Читать онлайн Идефикции бесплатно

И опять рай пуст: напрасен там птичий щебет, зря там красуют статями звери, ни для кого там вьюги пыльцы от роз, тщетно светит там в ночь луна, тщетно меряет травы там искуситель, дряхнущий змей…

Книга книг

Non legor, non legar…

Ницше

1.

Понял фальшь бытия, поскольку, кроме как разумом, мир мог статься иным путём: грёзой, памятью и любовью. Коротко, счастьем.

2.

Уильям Оккам (1285-1349). Этот логик, монах-францисканец, сказывал: Бог – всесильное и свободное существо и над Ним нет правил. Следственно, мир наш мог быть иным. Всё, значит, недостоверно, факультативно ― и волей Бога может смениться.

3.

Мыслю о первых и о последних вечных проблемах, веруя, что для этого я не хуже, чем кто проблем не видит либо решил, что знает их назубок.

4.

«Устроил Бог рай в Эдеме, что на востоке,

и поместил в раю человека, коего создал.

Произрастил Бог флору, годную в пищу,

и древо жизни, и древо знания злого-доброго.

Там река струит, исходя в потоки.

Та, что Фисон-поток, льётся в Хáвилу, в коей золото

и бдолах и оникс.

Та, что Гихон-поток, обтекает Куш;

а другой поток – Хиддекель в Ассирии.

А четвёртый – это Евфрат-поток.

Человека Бог поселил в Эдеме,

дабы возделывать и хранить его.

Заповедал Бог: ешь с любых дерёв;

но от древа знания зла-добра – не ешь с него;

ибо если вкуси́шь с него,

то умрёшь» (Быт. 2, 8-17).

5.

В России всем не хватало, и всю нехватку дали ста лицам, дабы хватало.

6.

Вспомнилась дамочка: прожила год в Вене, дочка министра. Только что с Нила, хвастает селфи. Ликом смазлива, вся в бриллиантах, дышит парфюмами. Строчит вирши про «родину», про «добро», «духовное». «Любит» Бога.

«Бога какого? – стали расспрашивать. – Декаложного бога или Нагорного?»

«Я?.. Я Бога любви!» – пищит и поёт акафист.

Как же ей не любить Его, Кто ей дал зажиточность? Но, вопрос: Бог что, держится вот такой «любовью»?

7.

Мёртвые. Христианам и иудеям: много ли правды в библии? Стоит библии верить? Коль она вымысел – тщетны веры и упования и нас минет жизнь вечная. Или библии верить частью? мерить рассудком, дабы понять, где истины, а где заумь предков, грезивших глупости? Лейбниц думал: вера от разума, – да ведь он капризный, этот вот разум, и, ни с того ни с сего, сыщет тьму недостойного самого себя. Вот и выйдет вдруг, что, коль в библии враки, – лжива культура, коей тщеславимся. Ведь культура от врак – двусмысленна. Или всё, что в ней скверного, – от врак библии? А что в ней позитивного – то от истинных непреложных зёрен?

С этих позиций разум не примет факт, что рай был. Изучен район Евфрата, скажет нам разум, рая не найдено. Троя, скажет, отыскана, и Шумер нашли, рая – нет. Религии вознесли рай в небо, так как постигли, что он отсутствует. Вздорна мысль, что, когда человек съел с древа познания зла и добра, он умер, выложит разум. Так что библейское: «но от древа познания зла с добром не вкушай, погибнешь» – это лишь байка, скажет нам разум. Верьте, мы живы, скажет нам разум. Глупо оспаривать, что у смерти признаки: неподвижность, смрадность и гнилость. Мы, фыркнет разум, с виду румяные, ходим, пахнем парфюмом, мыслим; то есть мы больше, чем просто живы: наша жизнь, по сравнению с жизнью флоры и фауны, есть сознание. О, недаром изрёк Декарт: «мыслю – значит я есмь», – фундируя, что мышление в пользу качеству жизни. Мы, сознавая, живы реальней, как бы в квадрате.

Вот в чём твёрд разум, и не собьёшь его. Разум кровный брат логики, а она железна. Коль сердце бьётся – логика выведет, что скорее ты жив, чем умер.

Кстати, «скорее» как знак сомнения появилось в глоссарии относительно только что, от потуг и трудов науки… В общем, разум будет твердить: мы живы! – и уклонится спорить на тему.

Но он забывчив.

Века за три назад Р. Декарт писал, что наличествуют, кто мыслит. Сей вывод значил, что у природы óтняли свойства собственно жизни и рассудили, что она мёртвая. Чтó не мыслит, понял Декарт, – не есть. Наличествует, чтó мыслит. Дуб не наличествует (как рыба, зверь либо камень). Яркий мыслитель, труженик разума заключил, что кошки и розы – мёртвы, что, мол, природное лишено витальности и в нём действуют лишь механика. «Протяжённость» – вот что природа. Мёртвое. Оттого, мол, природу можно калечить с добрыми целями. Мышь, цветок и гранит не чувствуют. Так что если сболтнут спьяна, что природа жива-де, – всё это глупости. Эмпирический человек, – врач, слесарь, – просто невежда; он не сравнится с мудрым философом, познающим мир. Философы ищут ключ всего; поэтому мы с Декартом, но не с бетонщиком. А Декарт обрёк мир казни, за исключением человечества и, конечно, Бога (Кой, по Декарту, верный коллега наш по битью природного).

Из концепции следует, что не все мы живы, ибо не каждый в принципе мыслит. Люд философию мнит чушью, абракадаброй, мысли боится, точно инфекции. Взять провинцию, где порой вместо книжного лишь развал с раскрасками, жёлтой прессой, фэнтези, чтоб не мыслили.

Знать, библейское, что отведавший плод познания станет мёртвым, вовсе не выдумка, и вполне резонно, коль гений разума не увидел признаков жизни в целой природе и в человечестве, кроме мыслящих.

Р. Декарт даже тем, кто мыслят, дал статус жизни лишь от отчаянья. Он и сам стал мыслить только с отчаянья, в состоянии сверхсомнений, детищ отчаянья. Вот второй мотив: «сомневаться во всём», и точка. Он во всём – усомнился. Он всё отверг, вникаете? Бытие роз, женщин, неба и жизни и остального. В том, что имеешь, трудно извериться. Нигилизм уместен, коль обладание смутно, призрачно.

Откровеннее, он признал, что ничто в «сём мире» не существует; если и есть – в испорченном виде, ложном. Он не считал за жизнь ту бессмыслую жизнь, что ведут, например, секвойи, вши и филистеры. Оттого что, наверное, помнил миф об эдемской жизни, истинной. Раб не будет звать жизнью свой жалкий жребий. А наш философ даже и вольный контент счёл гробом; ведь обнаруживший, что вокруг нет жизни, мнит, что всё-всё скудельница. У философа был один просвет из-под этой вот гробовой доски – рассудок, разум Декарта, так что в него, в свой разум, он прокричал вдруг: «Мысля, я есмь-таки!» И Платон считал, что мы все под спудом. Все мы в пещере, думал он, маясь в мире не меньше, чем Р. Декарт и прочие.

Может, плюнуть на мудрых, как, скажем, девушка на Фалéса в древности: мол, домудрствовал, что не зрит реального под ногами и спотыкается. Я бы рад довериться столь рассудочной девушке, но она с её смёткой сгинула. Может, девушки не было, раз не мыслила, как сказал Декарт; хохотала, невестилась, ела хлеб и – сгинула?

А вопрос остался.

Что же, не лгал Бог? После падения от познания зла с добром мы умерли? Наше здешнее бытие иное, чем в эмпирее? Ибо зачем в нас, рай потерявших, столькая боль по нём, что мы все – весь наш век – рвёмся к роскоши и обилию, увлечённые сном о крае, где было всё?

8.

Spring

Прозрачно-акварельно,

волшебно и пастельно.

Как бы земля —

но также не земля,

а нечто без ветрил и без руля,

манящее в эфирные пласты,

где скоро будем я, она и ты…

9.

Мы как бы есть; на деле, нас нет по сути. Жили мы лишь в эдеме; здесь мы живём условно.

10.

Много гламурного, мелкого… Всё не нужно. Нужно великое человеческое отчаянье, род трагедии, что пробудит суть, попранную культурой.

11.

Шутки от Рóтшильда: много денег – это когда в них запросто прятать книги.

12.

Виденье Бога: «Так я увидел: место, где Ты без ризы, есть стены рая из антиномий, что совпадают и кои есть Твой мир. Правда, вход туда сторожит дух разума, он не даст войти до побед над ним. Сам Ты виден за антиномиями на том краю, по ту сторону». Н. Кузанский.

13.

Подлинный ракурс рая. Некогда на земле был рай, мир странный. Там всё «добро зелó», растолковывал Бог. Настолько превосходил рай наше, что Бора-Бора, Гоа, Сейшелы либо другой «рай» из all inclusive с тем не сравнится. То, что там было, трудно представить, столь фантастично. Всяк, угодив туда, не найдёт привычного; например, дня, ночи, звёзд и закатов; там, вспоминаю, всё было дивом, перекрывающим наше зрение. Птицы пели там слаще лир, но слух ничего не слышал. Жизнь и смерть совпадали там, и ни первая, ни вторая не означали здешние жизнь и смерть. Квадрат там был пирамидой, горы и выси были долины; море там было в том числе сушью; суша годна была и для рыб, и трав морских, впрочем, также слонов, представлявших там всё – например, и вишню, коя имела тысячи сущностей, содержа в себе и являя качества гимна, розы, фридмона, ямба, улитки. Вишня была – не будучи. Коль была она в произвольный миг ручейком с улыбками, как считать её вишней? Там всё случалось, то есть, из всякого.

В общем, странен рай!

Там сто миль умещались в пядь – а та продлялась в парсеки. В точке, в единой, там было всё, – обратно, там всё из точек. Солнце там можно было потрогать, хоть оно огненно. Рай был цикл превращений, строивших чуда. Там глупо молвить: стой, миг, ты дивен! – нет, новый миг был краше. Всяк ликовал там либо терзался в каждом мгновении, а не ведал шесть чувств за всю жизнь, как у нас это принято. Жизнь там родственна смерти, но и бессмертию. Правил вроде там не было, ведь закон – это что повторяется, а поскольку в раю свобода, нормам там тщетно быть, и они, хоть имелись, были престранные: дважды два там порой было три без малого, чаще – семь либо курица, либо Африка, а порой партшкола. Правило «третьего не дано», иначе: истинно либо А либо В, ― внушало там, что по вторникам А жеманилось, также будучи хлеб, зимой порождавший фигу; В вообще рыгало и притворялось Ятью. Там не годилась логика Лейбница, Аристотеля или Бэкона, и у Гегеля шансов не было. Потому что одно там с прочим не спорило.

Что могло там спорить, коль одноврéменно там всё было и не было, то есть всё было пшик, считай, и одно было всем, не будучи? Раз там волк, то, на первый взгляд, был разлад между ним и агнцем? Это ошибка: что за усобица в слитно-розном? Речь о наличии там суждений, агнцев, волков условна. Нет там ни первых, ни девятнадцатых, а сто пятое было, коль соглашалось быть. О, там первенствовал вихрь жизни! Наш разум хлипок, дабы вместить эдем.

Нужд там не было. Нет нужды у чего-нибудь в чём-то, если чего-нибудь есть всюду: в слове и деле, волке и агнце, небе и луже. Там и нужда была. Полнота допускает также и нужды, сходно как прочее. Но нужда там являлась как преизбыток, что непонятно до парадокса.

Рай непостижен.

Там поселил Бог Еву с Адамом. Но! поселил не вообще в миру, а в Элизии.

Бог дал людям лишь рай, не мир.

И, как трудно о рае, сходно же трудно знать об Адаме с девственной Евой и их специфике. Ведь в раю, отличавшемся странностью и отсутствием нормы, люди – не как мы. Органы, нравы созданы нормой, коя спроворила анатомию с психикой. Но тот древний Адам из рая ― он был иной. Жил вольно, нормы не ведал. И вот поэтому он мог всё. Он шёл, не касаясь тверди; а говорил красивей, чем пел Карузо; длань его словно крылья; глаз его множество, как у Аргуса, и вся плоть была зрением, слухом, мыслью. Он двигал звёзды и не носил «риз кожаных». И не он уступал законам, если случались эти законы: те подчинялись. Да, он действительно был «по образу и подобью».

Мы суть иные; нет полной схожести нас ни с Богом и ни с Адамом. Схожи мы – с первородным грехом, от коего наши предки рая лишились. Се из трагедий не обсуждается, и о ней молчим, как рыбы.

14.

Первый философ. Да, человек в раю был дивен, мы б ужаснулись райской Красе его! То была Краса без изъяна (рай безызъянен). Там всё в Одном, а Одно во Всём. Ни форм и ни времени. Но потом нечто вздумало быть особо и отделилось. Это был умысел с означением «М», по-иному Адам, кой воспринял себя «добром»; а всё прочее в Райских Свойствах сделалось «злом». Он черпал в «зле» рацион «добру»: он вскармливал раем умыслы. Он расшиб рай в вещи, в выдуманный строй космоса, и тот строй условный, не первозданный.

Он бился с раем. Он зиждил личностный «добрый» мир по собственным представлениям. Но его мир лжив, раз гибнул. Ибо чтó гибнет, по Шопенгауэру, то неистинно. С сочинённых Адамом лживостей и пошла война всех со всем; фальшь злобна и агрессивна…

Он изводил рай. Он зиждил в принципах, в коих мыслил, и антипод его, Первозданная Суть, противился. То была схватка равных, только один блюл райское, а второй ― приватное.

