу, после смены, к нему подошёл Чижов.
– Луговой, с понедельника – со мной. Твоя прямая работа подоспела.
В понедельник на расчищенной ими же площадке стоял, покрытый инеем, токарный станок «ДИП-300». Не новый, видавший виды, сюда его доставили с какого-то закрытого завода. Рядом – ящик с инструментом и чертёж на ватмане, пришпиленный к фанерному щиту.
– Задача, – ткнул пальцем в чертёж Чижов, – двадцать штук этих самых шкивов для лебёдки бетономешалки. Материал – заготовки вот в той куче. Срок – до вечера послезавтра. Справишься?
Николай подошёл к станку. Провёл рукой по суппорту, проверил люфт, осмотрел резец. Станок был холодным, масло в картере загустело. С первого раза запустить не удалось.
– Мотор замерз, – констатировал Володя, инженер, подойдя поближе. – Нужно отогреть. И масло сменить на зимнее. Я организую.
Работа закипела. Грели паяльными лампами, возились с маслом. К полудню станок, наконец, ожил, издав победный, хотя и хриплый, гул. Николай зажал первую чугунную заготовку, настроил резцы. Первый проход. Металлическая стружка, сизая и упругая, пошла из-под резца. Запах горячего металла и масла – родной, знакомый, деповский запах – ударил в нос. И в этот миг что-то щёлкнуло внутри. Тяжесть первых дней, тоска по дому, физическая усталость – всё отступило. Остался только металл, станок, его руки и точная, ясная задача.
Он работал, не замечая времени. Чижов принёс ему прямо к станку чай в железной кружке. Николай отпил глоток, даже не отходя от суппорта. К вечеру первый шкив был готов. Он снял его со станка, тяжёлый, уже остывающий, прошёлся по резьбе пальцем – чисто, гладко.
– Ну? – спросил Чижов, подходя.
Николай молча протянул ему деталь. Павел Сидорович повертел её в руках, посмотрел на свет, кивнул.
– Работа. Настоящая. Завтра – остальные девятнадцать.
Вечером, после ужина, у главного костра – огромного, сложенного из железных бочек, где сжигали обрезки досок и мусор – собралось необычно много людей. Шёл дым, искры взлетали к чёрному бархатному небу, усыпанному невиданно яркими звёздами. Кто-то завёл патефон, полились звуки танго. Потом парень с гитарой запел «Синий платочек».
И тут Николай увидел её. Она стояла с краю, в небольшой группе девушек, только что приехавших днём. Невысокая, в белом пуховом платке, из-под которого выбивались светлые пряди. Она не пела, а смеялась, и её смех был удивительно звонким и чистым, как струя воды, пробившей лёд. Она что-то говорила подруге, и в её глазах, отражавших пламя костра, искрилась такая же смесь робости и отваги, какая была у всех здесь.
– Агитбригада из Барнаула приехала, – пояснил Степан, следуя за взглядом Николая. – Концерт завтра будут давать. Видно, артистки.
Николай не ответил. Он смотрел на девушку и думал о том, как странно устроена жизнь. Вчера он вытачивал деталь для бетономешалки, которая будет замешивать бетон для фундамента завода. А сегодня у костра, в этом ледяном поле, он увидел лицо, от которого стало тепло. Как будто два разных мира – мир железа, усилия, цели – и мир чего-то лёгкого, человеческого, прекрасного – вдруг встретились здесь, у общего огня, на берегу Чумыша.
Девушка, почувствовав его взгляд, обернулась. Их глаза встретились на секунду. Она чуть смутилась, улыбнулась легче, кивнула, как знакомому, и отвернулась. Николай тоже поспешно отвёл взгляд, сердце нелепо стучало.
«Алина, – услышал он, как зовёт её подруга. – Алина, пойдём, холодно!»
Алина. Имя запало в память.
Он подбросил в костёр обломок доски, наблюдая, как взвивается сноп искр. Где-то в темноте гудел его станок, уже выключенный, но будто бы сохранявший в себе энергию дня. А здесь, у огня, пахло дымом и будущим.
Первая деталь была сделана. Первое лицо – запомнено. Стройка начинала обрастать не только объектами, но и историями.
Николай продолжает работу на станке, совершенствуя навыки в суровых условиях. Бригадир Чижов начинает относиться к нему с уважением. Организован первый субботник по благоустройству «Чумэкополиса». В воскресенье – долгожданный концерт агитбригады. Николай и Алина случайно сталкиваются у пункта выдачи инструмента или во время субботника. Завязывается короткий, смущённый разговор. Алина оказывается не просто артисткой, а педагогом, мечтающим создать детский клуб. Эта встреча заставляет Николая по-новому взглянуть на стройку – не только как на гигантскую машину, но и как на место, где будет расти жизнь.
Субботник и воскресенье
Следующее утро началось для Николая не с гудка, а с её лица, отпечатавшегося под веками. Звонкий смех, белый платок, глаза, отражающие огонь. Он встряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение, но образ не уходил. «Алина». Словно имя само по себе было мелодией в резком контрапункте скрипа мороза и гула стройки.