Так Адам создал свой мир как мир моральный (мир от «добра» и «зла»). В познании таковых «добра» со «злом», он свёл Райское в формы Женского, как дано оно афродитами мифологии плюс моделями века нашего. Стал желанным не рай, увы, но познание «зла/добра», слом истин в лад личным бредням.

Первый философ – это Адам.

15.

Бог дал шанс быть. Каким быть: бежевым, фиолетовым, красным с продресью, – наша воля.

16.

Там у них деньги, власть, пафос, лавры, слава, герои, руфи, израили, яшахейфецы, Сорос в роскоши, а у нас каждение вкруг Тебя? Но спросим: Он, бесконечно и беззаветно, дескать, нас «любящий», что ушёл? Неужели постиг, что муки, Им восприятые лишь на время, в роде людском рутинны? Да ради бедных, сирых, убогих, малых в больницах пусть бы остался. Он не остался. Он предпочёл (сболтнув, что рай – «после»-де и что муки к «добру») исчезнуть. Нет, дескать, деток в их тяжких муках, коих Он бросил, – но есть бунтарь близ денег? Проще внушать быть нищим, чем бедных чад спасать, так? Пусть страждут? Через мытарства якобы к звёздам?! Лучше ворьё, что крестят пупы и знают: Ты им потворствуешь. Ты не гонишь ворьё за алчность: то, мол, издержки стиля равняться на Авраама, предка «святага», чтоб «хорошо» быть с сиклями, со скотом, с рабами. Ты их лелеешь и опекаешь. К нам Ты затем сошёл, чтоб покончить с бунтами, сунув бедным вместо отрады – смесь из «любви» и «потóм» в загробии. А в меня Ты впился, ибо, заблудший, как Ты считаешь, я ни в «любовь» не влип ни в «после» вместе с «потóм». Промежник – я внутрь Тебя попал! Я глист, зараза! Я паразит на Боге! Ем Тебя, а когда Ты рухнешь – бодро вперёд пойду! Есть место, где не ступал Твой след – и впредь не ступит.

17.

Цель жизни – радость. Стала бы тщиться жизнь, зная, что развивается для труда, мук, войн? Нет, вряд ли. Эрос есть высшая гедония, степень, мерило всех удовольствий, свет в мраке жизни и ожидаемое, и чаемое, и вообще – цель. Фрейд райский эрос – как волю к жизни ради блаженства – мыслит фундаментом бытия (sic!), кое не вышло.

Краток срок счастья, лишь до peccatum originale (библия). Сократив эдем казнью «злого», как он придумал вдруг, предок свёл эрос к сексу, чтобы поменьше гедонизировать, но трудиться более рьяно для возведения мира «доброго». Труд содеял культуру как она есть теперь. Прессинг эроса создал быт земной, где мы маемся и какой, за Фрейдом, воображаем ценностью большей, чем счастье рая.

Только и Фрейда вдруг пробивала боль по эдемскому. Он писал, что полезность культуры спорна, если сравнить с потерей.

18.

Не по «добру» тосковать – по раю.

19.

Думают, что мораль, друг лучшего, защищает это вот лучшее и внушает действовать ради лучшего. Вроде как бы в том поиск прелестей рая. Рай ведь в сознании нашем – лучшее. Даже тот, кто не верит в райские сказки, близким желает райских блаженствий… Дело морали даст людям счастье? Рай и мораль, знать, вроде как сёстры, пара подобий? Нет, увы. Вспомним: Божье «добро зелó» для Адама лучшим не стало. Он предпочёл знать только своё «добро». Он, признав себя «добрым» и посчитав рай скверным, стал исправлять рай.

И получается, что мораль, происшедшая от познания «зла/добра» и сложившая «мир сей», это враг рая, сходно смирительная рубашка, что личной волей «добрый» Адам навлёк на рай.

20.

Мир и рай – это разное.

Для Адама был рай. Остальное – Богу.

Немаловажно, что миф о рае вложен в нас прежде, чем «слово Божие».

Что, «в начале бе Слово»? Рай!

21.

Мысль Судз-ского, что «культура большею частью создана квирами» и на них, дескать, «нравственная ответственность».

Да, в XII веке до н. э. бисексуал Ахилл губит Гектора, обеспечивая крах Трои и составление «Илиады» и «Одиссеи», текстов, вскормивших рост нашей мысли и укрепивших своды культуры. Бисексуал Сократ, не оставивший о жене слов стольких, как о красавце Алкивиаде, переменяет векторность мысли. Прежде держались более жизни и её импульсов, но с Сократа – курс осмыслять жизнь ладно понятиям, утверждаемым на абстрактных «зле» и «добре» и правящим падшим разумом – понятийным, логоцентричным, строго оценочным, разъясняющим и толкующим данность, то есть моральным. Вывод: с Сократа мир в путах этики и ломает жизнь под «добро»; с сократова века разум стал этикой.

Что ещё? Македонский, после и Цезарь (бисексуалы) распространили эллинско-римский мир от индийцев к бриттам; ну а баварский принц юный Людвиг крайне чтил Вагнера… и т. п. честь квирам!

Зримый вклад. Исключительный. Обобщая, мы предположим, что мировая культура как она есть теперь сформирована квирами.

Но, вопрос, хороша ли эта культура?

Скажем, Маркузе в ходе оценок роли культуры напоминает: творчество Фрейда бескомпромиссно в обнаружении репрессивных черт самых казовых ценностей и побед культуры; раз Фрейд берёт её под сомнение, он исходит из бедствий, кои приносит дело культуры, и вопрошание: стоят блага культуры пагуб и кризисов, её спутников? – на повестке дня. Тяжка формула Фрейда: счастье не входит в базис культуры, в списке культуры нет пункта «счастье». Да и Чайковский не фимиамы курит культуре в мрачных симфониях.

То есть счастье больше культуры? Именно: счастье больше культуры! Ищется, в общем-то, не культура; ищется счастье (пусть его призрак в виде культурных материалов).

Если культура счастью мешает и не содействует, квиры создали роковую в целом культуру. А отвечать за это – брать одноврéменно на себя ответственность за «слезинки» чад Достоевского, даже если те чада гетеро-… Плюс пугает «моральная», «нравственная ответственность», дескать, квиров за человечество. Вновь мораль? С ней сражался Ницше, ― он же «Сократ навыворот», ― призывавший выйти из дуализма зла и добра. Моральный взгляд меркантилен, алчен, расчётлив, узок, преступен. Он отпрыск пакостных первородных вин.

Вам, Судз-ский, жертве морали, как гомофилу странно любить мораль. Неморальность – вот чем ломают рамки сознания (что слабó оттого как раз, что морально), чтоб сексуальное (половинное) восприятие и мышление человечества сделать полным. Квиру быть ― имморальным, или он пройда и самозванец.

22.

Правила, нормы, рамки в общественных отношениях осудил даосизм. Вот мысли «Дао Дэ цзин»:

Утрачено Дао – действует Дэ.

Утрачено Дэ – в ходу добродетель.

Та пропадает – есть справедливость.

Нет справедливости – есть закон,

шаг к смуте.

То есть закон – ключ распрей и нестроения. Меж тем принято, что закон – к порядку. Это ошибка. Тщетны потуги ладить жизнь нормой. Власти закона – тысячелетья. Может, пришла пора даосизма?

23.

«Веруя в нравственность, мы хулим бытие». Ф. Ницше.

24.

Знаете, что театр есть гнусная проституция? Собраны предрассудки, быдло-потребы, модные тренды, плоские мысли, пошлость «духовного» как бы мэйнстрима – и немолкнущий трёп, внушающий скучный блуд о «добре», «морали», «истине», «красоте», «возвышенных идеалах». Выбриты щёки старых сатиров, кажущих гордых «супер-мущщин» (мечтающих о севрюжке с хреном и будуарах юных давалок). Осуществившие липосакции (с хейлопластикой губ) актрисы рады возможности оголить себя самым нравственным образом, ведь они, мол, не просто так, а вскрывают, мол, «язвы», «гнусности» мира. Эти фигляры лáбают правду-де. Зритель пьёт «откровения», что, наляпаны шельмами на компьютерных клавишах, измусоленных жиром и экссудатом, валят на сцену мерзостным калом, названным «высшим», «горним» искусством. А над всем – доллары, за которые мерзость сделана.

25.

Слышишь критиков, политологов, шоуменов, мэтров, прелатов, учащих жизни, – и словно видишь фильм об одном и о том же: лжи, шкуродёрстве, зверствах, убийствах, дéньгах, корысти и улучшениях в русле новых, только что найденных панацей… Всё прежнее, всё знакомое до тоски, до умственных и душевных тягот. Поэтому мы погрязли в лже-философии, мистицизме, экстра-сенсорике, спиритизме, магии, знахарстве, суевериях, фэнтези да химерах, сотканных из геройских рыцарей, супер-тёлок, зомби, вампиров, парапсихологов, монстров либо пришельцев. Ибо в реальном миру всё скучно, слышать не хочется, видеть зряшно. Всё как пошло давно – так идёт себе. Что изменится? Ведь проблем не решить в мышлении, коим эти проблемы созданы. А мышления, что даёт иное, чем жрать друг друга, люди не приняли, как не приняли ни буддизма, ни христианства, ни многих прочих дхарм в их сути, чтоб не меняться. Чернь, труся воли, вник Достоевский, выбрала рабство.

Бродим в мертвящих умственных чащах, изредка лая о неких верных, в итоге, и непреложных «ракурсах духа», «трендах» и «вайбах».

26.

Кто Крит не видел – вряд ли Крит знает. Кто не болел – не ведает про болезнь. Но, важно, о Крите и боли слушают, потому как практический интерес присутствует. Можно сплавать на Крит купаться, можно вдруг заболеть внезапно. Это, мол, данность.

Я же – про рай опять, кой никто никогда не видел. Я неспособен дать описание, ибо вещности в рае нет; плюс, главное, у нас нету и органов, позволяющих рай увидеть.

Я как безумец, врущий химеры. Сходно развязки делаю странные, говоря, что виной-де знание зла/добра, которое надо выжечь, чтоб в рай вернуться. Мысли дичайшие. Ведь на Марс сесть проще, чем выпасть в рай, так? Выжаты постоянным трудом, внушённым функцией жизни, мы ищем отдыха и забвения, без того чтобы рыскать в поисках места, что описать нельзя ни встретить. Лучше дурманиться перед «плазмой» пивом, веруя, что «сей мир» ну не мог быть иным, чем есть.

Зачем мы? Замерло бы на жабах, что живы нормой в виде инстинкта и, сытя брюхо, пукают с чувством, что, дескать, жизнь не могла быть иной, чем есть… Не замерло ни на жабах, ни на мартышках. Вдруг взялись мы с загадочным даром мыслить.

Ради мышления люди созданы. Лишь оно свободно, как вольны боги. Мы же, боясь свобод, отреклись от воли. Вздумавши, что есть рамки, – значит, законы, – мы, избегая тайн, что толклись вне рамок дивной толпою, стали как твари, влезшие в клетки. Если есть рамки (смерть либо тяжесть), то надо мыслить в даденных рамках, так положили мы.

Но, при всём при том, выси созданы теми, коих расхожий толк звал безумцами. Бруно мнился безумцем точно таким же, как первый лётчик, взмывший с утёса. Моцарта мнили неадекватным. А Аристотель мнил и Платона умалишённым: тот, мол, в идеях даром удвоил видимый мир. И, следственно, как бы сброд ни вставал во фрунт перед рамками, возникал безумец, всё отрицавший, – вплоть до Христа, сказавшего: смерти нет.

Мышление нужно зиждить на сумасшедших, казусных мыслях ― на запредельном. Кто мыслит в рамках – сводит нас к свиньям. Прав Достоевский, что человечество не снесло свобод, сплющив мозг между «злым» и «добрым».

Нужно чтó есть счесть бредом, а чего нет – счесть правдой. Нужно безумие. Как поэзия, понял Пушкин, быть должна глуповатой, сходно и мыслить нужно безумно. Цель философий – самое важное, от чего мы ушли в ложь мóроков. Философия, говорил Гуссерль, тест на истину, на корни. В общем, науке о радикальном ― быть радикальной.

Нужно в реальнейшее, что есть, – в отечество, то есть в рай.

27.

Единственный, первозданный. Был мир единственным и себе подобным в разное время? Не был. Мир – это страты многих других миров, ставших базой последнего. Юрский мир, скажем, наш?

Мысль главная, – она в том, что был ещё мир-предшественник для всех поздних миров, и наш мир, принятый истинным и единственно верным, ― он не первичен. Он взрос в развалинах ПЕРВОЗДАННОГО. Как имеется наш мир, то есть моральный мир от законов, был дивный хаос с именем РАЙ, кой был ИЗНАЧАЛЬНЫМ ИСТИННЫМ миром. Ломку, снос рая, – грех первородный, – интерпретировали заподлинной и «священной» даже «историей».

Падшее стало остовом ложного. Плюс измышлен был «бог», фальшивый бог Словобог, простивший рушенье рая, лидер отступников, тот удобный «бог», кой признал мораль, что убила рай, ― то есть бог, освятивший гибель эдемского.

Неестественность свята – истина прóклята.

28.

Кто я? Социопат. Общаюсь я с неохотой. Я вроде Ницше, кто был нелепым в лад своим мыслям, тщетно любви искал. Очень жаль. Если кто в мире знал любовь больше пошлых труверов – думаю, Ницше. Им правил эрос, не сексуальность. Эрос связует, секс раздробляет. Этот последний в моде у падших, то есть у масс людских.

Я поэт, и стихи мои – это часть меня, говорящая с миром. Но вот эссе мои суть другая часть для общений с Богом… впрочем, и с миром, в той, правда, степени, в коей мир отвечает Богу, а не итогам рациональных здравых разумных дел в духе «нравственной мысли»-де, приносящей ужас.

Я в философии – звать «лоскутная» – открываюсь как есть и как, может быть, дóлжно быть. Сто интимных частей наших будут банальными, но одна – божественной, оттого и помни́тся многим скабрёзной. Бог аморален, Он вовне рамок зла и добра. По «образу и подобию», Он нас выделал сходными с Ним. Мы струсили и прикрылись рясой, тканной и нравственной. Современный наш габитус создан этикой Богу в мерзость. Я не хочу уродств.

29.

Некто может родиться в одной стране, а характером, складом частностей – быть в другой стране и тем мучиться. В окликаниях дальней родины некто чувствует близкое, понимает: это – его, его! Только поздно менять судьбу… Остаётся боль по несбывшейся родине… И в конце концов роют ямину в глине певшему о песчаниках.

30.

* * *

Полуспрятана за пионами,

N красуется так эонами.

С поволокою взором прядает,

обещая эдемы с адами,

и владычествует контрастами

чёрно-белыми, преужасными.

N – созданье венерианская,

кожа белая, мушка шпанская.

Как рождённая вовне гамута,

N мишурностью не обманута.

Как пошитая из фантазии,

N есть ультра-своеобразие.

Белый ангел и чернокнижница,

N по жизни, ликуя,

движется!

31.

Маргинал маргиналов – это Адам. Во-первых, он отличался внешне. Внутренне также. Думал иначе, чем остальные. Прежде он, правда, думал, как все. И долго. Если он жил под тысячу долгих истинных лет, по Библии, то почти 900 лет мыслил он праведно. То есть жил, как велел ему Бог, вселя его в сад Эдема, дабы возделывать и хранить тот сад. Заповедал Бог: ешь от всякого древа, но не от древа знания зла с добром, ты не ешь с него, ибо в день, в кой ты съешь с него, ты умрёшь, Адам.

Все, кормясь с древа Жизни, жили счастливые.

Лишь Адам, съев запретный плод, усмотрел в раю «злое». Ну, а поскольку «злого» там не было и всё было «добро зелó», как поведал Бог, то Адам, значит, «зло» напридумывал. Ибо разве умней он Бога? Он начал мыслить собственнолично; он прелесть рая, данную Богом, всяко порочил.

Он, хая мир от Бога, стал мыслить ценностями, морально, так как мышление от «добра» и «зла» есть мораль, а она, зиждя «доброе», «злое» гонит.

Бог запрещал мораль, но Адам не послушал Бога, и, того мало, в лад своим выдумкам о «добре» и «зле» начал рай трансформировать. Его выгнали вместе с Евой… Есть подозрение, что не выгнали, но они до того разгромили рай ломкой «зла» и строительством «доброго», что рай сгинул. Стался лишь котлован, пустырь, как когда вырубают сад под какие-то «добрые», «позитивные» и «благие» планы.

Зло – от морали. Под её флагом Жизнь притесняли, мучили пытками, истребляли, жгли и травили в ходе восстаний, войн, революций. Чьё-то «добро», считая, что остальные суть не вполне «добро», но виновное «зло», казнило их.

Удалясь от Бога, наш прародитель стал маргиналом, первым в истории… Возразят, что людей там не было и Адама, мол, не с кем сравнивать. Нет, в раю были ангелы, духи, силы, престолы, также начала и им подобное, и Адам средь них; а отторгся он в первородном гнусном грехе (лат. vitium originis или peccatum originale).

Ну, и каков урок? А таков урок: отбраковку на «доброе» и на «злое» Божьего мира нужно оставить. Может быть, что, когда мы так сделаем, рай воспрянет.

32.

Знал ницшеанца. Он сох по даме, но безответно. Раз он признался ей, что сейчас в себя выстрелит, если дама не дастся. Выстрелит – не от «рабской любви» к ней, а чтоб фундировать, что ему ради воли-де к власти жизнь не важна.

Он выстрелил. Дама стала – его.

33.

Факт. В войнах и распрях жизнь губит жизнь. Подумаем, есть ли в этом нужда. Нет. В древности Карфаген и Рим бились не с оскудения. И Германия не страдала, бросившись в войны. Пусть и страдала бы: но страдания – признак святости.

В общем, войны не к месту; Бог нас насытит. Сказано: «Не заботьтесь для душ, чтó есть» (Лук. 12, 22).

Войны нужны идеям, догмам, понятиям, представлениям, что, царя над живыми, гонят их в бойни. Принципы «чести», «патриотизма», «мировоззрений» и «идеалов», «совести», «нравственности», «престижа» – вот что друг с другом борется, а затем невредимым вспархивает с побоищ, занятых трупами, чтоб лететь покорять своей власти новые жизни.

34.

«Наши прозрения числят дуростью, а порой преступлением и грехом». Ф. Ницше.

35.

Стыд. Христианин ли мнящий Христа не Богом, но богоравным? Вследствие этого я раздумывал над стыдом как свойством часто судить себя. И не то что, казалось бы, стыд и совесть суть схожи: совесть ― суд личный, страх перед Богом; стыд же – суд личный, но над поступком, явленным людям. Делатель стыдного, знаю, как нормы действуют этим средством, чтоб подавлять нас. С «совестью» – можно жить. Со «стыдом» же, – то есть с общественно обнажённою совестью, – тяжко. Люди жестоки; «стыд» жгуч ужасно.

Долго я верил в право «стыда» как в правду. Но догадался: «совесть» неложна, – нужно считаться с максимой Бога, даже непонятой; «стыд» же надо презреть как ложь. Толпы судят собой, не Богом. Здесь впопад не так павлово: «мудрость мира глупость у Бога» (1 Кор. 3, 19), как здесь уместней тертуллианово: «Crucifixus est Dei filius, non pudet quia pudendum est, et mortuus est Dei filius, prorsus credibile quia ineptum est, et sepultus ressurexit, certum est quia impossibile». («Был распят Сын Божий – это не стыдно, ибо в миру сём стыд от мнений, умер Сын Божий – это способно веру упрочить, ибо нелепо, и погребённый воскрес – бесспорно, ибо чудесно»).

Это убило стыд прежних дней. Голгофа перевернула мир; минус сделался плюсом, а идеалы стали обратны. Те, кто казнил Христа, осуждали татя, вероотступника, смутьяна, как они думали, – но in fact распинали собственные воззрения, добродетели, норовы, кои Бог, низойдя, повергнул.

Стыден суд этики и её представления о «благом», «достойном», «добром» и «нужном», «злом» и «негодном». То, что считалось в обществе «злом», для Бога сделалось «благом». Если распят Бог «стыдною» смертью, словно преступник, – значит, мир лжив.

Стыд в обществе есть честь в Боге.

36.

Скоп безучастен к сложным вопросам, их как огня бежит. Стоит, ― в книге ли, в фильме, пусть очень редко (фильм есть коммерческий упрощённый фактор), в музыке, в споре ли, ― проявить себя сложным мыслям, люди зевают либо бранятся.

Жизнь – в полудрёме. Всё, что грозит трудом высших навыков, гонят и оскопляют; лишь микродозы дух наш усвоит. В моде пустейшие сериалы, пошлые песни, глупое чтиво, грязные шутки, – наш отпечаток.

Так мы слабеем. Изо дня в день. Ментальный дар сводим в нети. Если прав Дарвин и эволюция быть могла, возможна ре-эволюция. Вдруг пошёл процесс? Вдруг от высшего устремляемся вновь в ничто? Вряд ли кто-нибудь думал перед кончиной, что он не жил, а вздрёмывал. Все проблемы на смертном одре вернутся и станут жуткими. Ненаученный отвечать на них промолчит.

Ответ, к несчастью, нужен.

37.

Пошлости. «Никогда ни о чём, друзья, не жалейте…», – эту вот пошлость как бы поэта меряют пошлым «а…» в полный пошлый рот Áскова, сходного пошляка.

38.

Субстрат любви есть истерика, есть аффект без границ. Толстой возражает: я полюблю вас, будете лишь «добрыми». А известно: чтобы стать «добрым», надо пройти фильтр этики. Что пройдёт его, станет «добрым», сбитым под норму. Ну, а какая норма сегодня? Внешность, квартира, должность и деньги и соответствующие страсти. Это «добро». На прочее «подобревшая» вот такая любовь незряча.

По хорошу люб или по милу? То есть, иначе, Love, Liebe, Ài, Amor истерична или «добра»?

Взять Бога. Божья Любовь «добра» ли? Нет, истерична. Бог то казнит нас, то награждает. Даст одному харизму, власть и богатство плюс долголетие, а другому – хвори, уродство, бедность, ночлежку. Бог изумляет нас до обиды. Но – Бог нас любит.

О, любовь истерична!

39.

Смертный бой с тварностью. Ломка тварности в нашей сущности – это бой с грехопадным модусом мысли и с языком его, чётким, ясным до рвоты. Тварь не дождётся, чтоб я уважил право на ясность. Слава неясному, честь невнятному. Вам безоблачное «добро»? Мне – тёмное беспросветное непостижное зло.

40.

Подумать, так сериалы, полные пустословия, смысловой чепухи, лжи, скверн, торгашества, суть отстойники «блудных атомов» Эпикура – той самой дури, что, встав в руинах падшего рая, чудилась истинным и единственным бытием.

41.

В евангельях есть неброские, скромные с виду мысли, блёкнущие меж пафосных, громогласных, рвущих на части мáксим типа «уйдите, чада ехидны» или «верблюда в игольном ýшке». Но эти скромные вроде мысли – крайне трагичны, полные устали произнесшего, сознававшего, что ничто от Него не примут. Вот из тех мыслей: «Марфа! заботишься, суетишься много, а ведь одно лишь нужно» (Лук. 10, 41).

42.

«Страдание – вот что нас вознесло. Стояние душ в невзгодах, что укрепляют, трепет при виде гибели, их терпение, претерпение, понимание тайн несчастья, всё, что давало им глубину, рост, образ, ум и величие, – всё подарено нам в страданиях, под учительством мук. В нас тварь с творцом воедино: в нас есть материя, лом, грязь, хаос; сходно в нас демиург, гром молота, божество, День Седьмый. Вы сознаёте, что сострадаете только „тварности“ в людях, качеству, что должно быть выжжено, а потом очищено, переделано и сформовано, – что страдает необходимо и что должно страдать?» Ф. Ницше.

43.

«Знайте, танцовщице платят, н@х, не за то, что милая, а ей платят за то, как пляшет, – встрял некий умник и взбеленился: – Слушать по буквам: платят не просто так, а за то, как пляшет».

Вот стиль рецепции профи нас, нелепых. Ибо мы требуем от искусств глубинности, кроме только лишь техники. Профи нам говорят: «Прочь сопли! знаем, как делать! мы ведь учились, н@х! а ты – кто такой?!»

Профи знают, как делать. В них вшиты схемы, как надо делать. Схемы им мнятся подлинной жизнью, и даже истиной.

Ошибаются, брунсы нашей эпохи, шельмы-jobseeker’ы, ищущие, где прибыльней, но не вникшие в потаённый смысл знания, кое в том, что оно поверхностно, а, не как люди мнят, потворствует жизнь осёдлывать и считаться богом. Да, заблуждаются в убеждении, что постигли мир, между тем как они всего-навсего объясняют мир в лад нуждам – и, кстати, плохо. Также не ведают, что умелость значит скудость их духа и что действительность в её драмах, войнах и ужасах – результат узколобых кембридж-сорбонна-йель-мгу-шных действий, реализующих их познания. Они тщатся, нагло и бойко, драть целость Жизни в клочья умени.

«Вам нужно милых? или умелых?» – злобятся профи.

Мы отвечаем: милых нам!!!

Нам не надо терзать мир в действах, принимающих жизнь лишь сметой, а не сакральностью. Профи мыслят нас дурнями. Не одни балеты: нас учат профи от философии, медицины, права, политики, экономики, чаще этики. Учат громко, упорно, категорично, властно и пафосно, с деловым обличием, прикрывающим гонор, спесь, вороватость, барство, корысть, бездушие, ограниченность, властолюбие, стоит видеть их в думе или в правительстве. Учат-учат ― нам же всё хуже.

Профи, заткнитесь.

С этих пор – мы вас н@х. В зад вас всех с вашим «знанием», Жизнь терзающим ради ваших пожив! В зад «умную» ограниченность. В зад обточку нас в «правильных» по лекалам пешек и скудоумий проф. компетенций.

Да, мы кривые. Нам дай не навыки, нет, – дай душу! Нам – фуэте, не лебедя.

Я «по буквам»: дай ЛЕБЕДЯ!

Нам дай жизнь, а не комплекс заученных вашей профи-танцовщицей па-де-па, антрашá, баллонé и т. д., уплясавших к смерти.

44.

Кто создал женщин. Не оставляет мысль, что над жизнью владычат не органические потребности, а владычат над ней идеи. И первый импульс – тоже идея. Жизнь ведь структурна? – значит, план более есть, чем нет его. План, твердит словарь, это замыслы, претворение коих требует действий, движимых целью. Замысел сформовал жизнь в целом.

И половой раздел, по всему, от умысла.

Жизнь влечёт к удовольствию, вот такой тренд явствует в жизни, тренд всеохватный, универсальный; боли поменьше, радостей больше. В радость ли регулы и фертильность женщин? Боль неестественна для структур органики. Если женщина хвалится «материнской» функцией ― это раб, гордый собственным рабством, и плод внушений в честь материнства, женщин склонивших мнить ад отрадой, благом и счастьем.