Работа на токарном станке в этот день шла с особым, выверенным упорством. Николай закончил все двадцать шкивов к обеду, чем вызвал редкую, одобрительную гримасу у Чижова.
– Молодец, Луговой. Чистый брак – ноль. Завтра новое задание будет – переходники для воздуховодов. Чертежи принесёт Володя.
– Есть, – коротко кивнул Николай, вытирая масляные руки об ветошь.
Володя, ленинградский инженер, действительно появился после обеда. Он принёс не только чертежи, но и свежий номер «Правды», где на третьей полосе была небольшая заметка о всесоюзных комсомольских стройках, с упоминанием и Алтайского коксохима.
– Смотри, Николай, – сказал Володя, показывая газету. – Мы уже в истории входим. Пусть пока строчкой.
– Главное, чтобы к зиме под крышу успели, – практично заметил Николай, изучая сложные выкройки переходников. – А то на морозе эти миллиметры играют по-своему.
– Верно, – согласился Володя. – Я вот над системой обогрева будущих цехов думаю. Тут такие теплопотери могут быть… – И он ушёл в технические расчёты, которые Николай слушал с полуслова, понимая суть, но поражаясь широте мысли инженера.
В пятницу вечером на линейке объявили: «Завтра, в субботу, с 8 до 12 – всесоюзный коммунистический субботник по благоустройству посёлка! После работы – концерт художественной самодеятельности и агитбригады из краевого центра!»
На следующее утро «Чумэкополис» преобразился. Вместо привычного движения к промплощадке, люди с лопатами, граблями, тачками и даже просто с верёвками заполнили пространство между бараками и палатками. Задача была проста и грандиозна: сделать место своего временного обитания человеческим.
Николай с бригадой Чижова разравнивал грунт на будущей «центральной площади» – просто более-менее ровном пятачке перед столовой, где планировали поставить трибуну. Работа была уже не каторжной, а почти что творческой. Стучали топоры, сколачивая скамейки из горбыля. Девчата из конторы, в ярких платках, красили в синюю краску бочки под мусор и высаживали в старых тазах и вёдрах привезённые из теплиц в Сорокино кусты георгинов и астр. Казалось невероятным, но среди этого хаоса и грязи рождался уют.
Именно здесь, таская бревно для будущей сцены с двумя парнями из своей бригады, Николай снова увидел её. Алина стояла на только что сколоченных подмостках, помогая натягивать кумачовый задник с надписью: «Слава строителям Алтайского коксохима!». На ней была не зимняя телогрейка, а простенькое ситцевое платье, поверх которого накинута мужская рабочая куртка, явно не по размеру. Она что-то кричала своему напарнику, и снова зазвенел тот самый смех.
Их взгляды встретились. На этот раз Николай не отвёл глаз. Он кивнул. Алина, смутившись на секунду, кивнула в ответ и улыбнулась – уже не мимоходом, а непосредственно ему. Затем сделала отчаянный жест – полотно задника съезжало в сторону. Не думая, Николай бросил свой конец бревна и в два прыжка оказался на сцене.
– Держите вот этот угол, – быстро сказала она, и в голосе её была не только просьба, но и деловитость. Он схватил край кумача, натянул его на деревянную раму. Их пальцы почти соприкоснулись на складке материи.
– Спасибо, – сказала Алина, когда задник был закреплён. – А то мы тут с Петькой совсем замучились.
– Не за что, – пробормотал Николай. – Вы… вы с агитбригадой?
– Да. Вернее, я в ней числюсь. Но я не артистка, – она сделала шаг назад, будто отряхиваясь от этой роли. – Я педагог. Меня из Барнаульского Дворца пионеров направили. Думали, концерты да самодеятельность… А я смотрю тут – детишек уже полным-полно. По стройке бегают. Им же заняться нечем. Я вот мечтаю, клуб бы организовать.
– Клуб? Здесь? – Николай невольно огляделся.
– А почему нет? – в её глазах вспыхнули те самые огоньки, что были видны у костра. – Сначала в палатке. Потом, может, помещение дадут. «Прометей» назову. Чтобы нести огонь знаний, понимаешь?
Он понял. Внезапно и очень остро понял. Этот хрупкий человек в чужой куртке думала не о том, как пережить сегодняшний день, а о том, что будет завтра. О душах. О будущем. Как его отец, снявший калитку, думал о памяти.
– Хорошее название, – сказал он, и слова прозвучали искренне.
– Ты… ты местный, да? – спросила Алина, рассматривая его.
– Со станции Заринской.
– Значит, ты здесь дома. А мы все – приезжие. Может, подскажешь потом… куда обратиться, чтобы палатку под клуб выбили?
– Попробуем, – неожиданно для себя сказал Николай. – Спрошу у нашего бригадира. Он человек влиятельный.
Он не знал, правда ли это, но очень хотел, чтобы было правдой.
– Я Алина.
– Николай.
Они пожали руки. Её ладонь была маленькой, но сильной, не мягкой.
– Тогда до вечера, Николай. На концерте увидимся.
– Увидимся.