План сделать женщину брал начало от тех, кто позже предстал мужчиной. Если уж Бога спрятали в храмы (их разрушают даже в United States, коя «trust in God»), если Божье Всеволие умалил Спиноза (кой считал, что «Бог в рабстве законов личной природы», будто над Богом властвуют нормы), спросим: чтó стоит сильным и хитрым взять власть над слабым и простодушным? Создал раздел полов первородный грех как план-заговор; заключался он в том, чтоб, порвав связи с Богом, знать своё личное «зло-добро», – «добро» причём относя к самцовости, «зло» к феминности. Женщин создали, расценив их «злом». Мир зиждится строем секса, далее – общества, иерархией, где рабы и цари. В Германии не фиксируют пол рождённых. В Швеции признан пол, означенный «человек».

45.

У рэпа есть свой язык, грубоватый, открытый, ненормативный. Как бы ничто по смыслу. Малоэтичный. Но – вспомним Ницше. Он был безнравственней: он на 6000 футов превосходил нас имморализмом.

Ницше был рэпер, то есть читающий текст под ритм. Цитата: «Действенней в языке не слово. Тон, модуляция темп, ритм, сила – вот что выводит очередь слов; да, музыка за словами, страстность за музыкой, „я“ за страстностью: в общем, то, что нельзя сказать, обозначить». Ницше снёс нормы прежнего, проклял царство логос-культуры. Он создал свой язык как язык витальный и просодический. Так и рэп мечтал изменить мир, ставший над бездной, сделать мир новым. Рэп прибег к ритмам и к новым темам, к новой семантике. Только нового Ницше рэп не нашёл – и сверзился к смыслам плоским, вроде джигана, басты да тимати.

Но порой в стиле рэпа, то есть за лексикой, где нет этики и морали, вдруг проступает дух ницшеанства как ломка ценностей, как порыв инстинктов.

Ну, поц, качай,

мозги отключай.

Что тебе школа?

Пей кока-колу.

Что МГУ, МИСИ —

пиво соси!

Мозги – нахрена?

Их – нá!

Без них живи смело,

так как есть тело.

Мозг – он пол-дела,

главное – тело.

Ёп, раз-два-три,

смотри!

Тело всхотело —

без мозга село,

челюстью клацнуло и поело,

и, порыгавши, осоловело,

после пердело,

спало, бодрело,

пило, пьянело,

и окосело,

чуть потрепалось и чуть попело,

вдруг охренело,

в драку полезло хреново тело!

Но взматерело,

и ― засопело,

секс поимело,

после храпело…

Так оно жило, хреново тело:

ело, потело,

спало, пердело,

пило, балдело,

тёлок имело,

дралось, шумело.

Тоись без мозга жило то тело,

но постарело да околело,

чёткое и без мозга тело…

Но и которое мозг имело —

тоже подохло тело.

Въехал, поц, в дело?

Смак, он весь в теле.

Чёрным на белом:

весь смак лишь в теле.

В общем, качай,

мозги отключай.

Два-три,

повтори!

46.

Всякий естественный импульс сердца мнят имморальным.

47.

Слышали горнее. В детстве спрашивал главным образом; позже чаще своё твердил, юный, гордый. Зрелый – не спрашивал. Ибо вроде всё знал, казалось. Плюс было ясно: всем наплевать, чтó скажешь. Истин не скажешь и не услышишь. Мир без вопросов и без ответов есмь… Страсть спрашивать – знак времён, когда слушались Бога. Мы были листьями древа Жизни, росшего в рае, но сорвались с него, дабы знать «зло» с «добром».

С тех пор отвечаем мы лишь себе от себя; наши речи суть неразборчивый смутный шум, кой гегели и толстые втюхивают нам «истинами».

48.

Немцовщина. У нас всех философии, мы спешим воплотить их, каждый как может. Рок человечества – воплощать своё. Но Немцову не вышло, и он пал жертвой собственной философии.

А она не была уместной и адекватной.

Эта последняя «конструирует бытие», по Кóгену, и господствует. Адекватная философия вроде флюгера. Она прежде научна – стало быть, почвенна, ведь наука заимствует в объективности, а не в фикциях. Поведи кто о ртути красных оттенков, вмиг адекватная явит ртуть цвета стали – и спор окончен, можно витийствовать о значении стали в жизни народов. О! сталь приятна для адекватов: сталь всем покажет кузькину матерь!

Чтят адекваты и релятивность. Ведь адекватное соотносит себя, как мыслит, с «подлинным бытием», с «реальностью», с «злобой дня»; а не так краснó: с установленным блоком ценностей, с волей власти, сходно с идейною конъюнктурой. Плюс адекватное позитивно. Ведь если мир таков, как он есть, и не стал иным и не мог им стать, – как считает власть, не хотящая, дабы рог изобилия изливался, кроме неё, на прочих, – то адекватный взгляд на реальность должен быть в том ключе, что гундёж оппозиции о народном счастье голословен; всяк должен здраво, пристально мыслить, чтоб понимать: нет шамбал, нет райской жизни, а есть реальный труд претворения очень долгой, – лет этак в триста, – властной программы, данной вождями, и философия быть обязана дóгматом, это помнящим. Адекваты жируют и вечно в тренде, будь он советский либо инакий, верят в реальность, а не в фантазии, и армируют адекватность думской зарплатой, отдыхами на Фиджи, тружеством на державных властных постах, лелеяньем своей «мыслящей физики» у врачебных светил; притом верны ритуалу, что заключается в передаче скопленных «знаний по философскому адеквату» отпрыскам, чтоб от Молотова до Никова бытовал их род чинно и адекватно.

Не-адекватная философия, непривычная к властным вкусам, судит реальность, мнит её мóроком, за каким ничего нет, будь он хоть радужный, хает образы, что враждебны фактам. Ей запрещают. Ведь сии образы, дескать, «святости», «образцы», «традиции», «достижения», «идеалы», «вечные ценности», «государственность», «мессианство», «разум», «законность», «труд», «прогрессивность» и «инновации» (плюс культ денег, роскошь, оффшоры, власть и коррупция; плюс властители дум вроде теле-звездящих пошлых фразёров). Не-адекватную, так сказать, философию прячут в схимах монашества, в диогеновых бочках (да ещё в зонах) и эмитируют, только вырвав ей зубы и обротав её, как Христа укротили догмами церкви (ха! а вы думали, что Никейский клир и член-корры РАН не умней Христа? У Того – Евангелье; у член-корра же, в худшем случае, сто работ про смысл жизни и её сущность).

В общем, Немцов был не-адекватен. Что ему стоило погрузить себя в адекватность в полный свой выдающийся вымах? Рядом бы стали топ-адекваты правящих истин Чубчев, Шувалов и Пивоваров. Что не стремился быть адекватным? Что не писал, например, книженцию про «„Едросность“ замыслов Бога, Дао и Будды»? Что петушился, не облизал зад власти? Гипостазировал отвлечённое и не следовал «общепринятым ценностям». Клал на Императив! Артачился, проявлял цинизм, творил симулякры, эпикурействовал с женским фактором. Был весьма «вещь в себе», а не как трафаретный стереотипный, с парой извилин, власти желательный «человек вообще», покорный и некритичный, мутный и пьяный, злой и корыстный. Пережил крахи: нравственный, политический, под конец физический. То есть «дуба дал».

Погубили Немцова вовсе не пули. Не-адекватная философия, непокорная и далёкая от всесильных «-измов», чад адеквата, стала палач его.

49.

Видишь власть, вороватую и циничную, – и культ Сталина мнится раем.

50.

Ницше, о, Ницше! Ты в «воли к власти» мыслил героев, рвущихся к истине, – а пришла власть быдла.

51.

Есть зёрна истины в бытии? Нет, вряд ли. Мир лишён сущего, мир давно не Богов. Всё распадается, дробится. Наша наука как оперирующая анализом, вивисекцией целого, в бесконечной прогрессии делит мир на части, клочья, фрагменты. Всё это валит смрадною кучей, и эталон теперь, для примера, то, чем ветхозаветный Ной гнушался. Частностей много, уйма явлений, все гнусных качеств. Взять интернеты – пажить моллюсковых. Там искать Суть тщетно; в зрении рябь одна, а в ушах гвалт суетный, шум, трещание – звуковой идеал то бишь; ибо Шнитке мнил, что-де музыке нужно сделаться «шумом». Истина в мире вот-вот исчезнет, как из кадавра жизнь.

Глупость! истина всюду! ― вот что нам скажут. Ибо чтó было – не исчезает, а переходит в форму из формы. Это, нам скажут, физика, плюс закон сохранений, дескать, энергии…

Верно: физика, а не Бог. Бог значит, что всё возможно. В Нём, в Боге, физика есть не альфа, не перводвигатель, но помеха, если допустим фактор препятствий в том числе Богу. Он – Универсум и Сама Жизнь. Зачем же Жизнь препарировать? Близок миг, в кой живое станет условным, попросту мёртвым.

В общем, распад и лизис. Всё суть фрагменты. Взять, Бог у Гегеля есть «понятие»; у Чжуанцзы – «Дао» («Путь»); у премудрого Канта Бог «вещь в себе». И, далее, у толпы Бог – этика, у танкиста – танк, у жулья – хабары, у Пристипомовой – бра от Гуччи либо Версаче.

Всё нынче клочья, прах и обрывки, точно листва с дерёв. А в валящемся хламе истина – зверь пугливый и редкостный.

52.

Сны угарного субчика. В детской сущности – тайна. С. Ковалевская пишет, как Достоевский вёл о ней, о подростке: «Кроха, ребёнок, а поняла меня!» Дети истинны. Первозданное в них присутствует как полнейшее, абсолютное знание, что разменено позже участью прачек, искусствоведов, финконсультантов либо пожарных.

Детство ― период с трёх по тринадцать. Где всё сливалось, где полумрак в углу реальней, чем данный угол, где я был общим, а не отдельным, первая из моих грёз ― девочка. Я не ведал пусть, чтó вблизи, но любил уже это и тяготел к нему (лишь поздней, много лет спустя, осознав это женщиной). Мой порыв утопал в ней, я выделял её, ― каждый раз, верно, новую девочку, но во мне все сливались в общую сущность грёз и блаженства. Раз, взятый в баню, млел я в феминности. Сексуальных чувств не было, но томление было. Я различал тогда, помню, женщин в выпуклых формах. Нас посетили юные сёстры; младшая стала мне прото-женщиной. Мы играли с ней в «доктора». Я был «хворый». Аня лечила «хворого» мазью. Я в роли «доктора» раздевал её, «заболевшую печенью», трогал ― всю, и ей нравилось. Не отец, не мать, но мальчишка дал ей блаженство. Секс детей некорыстен. Он есть не секс, а эрос, или любовь, сливающая в одно. Естествен не половой акт ― эрос.

Детство… У каждого в детстве был секс-дебют.

У всех.

53.

Истоки и цели этики – свод мыслей о том, как сделать, чтобы богатым голь не мешала.

54.

Боже! рождаемся одинокими, одинокими мрём… Рождение есть отрыв от Бога, Кто бы Он ни был, – и, значит, грех. Мы каемся в одиночестве.

55.

Барин-де. Михалков Н. С. Себялюбие барской масти, сытой эстетики и всезнаний. Он уже и царя сыграл – а всё мало, пафос да пафос.

Нынче он, вроде, ставит про Бога, сам в главной роли. Может, уймётся?

56.

Такт в философии. Важен он или нет? Включает он фактор терминологии? Да, включает. Коль она разная, вы общаетесь на различных говорах. Общность терминов впрок дискуссии? Нет, сомнительно, ведь на деле лишь утвердится чей-нибудь доминат. Мол, «я», член-корр либо маршал, провозглашаю мысль – слушайте повинуясь, ибо я признан. Urbi et orbi1! Властным ведь внемлют, точно пророкам. А уж коль Сам начнёт – внемлют с умственным трепетом, даже с «ку»… пардон, с «коу-тоу».

Вспомним Гуссерля. Он мнил избавить мысль от попутного, прикладного, что ей присущи, психологизма прежде всего; мечту таил заключить мир в скобки, чтоб этот мир ему не препятствовал, в пользу девственной, незатронутой мнениями субъектности (и объектности); как бы он, Гуссерль, есмь один-одинёшенек с профильтрованным «чистым Я». Гуссерль хотел стать глашатаем Космоса и глашатаем Истины, чтоб ему не мешали доводы и оценки прочих всех умников, ведь познание есть трактовки интерпретаций; он же пытался не философствовать, а найти мысль верную, окончательную, финальную… Цели славные. Но Гуссерль потрафлял себе. Все догматики ищут, дабы их истина стала истиной каждого. Вот чего и хотел Гуссерль: отойти от мира и объяснить мир собственным чистым якобы разумом. То бишь, всех за ничто считал?

С виду – поиски лучших методов аналитики. Но, в реальности, он спасал доктринёрский чин философии, когда мир только бурш учительного субъекта. Здесь наём и моральных схем, что тайком обращают спор в книксен признанным компетенциям. Ведь в самом этикете есть норма первенства (млад чтит зрелость, джентльмен – даму, доктор – член-корра и академика). Диспут «нравственен» и рентабелен лишь когда априори кто-то назначен чтиться «добрее», чем остальные. Важен и тот момент, что дискуссия сужена властью логики, столь любимой схоластами. В результате открытия, что нашлись вовне логики, отвергаются. И действительно, разве стоит доверия всё почерпнутое вне разума? Скажем, Кьéркегор философствовал от любви (безумия), а исайи вещали в миг исступлений, а Достоевского откровения стерегли в падучей. Разве подобное конструктивно?

Кажется, философский такт будет в том, чтоб не править спор, «как положено», но принять его, будь он даже скандальный, а истерия в ходе дебатов – спутник открытий более верный, нежели диспуты в русле признанных терминов именитых персон. Коль истину не нашли досель, дух её вряд ли РАН-ский. Коль спорщик злится – это знак крепости оппонента.

57.

Всё расщепили и препарируют, на компьютерах вносят в байты. Всё-всё цифруют… Только напрасно. Жизнь не оцифришь. Что сводят к цифре – то неживое. Не оцифруешь жизнь и Бога.

Мы были с Богом. Нынче цифруем. Сколько повергли истин эдема, сколько энигм презрели, выставив их нестоящим, для того чтоб не чувствовать Бога – но цифровать мир? В этом знак розни жизни и разума, а он гид наш; мы ведь разумны.

Сколько забросили! От чего отторглись! Сколько порвали жизненных связей! И – что мы знаем? Знаем, как пользоваться вещами, употреблять их и быть в рабах у них, а не быть с ними в братстве. В нас из того, кем были, вышел мутант с приваренной к прежде дивной сущности маской, спрятавшей всё, что качеств иных, чем смерть.

58.

Культурные. Мы, когда-то, вместо свободы выбрали нормы. Нормы связали нас, а «культура» – то есть свод правил – отфильтровала, чтоб подогнать под них. Вышли люди, коих мы видим. Так что Плоти́н стыдился тела, шитого мерой разума, развалившего всё в куски, в муляжность. Разум – он вытворил из нас фальшь.

59.

Прошло всё… Мюзиклы будят горькие чувства. Смотришь на сказочный, дивный мир без бед, на большую любовь под звёздами и на сквер, где статные благонравные девы томно гуляют, слушаешь песни дев, что поют, как птицы, – и ноет сердце. Что, задаёшь вопрос, ты не тот, кто любим Алиной либо Дианой, с кем проживёте век и скончаетесь средь дворцов и роскоши? Подмывает бежать в тот мир, где тебя, может, ждут. Вдруг выйдет? Ведь пока жив – всё можно!.. Но видишь сумрак русского марта, грязь, ложь, скверну… и понимаешь: чудный мир не найдёшь. Ты хворый – а героини мюзиклов молоды. Это молодость им даёт стать, песни, чувственность и любовь.

Там – молодость. А тут хворость… Finis. Прошло твоё.

60.

90% из человечества были щепками, что «летели», когда «лес рубят».

61.

Что умираем? Видно, заслуживаем смерти. Было б иначе – жили бы вечно. Где этот список смертных заслуг?

62.

Культура. Вот её маски: «чистое и возвышенное», «красота», «духовность», «вечные ценности», «доброта», «гуманизм», «честность», «нравственность» и «свет разума»… Так ли? Нет. Но культура – это эгида свергнувших Бога, Кой есть «возвышенное», «красота», «духовность», «вечные ценности», «доброта», «гуманизм», «честность», «нравственность» и «свет разума» явно. (Вам тошен «Бог»? Напрасно. Термин «культура» сходно абстрактен, а уж смешней бесспорно). То есть культура – мерзость особой и извращённой интерпретации бытия мышлением, рай утратившим. (Тошен мой термин «рай»? Он истинней «вечных ценностей», «красоты», «эстетики», «гуманизма», «добрых традиций»). Так что известные культур-казусы, как спектакль про «Тангейзера», где чернят Христа, как думают, есть на деле культура, что станет нормой лет через двадцать. Ведь и «Кармен», что считалась пошлой, днесь «перл» культуры.

Что до Христа, – Кто, сказано, ну не мог быть продюсером, как решил «Тангейзер», – вот контрдовод: Бог может всё. Да-да. Он был плотником (и разбойником, мнит культура, Бога распявшая), и психологом, и бродягой, и коммунистом.

Бог – Всемогущ (Всё Может). Бог – Он и сор на какой-нибудь свалке. Скажем, епископ сором не смеет быть, а Бог – смеет. Богу не стыдно. Так что продюсером Богу быть приемлемо.

Род людской, предпочтя культурный, нравственный разум в пику эдемскому, мыслит, что его фикции («красоты», «морали», «этики» и т. д.) реальны. Нет таких. Вместо них блуд падших. Все «идеалы» – это блуд падших.

Истина – вне затей культуры. Истине чужды «добрые» игры, что практикуют шельмы культуры как андеграунда, так публичного, разрешённого мэйнстрима.

63.

«Красота спасёт землю, лишь бы добра была». Достоевский.

Фразу цитируют. В ней, мол, истина. Как не может быть истины, где сама «красота», плюс «добрая»? В ней концы и начала, все к ней стремятся. Где «красота» – там толпы, аплодисменты, слава, награды, если вдобавок «добрая». Кто-то шьёт, скажем, моды, веруя, что он шьёт «красоту» саму, коя мир спасёт, и всем надо носить те моды. Или мисс Мира ходит и думает, что, она, мол, истинна, если столь красива, – и СМИ разносят мáксимы от Мисс Мира.

Так ли? Нисколько. Истина ранит. В ней ни гламура, ни топ-моделей. Не был красив и добр в общепринятом смысле древний Исайя, бегавший с воплями, Диоген из Синопа, гадивший нá людях, или Ницше с идеями, от каких воротило лакомок до «добрейших», «нравственных» всекрасотностей. Достоевский тоже не был красив ни добр: был перхотен, с резким голосом, пузыри пускал при падучей; дамы чурались… Истина зверска и безобразна. Это черта её. Что ужасней голгоф – и истинней?

64.

Pets. Собако-кошачий шлак, выброшенный на улицу, – мзда за праздную страсть к живому.

65.

Cinema-нравственность. В современных картинах по Достоевскому свелось к выплеску пакостей и обыденных свинств, милых всемству.

66.

Встряхивать задом, в лад «оренбургским пчёлкам», столь же безнравственно, как сдавать кровь за деньги – вот новый мэйнстрим партии власти. Бдят в людях нравственность? Слава партии! Да хранишь ты нас бедными, непорочными.

67.

Русь Святейшая. Видишь русские выверты: злых догхантеров, истребляющих псов; и влюблённых в фейс-лифтинг барышень; и СМИ-вести о том, где кто гаже сфиглярничал; и ментов, скорых брать бедолаг; и избравшую нищенство как путь нации власть; и «прорыв в экономике» от строительства Соч и моста на Русский, пасмурный остров; и декларации о «старт-апах», «нано-проектах» да «инновациях»; и киношки про Ксюш-страдалиц, вдруг выручаемых олигархами; и гоп-стопы да рэкеты; и набег гастарбайтеров, размывающий этнос; также на выделку женских особей в род безмозглых вагин, а мужских – в род добычливых @барей; и бандитский стиль жизни с «траханьем» всех в сортирах; и некасаемый пул Кремля; и бизнес, подлый да жадный; и политологов, заигравшихся с ложью, также сограждан, брызжущих дурью; и Украину как отводной канал русских бед; и девок, взятых за бюсты в члены Госдумы; также на «каторжный», несменяемый труд вождей с навязанных им на тридцать лет «гос. галер»; и глупую удаль плебса, кой непрестанно, жадно взыскует «хлеба и зрелищ»; и пустобрехов вроде проханских, шлющих нас в битвы за идеалы их умозрений; и прессинг геев в качестве главных нравственных подвигов; и «властителей дум» с их пошлостью; и победы державы, схожие с проигрышем; и парады трёх танков перед всей НАТО, – видишь с печалью, что всё бессмысленно, что народ наш – истинно «Русь Святая» и жаждет вымереть, чтоб скорее впасть в Бога с грешной и прóклятой бедной родины, как предсказано: не ищи сокровищ, где «ржа и воры» (Мф. 6, 19-23).

68.

Сны угарного субчика

Вышел я из метрá в центре,

сматрю: всё, блин, странное:

ДО рубли раздаёт и центы,

РЕ по Тверской едет в ванне

с какими-то двумя девками.

Одну я узнал: вчирашняя,

вконец отвязная и без башни,

с чёрными на лбу криветками.

Куда, говорю, РЕ, едешь,

а он молчит набычившись:

на него где влез, там слезешь,

он ведь суперское величество.

Но мне с ним недасуг,

так как из бутика Армани

выскакивает пара рульных сцук

и меня ртами манит.

А из бутика Версаче,

вперегонки и лыбясь,

тоже рульные сцуки скачут

и врут, что с ними лучше жисть,

и дарят мине прикиды,

каждый в тысячу баксов…

а тут ещё Ми из Мида

трёт, что пора в США на танцы.

Я б рад в эти самые США,

но Фа из «Дом 2» мешает,

прижала миня, шепчет: «Ша!» —

и по ширинке шарит.

Фа, ясно, тёлка ништяк,

и я б ей впарил не хило,

потому что я не слабак,

но я хачу Перис Хилтон!

Вдруг меня селят в отель «Женева»,

типа я принц английский,

и лично английская каролева

дарит мне пудинг в миске;

у меня зáмки и всё такое,

по мне тарчат топ-модели,

и я, блин, еду в «роллс-ройсе»

с крутой каралевской целью.

Принцем быть супер трудно:

брифинги и приёмы,

да трёт аппозиция нудно,

я завсегда на стрёме…

Но фиг мне дела английские,

вертаюся я в Россию,

здесь – прикольные киски,

глаза у них сине-синие!

А ДО пораздал все деньги;

нуль, денег нет к раздаче;

Он по-мужскому плачет,

и я отдаю ему мои стерлинги.

Мы с ним идём в Кремль править,

он слева (я, значит, справа).

Российский орёл двуглавый —

с нашими головами!

Я патриот, блин, звонкий,

всех кругом осчастливил;

лишь одному ребёнку

не обломалась слива.

Вынул тогда я пушку,

впёрся в магаз паршивый

и там шумлю: эй, слушай,

дайте ребёнку сливы!

Менты меня ну дубасить

в кумпол, проломно очень!

После щебечут: «Здрассьте!

Вы, принц, езжайте в Сочи;

без вас не строят Алимпиаду,

море пересыхает;

скажите нам, принц, чё надо,

а то ни хрена не знаем.

Я к пиплам всигда навстречу,

а тут, блин, та закавыка,

что прёт на меня вся нечисть

от мала и до велика!

Я с ней год-два-три бьюся

на криповой ленте Мёбиуса;

я выдыхаюсь, дёргаюсь, рвуся!!

Такие вот вам подробиусы.

В общем, мене вменяют,

что, мол, пришил кого-то,

а меня в лом ломает,

я весь в слезах, в блевоте.

К ДО, говорю, ведите!

А ДО им велит: пустите

принца вы из страданий;

принц делал, мол, госзаданье!»

Мне памятник льют из бронзы

прямо на Красной площади,

а вокруг адмиралы, бонзы,

страусы, дамы, лошади…

Я, блин, встаю над Россией

выше, выше и выше…

И я ору, счастливый, —

Родина меня слышит?

69.

Выйдя из рая, Ева с Адамом вышли в историю.

70.

Сумасшествие – мера истинности ума.

71.

О хаосе и о космосе. В хаос кличет Христос, поэтому пусть в него обратится вся ойкумена и даже космос, кой неестествен. Хаос естествен, не разрушителен: он таков только космосу. Хаос – рай. Но кругом нас всё ― извращение. Ад как раз – это космос, строй и порядок, разум, законы, то, в чём находимся и живём. Нас учат, что всё разумно в мире и в людях, правит-де разум в форме законов. Это обман. Закон введён ради благ насильников, властолюбцев, выжиг. Им нынче ― подиум, нам ― подпол. Истинно, чтоб строй космоса сгинул. Ибо когда Христос сверг закон из законов, – а это смерть, – мы вняли: мы есть – нет смерти, смерть есть – нет нас. Смерть мнима, всё-всё бессмертно. Смерть – ось мышления в первородном грехе, мышления от «добра» и от «зла», вменяющего смерть базой лживого строя. Это мышление от Адама – грех первородный.

Может, настал час, бросив мужское, двигаться в хаос прочь из порядка, ― стало быть, к Еве, стало быть, к Женскому? Хаос ― рай в свойствах Женского.

72.

Кто создал женщин. В Бога не верят, пусть врут что верят. Практика позитивных деланий, что достигла звёзд и творит набитые чудом физики, химии, математики и иного гаджеты, ― искушённей Бога. Всё, мыслит род людской, зиждут люди! Чем? Мыслью, разумом! Как-то род людской поднял камень – нынче в руках его руль «тойоты», джойстик компьютера, АКм. Не Бог дал ему всё это. Дал это – разум. Бог? даже если принять Его, то как присказку, что на Бога надейся, сам же при этом не оплошай.

Расхожей, чем «верю в Бога», сделалась фраза: «верю в мощь разума», – на устах прагматиков. Кабы верили в Бога, а не в свой разум, то до сих пор бы жили как звери, ждали бы «манны», – вот их резоны. Позитивисты, к коим относится род людской (кроме двух-трёх процентов), верят: люди, мол, сами всего достигнут, только чти разум.

Вправду: чтó нужно, Бог людям нé дал. Твердь не разверзлась, дабы оттуда выпали «вольво», серьги Гризóгоно, медицинский пинцет, утюг. Не выпало уха, тем паче сердца, мозга и печени, каковые печатают 3D-принтеры. Человек всё устроил собственным рвением, силой разума и идеями, – верит логика.

Почему тогда люди, в разум влюблённые, мнят безумием вывод, что коль их разум создал всё сам – то женщину, значит, создал мужчина как тип разумнейший? Сто веков назад создал – да и забыл о том, а теперь, смеясь, кличет помнящих казус психами.

Ум начальствен. Умные жаждут, чтоб им служили. Некогда «умные» подчиняли пленных, а ещё раньше – тех, кто был рядом, самых смиренных. «Умные» делались, чтó суть теперь мужчины, «глупые» делались, чтó суть теперь фемины. Всё тяжёлое, – значит, ergo, и важное, – возлагали на «глупых», то есть на женщин. Женские формы – знак неразумной, стало быть, сущности, а вот формы мужчин – знак разума. Да, вот именно. Если разум творит всё сам, почему же вдруг женщину, сущность более ценную, чем, признаемся, вешалка, сотворил некий Бог ― Бог, Которого нету? Всё творит человек, и женщину. Отрицать сие – отрицать и себя, коль верим, что Бога не было и что всё вокруг строит разум. Жуть неразумно, если допустим, что, дескать, нечто, произведя нас, испепелилось. Это не может быть, ибо здесь вопрос: до того как «разумные», кто мужчины, создали «глупых» в качестве женщин, им предстояло также себя создать. Как справились?