Он спрыгнул со сцены и вернулся к своему бревну. Сердце стучало, как отбойный молоток. Разговор длился три минуты, но мир снова перевернулся. Теперь на стройке было не абстрактное «дело», а конкретный человек, у которого есть имя, мечта и планы, в которых он, Николай, мог чем-то помочь.
Вечерний концерт собрал, казалось, всех обитателей «Чумэкополиса». Стояли вплотную друг к другу, дыша паром на морозном воздухе. Сцена, сколоченная утром, освещалась двумя прожекторами. Выступали свои, самодеятельные: грузинский танец в исполнении здоровенных монтажников вызывал хохот и овации, девушка из конторы трогательно пела «Катюшу». Потом вышла агитбригада.
Алина была среди них. Она не была солисткой, она была в заднем ряду хора, изображала то доярку, то студентку. Но Николай видел только её. Видел, как она старательно выводит ноты, как её глаза ищут кого-то в толпе и на секунду останавливаются на нём. После концерта, когда народ стал расходиться, он набрался смелости и подошёл.
– Хорошо пели.
– Спасибо, – она была раскрасневшейся от холода и волнения. – Страшно было.
– Не заметно. Ты про клуб… Я спросил у Чижова. Он говорит, с помещением сейчас туго. Но палатку – можно попробовать. Надо заявление на имя Бочарова писать. Он решает.
– Правда? – её лицо озарилось. – Ты мне поможешь написать? А то я в этих бумагах…
– Помогу, – сказал Николай. – Завтра, после смены? В красном уголке?
– В красном уголке, – кивнула она. – Договорились.
В воскресенье, их первый общий нерабочий день, они встретились в красном уголке барака №5 – комнатке с портретами вождей, несколькими книжками и шаткой печкой. Писали заявление на тетрадном листе в клеточку. Формулировки придумывали вместе, споря и смеясь. «Прошу выделить одну армейскую палатку для организации детского досуга…»
– «Досуга» – это слабо, – говорила Алина. – Надо «для воспитательной и развивающей работы».
– Бочаров слово «воспитательная» вычеркнет, – возражал Николай. – Он технарь. «Для занятий полезной деятельностью» – лучше.
В конце концов, родился текст, устроивший обоих.
Когда вышли на улицу, уже смеркалось.
– Пойдём, чаю попьём? – неожиданно предложил Николай. – У нас в «балке» Степан припас сахар да сушки.
– А твои соседи не против?
– Да они сами рады гостям.
Так Алина впервые переступила порог его временного жилища. Степан, увидев девушку, пришёл в неистовый восторг, суетливо расчищал место на табуретке, ставил на буржуйку чайник. Пришёл и Володя, их сосед, тихий и умный. Сидели в тесноте, пили чай из железных кружек, ели сушки. Говорили о клубе, о стройке, о том, откуда кто приехал. Алина рассказывала о Барнауле, о своей работе с детьми. Николай – о депо, об отце-железнодорожнике, и даже о снесённом доме и калитке. Рассказал спокойно, без надрыва. И она слушала, не перебивая, и в её глазах он видел не жалость, а понимание.
Провожал её до женского барака под смешки её подруг.
– Спасибо, Коля, – сказала она у самого входа. Так его никто ещё не называл. – За всё.
– Заявку завтра подам, – пообещал он.
– Жду.
Он шёл обратно по темнеющему посёлку. В ушах стоял гул генераторов, в ноздрях щипало от мороза и дыма. Но внутри была тихая, светлая уверенность. Стройка стала другим местом. В ней появился свой, личный, тёплый огонёк. Не тот, что пылал в коксовой печи, до которой было ещё ой как далеко. А тот, что только разгорался, но уже грел.
Николай подаёт заявление Бочарову. Тот, после некоторых раздумий, даёт добро на палатку, но ставит условие: «Без отрыва от основной работы!». Николай и Степан после своих смен помогают Алине и её первым добровольцам ставить палатку, сколачивать столы и скамейки. Рождается «Прометей». В городок прибывает новый эшелон добровольцев, среди которых – будущие соседи и друзья. Стройка продвигается: заложен фундамент первого цеха. Начинаются первые серьёзные морозы, испытание на прочность для людей и техники. В отношениях Николая и Алины появляется первая, лёгкая, но ощутимая романтическая нить.
Прометей и мороз
Заявление, написанное кривым почерком на тетрадном листе, Николай нёс в контору начальника строительства как сапёр мину – осторожно и с внутренней дрожью. Казалось бы, пустяк: палатка. Но от этого «пустяка» теперь зависело что-то важное, что выходило за рамки литья бетона и обтачивания валов.
Михаил Гордеевич Бочаров сидел в своей времянке, стены которой были завешаны картами и графиками. Он читал какое-то донесение, и лицо его было сосредоточенным и усталым.
– Что, Луговой? По валу для дробилки вопрос? – спросил он, не глядя.
– Нет, Михаил Гордеевич. По… другому вопросу. Личное.
Бочаров поднял глаза, оценивающе оглядел Николая.
– Личное? На службе личного не бывает. Говори.
Николай протянул листок. Бочаров, нахмурившись, стал читать. Его губы шевелились, повторяя слова: «полезная деятельность», «организация досуга детей строителей», «палатка типа УЗ-68»…