73.

Перзедент: «Я чувствую, как живёт простой человек». Предел чутья! Сходно мы сострадаем кошкам с помойки. Но! перзеденту лучше бы чувствовать, как живут кунаки Кремля, как пахуче живут, шанельно… Нет, он не чувствует. У него на них нет чутья. На нас – есть чутьё. Вероятно, мы дурно пахнем, – ну, непривычно. А у богатых запах привычный для перзедента.

74.

Женщины поминутно откидывают с лиц волосы; раз за разом, упорно – а волос вновь в лицо… Странно. Факт в пику разуму. В смысле, женщины почему-то лучше потратятся на возню с причёской, чем будут мыслить лишнее время. В женщинах нечто борется с мозгом. Что получается: власть безмозглых волос – над разумом? Значит, разум наш лживый? Утилитарный? А, может, хуже? Ибо разумней, дабы причёсок не было вовсе, как и иных вещей, что вредят мышлению. Уймы вздора, чуши и малостей, на взгляд разума, он сумел уничтожить в битвах с эдемом. Он просто выдрал их, точно волосы, дабы всё стало лысым, но, зато, ясным, рациональным, очень разумным.

Следственно, меры разума создают «красóты», что в первозданном значат уродство. В общем, до разума был мир Божьих красот – а после мир стал разумен, то есть уродлив.

75.

Памятность истин. М… приписали фразу, что де Христос поныне якобы на кресте в мученьях. Мысль не нова отнюдь: это мысль Шестова; может, и старше. Больно, что фразу, важную и трагическую, не помнят и ей дивятся, точно находке.

76.

«Хватит вам думать. Толку не будет», – Кэмпбелл в проекте «Глянец». Дух глубин в диве подиума? Сравните:

«И заповедал Бог: ты от всякого древа ешь, но от древа познания ты не ешь; как съешь с него, ты умрёшь» (Быт. 2, 16-18). «Я погублю мудрь мудрых, разум разумных Я ниспровергну» (1 Кор. 1, 18). «Остановкой ума» открывается истина (И. Сири́н). «Сознавать есть болезнь» (Ф. М. Достоевский). Ницше свидетельствовал, что цена абсолютного знания есть безумие.

Вот, писатель, философ, Бог на одном краю. На другом – девка склочная, нетерпимая, эгоистка, вешалка моды и идол масс, живущая лишь инстинктами, каковые, напомним, дал нам Господь и к каким влёк Ницше. То есть столкнулись сверхразумение да сверхглупость – и соплелись, спаялись? Это не странно. В истине – целость, синтез, единство; там исчезает несовместимость и антиномии. Что из этого? А вот то, что молимся. Как бы мы христиане и чаем к Богу. Ходим по храмам, лбы разбиваем, – только б заметил нас! – под иконами. Только к небу иной путь: выполни, что велят Бог с Ницше, сходно и Кэмпбелл.

77.

Жаль, Нотр-Дам не сгорел. Культурные символы держат мысль в путах догм и иллюзий; но, если рухнут крепи культуры, мысль сбросит иго.

78.

Нравственность – институт человека фундаментальный, краеугольный, конститутивный, принципиальный и капитальный. Как родилась она? Учреждённая на неправом/правом, то есть на том, что одно будет «зло», которое надо вытравить, а другое «добро», которое надо скапливать, это дело познания не чего-нибудь, но «добра» со «злом» исключительно.

Восприняв первородный грех и порвав связь с Богом, мы, не смущаясь, начали взращивать преступления, так что «древо познания» расцвело цветом норм и принципов. Род людской взял за правило познавать, в чём «добро» и в чём «зло», тщеславиться «нравственными устоями». Индуизм горд своими, а православие и ислам – своими. Плюс есть мормоны, панки, фашизм, адвентисты седьмого дня, хасидизм и т. д. Они тоже горды собой. Они нравственны, и нрав каждого лучше, как они мыслят, чем у соседа. Что в результате с Жизнью планеты, созданной, чтоб её не кроили «злом» с «добром», ― налицо. Жизнь чахнет.

Как всё наносное не от Бога, этика сгинет. Не унесёт ли она также нас с собой? То, что Бог не давал, мы же дерзко прияли, нас обездолило. Человек человека ради идей о «нравственном» жёг в кострах инквизиции, бил, расстреливал и сёк розгами, жарил заживо, вешал, точно ускорить ход первородных вин есть долг. Мы слышим: «нравственные святыни», «заповедь как сакральность», «наши священные идеалы»…

«Святость» вменили брендом морали? Род людской освятил свой грех? Впредь не Бог священ, а мораль, продукт преступления? Бога сдали в утиль? Зачем тогда храмы этому Богу? Есть ли толк в клире, прытком учить мир денно и нощно, но, видим, лживо, ибо священство учит морали больше, чем Жизни? Истина рядом. Если наставники (гуру, патеры, равви́, прочие) вдруг откажутся от познания «зла»/«добра» и от зиждимых на «добре»/«зле» норм —мы вырвемся из-под гнёта.

Тот, кто peccatum originale мыслит «сакральным», тот против Бога. Этика – области, где возможно быть, лишь предав суть Жизни, коя в свободе и прихотливости. Потеснив Жизнь с помощью внешних нравственных норм и вбитых (сóвестных), в нас вторгаются правила, а они супоросны смертью. Что нормы требует? Вознестись над своей особостью ради общего, растоптать своё, дабы стать безликим. Мы замещаем рай падшей практикой, заверяющей, что людской род создан был разумом, искушённым в «зле» и «добре», вменённым пастырем мира.

Кто совершенней, Бог или разум? Вряд ли последний. Он ограничен. Он, чтоб закрыть путь к Богу, создал препятствия из моральных плутней. Вывод: мораль – путь падших.

79.

Значимость суффикса. Русь не терпит фамилий на «-ов» и «-ев» за мягкость. Правил Романов – свергли. Но появились люди на «-ин», Русь смяли и обротали: Ленин и Сталин. Приободрилась Русь под стальным стрекалом!

Сталин скончался. Сунулся Маленков, сорвался. Вышли Хрущёв да Брежнев. И расхрабрилась Русь, обнаглела, скурвилась, предъявлять решилась. Тут бы ей «-ина» – ан вылез снова «-ов», Андропов, но бесполезно…

«-ко» встрял случайно, то есть Черненко. Выскочил «-ов», Горбач; только зря он тщился: Русь, на «-ов» хáркая, припустила к Ельцину, от кого пошла вздрюченной, обездоленной пó свету, но зато пресчастливая, что нашла паханá, кой, уважив Русь, подарил ей «-ина», даже преемственность «-инов» с Путеным, так-то. Снова Русь крепнет, строится взводно, как было прежде, вновь кричит здравицы с одобрямсами.

Нет, беда не в политике с экономикой, что, мол, лопнули и страна в коллапсе. Тут, дело проще: Русь жаждет «-ина». Славься, Русь, и цвети! Возьмётся «-ов» – ты гони «-ов» в шею вплоть до Засранска!!

80.

Языкоблудие – признак плоскости мысли и мелкоты её. Ведь глубинны невнятны; их говор сумрачен; враз о них не расскажешь. Все краснобаи, значит, морочат нас, разъясняя нам то, чтó не ясно в принципе, и тем самым кличут нас к бедам как провоканты.

81.

Шли люди, разные венгры. Ярость напала, я зашагал к ним. Что, я неряшливый? Но я здесь на своей земле! – возбудились мысли. Я здесь, в России, странной, блаженной, нам воспретившей культы маммоны! Вспомнилось, что есть русские, кто клянут заморщину, но заимствуют чуждый быт, точно тот не последствие чуждых принципов, точно внешне быть кем-то не означает, что ты внутри как он. Но что я из себя являю, пусть аутсайдер, – с тем русскость чистая с правом гордо здесь нынче шествовать. Чудилось, когда шёл на них, респектабельных и ухоженных, словно русского выше нет, словно я несусветно, непревзойдённо прав! Пусть Фиджи, «бентли», пентхаус не про таких, как я, но под ними – моя земля! пращур мой здесь владел! – я мыслил в жажде явить им смутное и неясное самому себе, но громадное и несметное, вдохновенное до восторга, это ужо вам!!!

82.

Частность и общность. В книгах Арсеньева так подмечен любой, даже жалкий клок Уссурийского края: речка, утёс, ключ, сопка, старица, ручеёк, склон, бухта, тропка, угодье, лес и долина, – что я влюбился в частности мирозданья больше, чем в зиккурат мировой культуры, видя в последнем лишь обобщение, усреднение и подгон под один ранжир неиссчётных уников и нюансов мира.

83.

Сны угарного субчика. Проявился вдруг импульс к женщинам, интерес к ним. И я подглядывал в стёкла бани вместе с друзьями. Но не отличное там влекло меня, как покажется, что смотрел я груди. Я их боялся. Женскость пугала. Старшие прогоняли нас и близ окон зло рукоблудили. Перепачканный снег ел пёс… Цинично?

Вспомнить мораль – я жуток. Но это ложь. Ведь цель: превзойдя «сей мир», впасть в новый, где Суламифи, Грайи, Венеры дивны не этикой и ей верной эстетикой, а проектом Бога.

Чтó мнят прекрасным, в истине страшно; чтó мнят нормальным – в истине гадко. Вы некрасивы? Люди не правы, мысля вас фоном при Нефертити. Лишь потесни мораль – и ты сразу фея, нимфа, богиня!

Ибо зачем мы? Глянь на младенцев: девочка кроха – вульва огромна. Девочка в Боге только вагина. То же и мальчик – разве что фаллос. Прочее – мóрок, как бы надстройка. Это признавши, станем как боги. В древности секта жриц-проституток в храмах Кибелы яро шептала: «Фаллос, войди в меня! Я разверстая!» – и мир таял.

84.

Мы сверх суждений, к нам относимых.

85.

Люди мнят правдой только чтó пережили. Не пережитое им как ложь. Отсюда им нет эдема, ни первородного преступления, ни Христа нет с Истиной. Что же есть для них? Церковь, власть, здравомыслие, тупость, лень, гарри-поттерство, мишура и, в конце концов, смерть. Смерть вечная. Ведь не то что Христа с «вечной жизнью», но даже Ницше люди мнят чокнутым, звавшим к «вечному возвращению».

86.

Сослагательность. Реализм, уводящий в бездну, в крик кричит, что история, мол, не ведает сослагательной яви. Это неправильно. Надо чувствовать, мыслить, жить в сослагательном наклонении.

Сослагательность есть континуум, искорёженный разумом. Сослагательность есть реальней всякой истории потому хотя б, что в ней нужное. В ней – тот дух Христа, где убогие счастливы и где волк и ягнёнок будут жить вместе (Ис. 11, 6). Так. Или – или…

Ну, а отсюда тест христианам, и тест коварный: либо Христос обман – либо «мир сей», взросший разумно, без сослагательств.

87.

М-Ж полярность. Мир грехопадный – это мир ценностей как мир домыслов о «добре» и о «зле», где владычит разум с дочерью этикой. Данный мир создал М (мужчина). И вся культура рубенс-ван даммов в целом мужская. Ж – дочь эдема, женскому ближе прежний, нетекстуальный Бог. Но мужчина сменил богов; вместо Гей стали Яхве, а вместо Евы – Пигмалионы, что обратили мёртвую глину, как утверждают, в женщину.

Фрейд считал, Ж завидует пенису и ему подражает «недо-мужчиной», хочет того же, что и мужчина. Нет отнюдь. Она хочет назад, в эдем, хочет вбить гордый фрейдовский «пенис» в почвы поглубже, чтоб, в свою очередь, претворять в жизнь не умыслы, но любовь, претворять не мужской грехопадный тип человечества, но тип райский. Пол не в паху у нас, он в сознании. «Эрогенная зона женщины – её мозг», Минелли.

Сгинул лик Евы – сделался образ, созданный мнением о прекрасном, названный «woman»…

Не об Адаме речь, тыщу лет вырубавшем рай; не о внуках его, столь древних, что стали мифом. Их грехопадный пыл свёлся в скепсис, в мудрый цинизм о женщинах: могут только рожать, сношаться, делать что велено. По исламу Ж как бы «тень мужчины». Ницше изрёк в сердцах, что Ж «кошки» и что у них, мол, «женский маразм» во всём. Шопенгауэр вторил: Ж суть «гусыни». Ж – смерть разумному, говорят философы, гроб мышлению, тормоз мысли; Ж манят в дикость, будучи свалкою всех страстей. М благий – Ж нечестива. Место ей, типа, лишь в гинекее или в гареме, за занавеской. Пусть бы являлась влить в себя семя – и исчезала. Встарь на соборе (585 г. Р. Х.) спорили, «человек» ли Ж. Наивысшая ложь мужского – принципы и доктрины – учат:

Ж есть ближайшее для М «злое».

М зиждит «космос» («строй» и «порядок») – Ж ладит «хаос», или «расстройство».

М положителен, добр, культурен – Ж негативна, зла и дика.

М светел, супер-активен – Ж неактивна и несветла, туманна.

М прогрессивен – Ж регрессивна.

Женское, М считает, празднует пагубных, разрушительных, злых аморфных мерклых богинь, настроенных против «доброго», «позитивного», «светлого». Порождает чудовищ Гея (Теллус); хеттская Ма пьёт кровь; Кибела тимпанит в оргиях; Кали требует человеческих жертв; а Áнгрбода – матерь монстров. Дéвана ест отца, став львицей.

Ж угрожает – М с ним воюет, так, что он Еву-«Жизнь», – безмерную неохватную Жизнь, – свёл в трубку, чтобы использовать. Вульвы с чётким параметром в стиле Барби – вот идеальный пенисный мир. Жизнь-трубка для познавательных частых фрикций – вот весь М-«космос», «строй» и «порядок». «Добрый» М, оскоблив эдем бритвой домыслов, возомнил стружку «хаосом» и винит в том женщин. Он вместо рая выстроил дом, где пьёт, одуревши от дел своих.

В женском М видит хаос. Это мужскими «светлыми» мыслями Ж изолганы. М-идеями исказился мир, ибо Ж, став рабыней М, порождает плоть в лад идеям. М очень долго, тысячелетия, браковал ген рая ради подобного его смыслам, сделав Венер: Милосских, а равно Книдских. Рай назван хаосом, зло – добром, негатив – позитивом, истина – ложью, прелесть – уродством. М есть враг райского. В мире М всё есть ложь. Зло для М – для Ж доброе. Ложь для М – для Ж истина. М для Ж значит смерть.

Суммируя, М разводит Милосских, Ж в ответ – Виллендорфских2 дев, нужных Богу и раю, а не мужским сюжетам.

88.

Как стать бессмертным. Так как мораль – свод правил, то нудит видеть, лишь чтó позволит. Вывод: моральный мир – неполный, он только часть вселенной. Много в моральный мир не вошло: в нём даже любовь моральна, – стало быть, неполна. И вправду, разве полна любовь только с нравственным «добрым» некто, ведь в этом случае отсеклось запретное, что сочлось безнравственным. А его разве грех любить? Нет, не грех, но в пользу. Далее спросим: может неполная, ограниченная любовь-соитие сеять полную безграничную жизнь? Не может.

Вот потому-то мы умираем. Эрос, суммируем, ключ не только к целостной жизни, но также к Жизни как таковой. Фильтр в эросе, вроде этики, возбранил бессмертие. Имморальность же ― гид в безбрежность мер и возможностей.

89.

В книге – нудные, скрупулёзные, в русле странных задач наррации с препирательствами с собою, с миром, с обществом, да и с Богом, с Кем я, наверное, в тяжбе с юности и достиг вех крайних. Кой прок в словах, твердят, в self-blame-стве? что спорить с Богом? надо быть цельным, надо в реальность-де; человек ведь творец, ура! нужно действовать! скажем, в книге пиарить кошко-корм «Вискас», тени от «Avon» либо идеи: Рассела, церкви, Трампа, едросов.

Запросто в храме яро креститься, веря не в Бога, а лишь в себя, всезнайку. Запросто также, жуля в политике и ловча в экономике, спрятав тайный свой интерес, витийствовать, что служишь, дескать, «людям» – лучше, пафосней, «народу», кой, де-факто, вроде тука в персональный твой розарий. Проще, воя: «Я умру, служа России!», – знать, что ты умрёшь, конечно, но с удобствами в приватном лондоне (не в общей мгле), устроенном лукавой плутней.

Я иной, зритель сгинувших пéрмей3, Фив, даосов, трынь-травы и аргонавтов. Я уверен: Богу чхать на нас, на всех. Бог против нас антропоморфных, что внедряют мир поддельный, мир условный, мир корысти. Бог «условное» разрушит – и останется пустыня, где Он ждёт нас.

90.

Понял, как истина возникает. Промельком. Без того чтоб корпеть над ней в философских трудах и в диспутах. Включишь радио, там фрагмент из романа, – не Достоевского и Толстого с их геморроями, а кисель про Рэмси, главного босса из магазина, кто девушек-продавщиц «не щиплет, в отличие от Джека»… Вот ведь задача! В чём её цели? Отповедь щупать девушек? Или девушкам нужно, дабы их щупали? Здесь, скорей, идеал предстал – грёзы девьей благопристойной, то есть моральной, «чистой любви», решившей, будто мужчина, чтоб щупать девушек, должен брать их в жёны.

91.

Мы живём так, как мыслим. Если воюем и убиваем, лжём, подличаем – то мыслим войну, смерть, ненависть больше, чем остальное. Рознь – в сущности человека, в мыслях его, в воззрениях, в утверждении зла с добром. Человек есть лицо войны, её форма и претворенье.

92.

Что меня манит странное? Взять «добро» или «зло». Я видел их? Нет, не видел их, пусть их видели все. На шоу, несть им числа, и в буднях с пеной у рта доказывают «добро» своё и готовы внушать его оппонентам (ясно что «злым») насилием (см. «добро с кулаками»). Ишь ты, запал какой! Для чего битвы с призраком? Ведь сказала патристика, что «зла» нет как субстанции. «Зло» не есть самосуще – вот лейтмотив её. «Зло» – нехватка меры «добра», указано.

Но его, кстати, тоже нет, а есть выдумки. Бог, источник патристики, чтó сказал: что на свете всё «хорошо» (Быт. 1, 31); Бог запретил знать «зло» и «добро» вообще.

Их нету. Нету совсем. Ни «зла», ни «добра». Есть данность. И поразительно, что, забыв её, люди бьются за домыслы относительно «зла» с «добром» и за их ― парадокс! ― наличие.

93.

Мир гниёт и в нём нет надежд. Мир пора отрицать. Ницшеанства мало! Нам коренной, титанический слом бы! Гуннов каких-нибудь и вандалов! Нам коренную Россию бы!.. Недоделали. В результате – вещное счастье, будь оно проклято… Может, чушь всё: Русь, мессианство? Может, важнейшее – сикль библейский? Рубль, йена, доллар?

94.

Наша особость. Мы вовне всех. Мы так живём, точно видели истину и ничто вокруг нам уже не в пример. Мы истину – видели? Где? в Евангельи? Много там о любви, прощении и незлобии. Но ведь мир-то иной. Иное всё. Как нам жить, чтоб и Богу польстить, и миру, если Бог «не от мира»? Сердцем мы до сих пор в раю, и судить должны от эдемского. Но нельзя судить: Бог изгнал прародителей за суд истины познаванием «зла» и «добра». Христос велел не судить опять-таки. Он велеть-то велел – да сгинул.

95.

Всяк ценен в мере, в коей заслуживает бренд вечности. Парафраз из Ницше.

96.

Реминисценции. Я не сплю с Рождества, – с него не живу по-прежнему… Что испытывал Бог, быв вечно (стало быть, и до Собственного Рождества, как я до болезни) и изменивший вдруг Сам Себя входом в мир, как я изменён болезнью? Он появлялся в мир, когда я уходил. Рождался судить мир – я судил его вырождением. Мы поэтому родились день в день: Бог в зло – а я вон из зла (что же, в истину?). И вот в этом миру, из какого сгину, где прожил много, я, как младенец, не разумею вдруг ничего почти, ни к чему не могу приложить свой опыт. И до-рождественского меня не выполоть с ходу новому, кем я стал.

97.

Возьми сикль! Не посылается лишь тебе. Жизнь, прибыль, синекуры, шансы на успех – всем выпадают: налетай! Какой-нибудь проныра всех обставил – и богат. А прочие – тетери. Суетнулись бы… Возьми я сикль ― и жизнь не так пойдёт: а как я бедствую, пойдёт, конечно, к лучшему; разбогатею, преисполнюсь целями. Нет, не возьму я сикль… Да, мы такие: род мой, дед и прадеды. В нас бзик слыть честными, духовными, моральными, прямыми, благородными, пусть нам и нужно долларов, и не один, не сто, а сонмы их. Но мы чудовищно больны, рабы идей о «злом» и «добром», так сказать: о «нравственном», подаренном примарным крахом – vitium, что originis… Именно! Мораль – плод первородного греха. Не знали?

98.

Я если как бы жив на вид, то потому, что мыслю, мысль творю; а так я мёртв. И не болезнь казнит, – я сам мёртв, сердцем; устремлений в целом нет. Нет – чувств… Да жил ли я вообще, подвид безмерно перетянутой струны, готовой при малейшей тряске лопнуть? Я, играя в жизнь, актёрил, что ещё живой-де. Ёрничал, кривлялся. Ибо понял, что не жить могу, быть неживым почти – а будто и живым; потребно лишь осознавать. Я вник в конфликтность жизни с разумом. Мёртв в жизни – в мысли я живой. Плюс, мысль мощней в больном (см. Достоевский, Ницше, Мунк). Подумать: а не мысль ли вирус, кой, паразитствуя в живом, жизнь губит? Вспомнится детство в роскоши чувств – и видится, что ты не жив вполне, став взрослым; ты не жив, но только есмь умом. Чужда мысль жизни, даже чужеядна ей, паразитична, и творится, лишь пожрав часть жизни, оскопив жизнь. Мысль – мертвит. «Разумный», значит, выбор – страшен. Сам Господь, клянясь: «Аз Жизнь для вас», – Господь, в Которого приходится лишь верить, ибо Он абсурден, пригнетает разум тем, что Он непостижим, неведом. Вывод: мысль – мертва? и полумертвие как раз и стоит озаглавить «homo sapiens»?!.. Кто же внедрил Мысль в Жизнь, заразу ввёл в неё, де-факто?

99.

Мысль. Христос был гносеологией с онтологией, христианство стало псих. терапией.

100.

Нравы за гробом. Плебс, добродетельный, благонравный, твёрдо держащийся догм и норм, – то есть спёртый моральным грузом, – думает о бессмертии? Вот те на! Законфузится он в бессмертии, покраснеет и со стыда сгорит: там дурно, грязно, порочно! Там все раздетые, обнажённые до своих тайных мест. Там высшие моют низших, пигалиц чтят как старцев, извергов ценят, в умных плюются. Шлюхи там – лучше девственниц, а Иуда в славе. Там нравы Бога, а не людские.

101.

Странности русских. Нет, никакой народ не участлив к вышнему, не охоч до грёзы встроить миф в жизнь, не распахнут для бездн, как русские! В нас неразвитость в преимущество неких тайн (взять лейбницев, чистопробный их интеллект, вещающий о сверхумной броской абстракции, то итог – в буржуазном пошлом уюте); если точнее, для постижения неких тайностей и сквозь них испытания всех идей житьём-бытьём на пределе, как бы не тут уже, чтоб энергия направлялась не к заурядным шесть минус два четыре или к учёным тезисам Гегеля (сим «духовностям»), нет, но к сфинксовым откровениям, отчего племя русских как бы юродиво.

Мы враг западной деловитости и восточной недвижности. Мы являем им, что не это суть, что оно зря, попусту, что не техникой и традицией делать жизнь, не Эйнштейном с Буддой, что это – к гибели и что жить без машин/карм лучше. Мы всё изведали: Вавилон творили, вырвались в космос, вызнали, из чего мы, атомы пользуем…

Но БОЛЬНЫ И УМРЁМ.

Нам, русским, ваше не нужно.

Нам нужна жизнь. Жизнь Вечная.

Скуден разум наш – велика инаковость. Мы чужие миру. Мы в ожидании, потому юродствуем. Мы в делах апатичные и нас трогает, лишь к чему мы призваны. И мы ждём, не издаст ли клич, чтó нас наняло в изначальных давностях, чьи мы духом, нервом и плотью. Да, мы бездельны, а если дельны, то лишь во вред себе, ибо ведаем ложь деяния и что мелко и пагубно жить в делах. Пусть, пусть их работают, чтоб нажить капитал и чваниться; в этом Смысл Мировой! Пусть все юдо-галло-саксонского рода-племени, наставляющие нас жить правильно и нормально-де, холят Смысл Мировой – мы явим им, чтó такое их принципы, воплощая те до конца, где видно, что – ничего в них нет. Нет жизни; есть лишь мираж её… И от тяготы жить на грани, то есть нигде, от пошлости Мирового Смысла мы часто пьём, пьём дико, дабы избыть тоску.

102.

Я замкнут на первородном грехе… Не модно? Вот вам научнее: отчего я зациклен на сломе разума, быть имевшем в Элизии, где Адам скушал с древа познания зла с добром и сменил тренд знаний (гносеологию с онтологией)? Я захвачен этой проблемой, ибо хочу жить лучше. Ну, а для этого надо, двинувшись вспять, в рай, к древу познания, изрыгнуть там грех первородный. Я целю жить. Я верю: мы, съев плод знания зла/добра, скончались, как изъяснял Бог и повторил ап. Павел, что, мол, вошли в мир смерть, тлен, муки; все согрешили в предке Адаме.

103.

Что я? Зачем я? Чтобы, по Хáйдеггеру, сегодня, в дни профанации в мировом масштабе, мыслить возвышенно – значит действовать самым подлинным, самым истинным образом, пусть на вид и бесплодным.

104.

Сводне Сягузе. «Умная», «креативная». Здраво мыслит, пишет про «нравственность», про «духовность», про «идеалы» и про «культуру», мол, в «половых союзах»…

Слышу про «умную», «креативную», сверх того и «моральную», – рвёт меня! жду степного нашествия и стенания вульв под членом, брызжущим спермой и обдирающим с них «культурность»! Мне бы неумных и незашоренных, что живут собой и берут, что в силах, не ожидая снятия шляп, любезностей, комплиментов, роз, уверений и романтической фальши, вовсе не нужной М, так и Ж в потаённой сущности… О, была одна! Я мог запросто подозвать её и молчать без чатов, рекомендуемых всеми своднями. Я мог просто сказать ей: ты не ахти, есть лучшие, – и она принимала всё без обид. Мог пить с ней, спать и ласкаться. С ней было вольно, и я общался без уверений, что, мол, люблю её. «Мы имели друг друга не останавливаясь, зверьём в норе…» Это ― Женщина! А других, учёных, – я их всех rakom. Я так – культурных, благопристойных. Rakom их лучше.

Здесь, кстати, тайна. Знайте, религии, что нам дали мораль, – мужские. Иудаизм на женское шёл с враньём о «нечистом» и с сегрегацией в синагогах. Сходно ислам с его паранджами. Плюс христианство с сим: «муж глава жены» (ап. Павел). В общем и прочем следует вывод: женщины, что прельщают с умыслом, внявши сводням (вроде Сягузи), суть псевдо-женщины, ведь мораль, как и разум в том его виде, что мы имеем, рациональный, фаллоцентричный и дискурсивный, дело мужское; клитор их больше, вульва сдвигается на второй план, к анусу, отчего их ловчей брать сзади. Думаю, перво-женщина началась от вульвы, что и была лицом. Перво-женщина просто вульва. Эти же – клиторы, что мутируют в фаллосы. Для чего курьёзность, что, изощрившись в умственных ковах, сделалась фаллос? Их только rakom.

105.

Шельме дня А-ву/Взгляд на три даблъю. Мир таков, как он есть сейчас, из-за А-вов. Взял бы и бросил всё в сетевом виварии. Ан, мелькнёт дева-блонда да соловей споёт – и жить хочется. То бишь есть ещё формы, думаешь. Мир потёк, но раз формы есть – значит можно надеяться на Revival.

Сходно и тексты А-ва. Маешься в сводах глупых советов прытких актрисок, в зауми блогерш, лезущих в рейтинги, в адвертайзингах лифчиков… Вдруг мелькание: «натиформа», «корреализм», «Бах», «áпскейльный», «смарт», «мимесис», «Ницше», «фрустратный»… Может, талант в сетевом пространстве, мыслишь с надеждой? И будто веет блондовой девой, что украшает мир. И читаешь текст. Грамматично, изящно, стильно, занятно. Острые шутки: «духless» cо «срачем», «фейсбук-вконтакте для звездо-пёздных», «офис-планктоны», «твиттер-фекалы»… Вдруг отчего-то – «пень Достоевский с быдлоратурой». И понимаешь: ларчик-то пуст, увы, лишь пластичность и гладкость, стильность и модность, а блондовитость в нём – тень от сгинувшей cущности, апокалипсный конь, что «блед», не больше. И постигаешь: всё, мир закончился и гордиться в нём нечем, коль Достоевский, мнением А-вa, – «быдлоратура». Тот Достоевский, кто, как и Ницше, духотворил.

Что ж, равному ближе равное. Эти «пёзды», «планктоны», – что А-в клеймит по виду, но одержим сим, – нам как свидетельство, что кумиры для А-ва тот же «планктон» и «пёзды», «срач» и «фекалы»; явно, и «Духless», главная книга «умного» быдла, духless которой – вождь верхоглядов уровня А-вa. «Пёзды», «планктоны», в том числе «духless», – это суть то, с чем А-в, безусловно, вправе поцапаться. Достоевского – зря сюда. Он чужой духless-пёздо-планктонной низменной мысли: сколько та в мир ни гадит – ей не засрать мир.

106.

Стиль мой ― стиль воплей изгнанных ценностей.

107.

Страны, где мы живём. Есть страны, где неприлично быть почитаемым, значимым. Потому-то Исайя бегал обросший, голый по городу. Потому-то Христос и пропал в своих. Потому-то Антоний скрылся в пустыню, а Симеон, что Столпник, тридцать семь лет вис в небе… Может, есть страны, где неприлично быть вообще.

108.

В крик нравственно-моралистский рупор вслед за хозяйкой – ханжеской властью! Вышли запреты на обнажённость. Пятна цензуры – на аморальной-де части мира. Свинским туманом «дум об устоях» и о духовных якобы «скрепах» крыты Скотт, Фидий и Достоевский, также Булгаков etc. Это принято «взлётом духа», «нравственных принципов» и «высоких чаяний», вдруг достигнутых наконец в России.

Ханжеской этой подлой ментальностью правят мерзости, ей присущие: страсть к наживе, чёрная зависть, злоба к свободному, безответственность, властолюбие, алчность, наглость, развратность, лживость с холуйством и ограниченность. Строят общество, где фальшивое свято, Божие гадко. Вот и выходит: властные – нравственны, Достоевский и Фидий – аморалисты; и вместо Бога – Дума Святая с Роснравнадзором… Гон на гигантов правящих гномов.

109.

Тёсаный разумом. Человек не имеет свойств быстроты и хватки, как у животных. Значит, выходит, он не имел их? Универсальному существу – точней, человеку – впору все свойства, что и доказывают спортсмены. Мы растеряли их, как и многое: прозорливое зрение, остроту обоняния, сверхчувствительную тактильность и крепость мускулов. У зверей между ними и миром нет медиатора; их сцепление с миром действенней, непосредственней. А у нас между нами и экстернальным вклинился разум; прежде чем внешнее впустят внутрь наших «личностей», он фильтрует перцепты; мы же бездействуем в ожидании санкций. Так суждено нам: после сжирания плода знания зла с добром прежде делать оценки, далее – действовать (а возможно, не действовать). Пока разум судил-рядил, свойства прочие гибли. Сам человек, де-факто, и в самоё себе, и в мире стёр очень многое как ненужное. Род людской – плод лимитов, ограничений, норм, рамок, вето, и он лавирует между Сциллой «кошерного» и Харибдой «запретного», – чтоб творить механизмы, что покорят его и добьют в щелях, в кои он утолкал себя.

110.

Человек распался, как и постиг буддизм. В целом, нет его. Что есть? Женщины и мужчины, лётчики, воры, няни, банкиры, блогеры, думцы. Есть только функции, человека же нет. Плюс хамы есть и пророки, хваты и трусы… Трусы особенно… Этих много, – тех, кто, страшась свобод, холит разум, кой озабочен только себя хранить.

111.

Аллегория

Мчи, мой котик, беги

в воле четырёхлапой!

Дни твои недолги:

солнце спешит на запад.

Мчи по вешней траве

вперегонки с судьбою!

«Ё» идёт после «е» —

рок идёт за тобою.

Светел радужный луг,

солнце сияет лихо!

Но, замыкая круг,

радость уходит тихо…

А пока хвост – трубой!

Цапки-царапки востры!

Котик занят игрой,

мир его – райский остров.

112.

Частное в общем. Будь уникален, неповторим в сём мире, дабы дать новое. А «возвысишься», как лжёт этика, над своей единичностью ради общего – станешь «некаким». Пробытуешь «моральную», «образцовую» жизнь, – приметную, может, и с госнаградами, – но останешься «человеком вообще», ничтожеством, лишним Богу и дьяволу, про каких известно: незаменимых нет. Рождённый с личностным голосом, ты впихнул его в хор, величащий пошлых идолов.

113.

Путь в элиту. Впал мне Иаков, самокопательный патриарх, похитивший первородство, с «Некто» боровшийся и Его, это «Некто», рекшее, что Оно, дескать, Бог, поправший, так что в итоге «Некто» признало: коль сладил с Богом – с людством тем паче. Важно не то отнюдь, что народ иудейский выкрал-де первенство. Мне не смачные древности суть важны, а довод, что, бросив Бога, выиграть можно. Это лицензия на бой с совестью, либо зряшной, либо чрезмерной мне (чересчур-де Его, моралиста Бога, в виде нотаций и поучений). Надо подвинуть Бога, дабы стать избранным.

114.

Литература как инстаграм? Чем дальше, тем я уверенней в мутной жалкой моллюсковой лит. возне вокруг.

115.

Большинство афоризмов дышат не истиной, а цинизмом, пошлостью, чванством, плюс самомнением, эгоизмом и остальным подобным.

116.

Чтó это: шапкой из снега каждой зимою, либо встающее из трав летом с зонтиком кровли от непогоды, с óкулами смотреть вокруг, то есть с окнами, и с видом рта как входом? Что торжествует, если в нём в ливень прячутся мошки, в холод – полёвки или в зной – жабы? Что счáстливо, если в нём – я? Вхожу в него – и от эмоций он весь светится. Что это? Дом. Бог не творил его – напротив, мнил стеснить нас, обездолить. Безуспешно! Дом нас спас от Божьей кары, стал для нас прибежищем, где мы свыкались с бытием без Бога. Можно бросить дом, сжечь и продать его – но с тем чтоб сразу жаждать новый… Как и с чего бы стены, окна, печь с трубой, что из земли уходит в крышу, потолок и пол – животворят, лелеют дух, вдобавок придают энергию, упрочивают в замыслах и сохраняют лучшее, что я в нём, в доме, пережил? И отчего, обратно, дом жив мной? Ведь я дом чувствую, когда мы врозь и он стоит пустой, тень рая, в хмари августа, под майской моросью и под февральской вьюгой?.. Где-то стукнуло… Что, филин? мыши? зайцы?.. Дом, вобрав нас, вздел флаг радости, сзывая в гости всех вокруг. Он не провидит и не верит в эйфории, что будет вновь один. Кровь в жилах камня остановится, и радость сникнет. Он нас любит непомерно, – но он только дом наездов, кой сначала согревают, чтоб выстуживать, переполняют, чтоб опустошить, и холят, чтоб забросить. Он – место встречи, скорой разлуки, краткого счастья, комканых празднеств, горькой надежды, сирой приязни и безответной, скорбной любви… Я встал к стене, сплошь влажной. Конденсат? плод сред: кирпичной, стылой, и воздушной, гретой печкой? Нет, совсем не конденсат, а слёзы. Отчий дом плачет.

117.

Он вывез девушку из таджикского кишлака Нармахо и демонстрировал, как она, гружёная, волоклась за ним как носильщица, а когда обращался к ней, она падала ниц прилюдно. Он называл это всё – «театр».

Факт делает вклад в теорию, что наш мир – мужской по сути; Ж в нём – прислуга. Женское тело, женские мысли – следствие умыслов относительно женского. Но и женская самоё «природа» – дело идеи. Женское и мужское – не биология, а искусственный акт. Отсюда, патриархат превратен. Пол-человечества стало вроде обёртки члена. Время разрушить пол, о чём Павел рек, что, как будто бы, здесь вся «тайна» (Еф. 5, 32).

Мир – сексуален (т. е. делён на пóлы). Рай – эротичен.

118.

Про эволюцию и другое. Есть «корточкисты» – те, кто справляет нужды на корточках (Лао Шэ). «Приседающие» – используют стульчаки. Последние могут к вам не приехать, если нет стульчака. Не вы интересны (или не столь важны), а условия отправления нужд, в чём явный прогресс «разумного» homo sapiens.

119.

Он признался в любви любимой, что с ним рассталась. Впредь он боялся слов о любви. Слова перестали что-либо значить.

120.

Мёртвый живой. Понял, чтó я искал всю жизнь, почему чужд миру. Я жил в России «социализма», а это значило, что я должен был помнить перечень всех вождей и съездов с их «историческими программами», плакать, вспомнив о Ленине, славить день Октября на праздниках. Я был должен вести себя скромно и представляться в скромной одежде (раз декан отчитал дам-прéподов за причёску вкупе за брюки в брючном костюме), стричься стандартно, мыслить «идейно». Плюс гнёт семейный. «Добрый» отец мог вдруг оскорбить меня. Я отвык отдаваться радостным чувствам, зная, что кто являет как бы любовь к тебе – через час тебя бьёт, а лозунги, что-де «самое дорогое есть человек» – фальшивые. Потому я искал всю жизнь лишь свобод, хоть кажется, что разыскивал знаний. Но я искал их, чтоб знать свободу – мыслей, чувств, плоти… Понят я не был. Люди боятся вольной свободы, вник Достоевский. Людям дай сытость дрёмных условий. С этими целями создан бог морали, кой гарантирует тишь да гладь вплоть до глянцевых ликов либо надгробья их хризолита. Но ― есть Живой Бог, странный. Бог Этот требует беспокойств, мук, тягот, дерзостных дел. Он от нас ото всех ждёт чуда. Жить с Этим Богом – жить в вечных войнах с миром, с родными да и с собою. Но я искал всю жизнь вот такого Бога – Бога Живого. Бог Этот значит: всё-всё возможно. (Чужд я живущим, ибо был должен сгинуть в утробе; се был план Бога. С той поры наблюдаю мир издалёка, из эмпиреев, ибо для Бога я жив условно, вне Его воли. Телом я здесь – душой я давно in aliis mundi).

121.

Только дурь без конца и без кра… В Тульской области, город Флавск, на двадцатом году реформ рынок города опустел. Торговцам был установлен сбор за любой метр почвы под их товары. Меленький бизнес в день заработал пару тысчонок – их и отдай за сбор. Рынок пал в подтверждение, что у нас время власти наглой, циничной и неумелой, плюс в доказательство новых порций глумления в добавление к «ваучеру» как твоей «личной доли в нац. достоянии», обернувшейся воздухом, да к раздаче крестьянам бывших колхозов псевдо-наделов, также к Платошкину, обвинившему власть и севшему.

Строй сатрапов и черни, радой подачкам.

122.

Ясность неясного. Привела чему к путному здравомыслая ясная схоластическая традиция вплоть до Маркса, всё объяснявшая, предлагавшая догмы, чёткие, точные, ладно строгой науке? Коль привела – к ужасным, часто поставленным на конвейер казням конфессий, классов и наций, к прессингу жизни. Ведь под любой такой здравой догмой – рваческий интерес.

Рассудок и жизнь – противники.

Здравомыслы не ищут «самого важного», что за мглой очевидностей. Это ищут безумцы: ницше, чжуанцзы и диогены. Их говор смутен, что объяснимо: как дать неясное? Всё поэтому в них фершробен, странно, безмерно, феноменально; всё в них обратное, не как в разуме. В них известные дважды два – солома, зло в них – как благо, ну, а чтó есть – отсутствует, а имеется, чтó немыслимо.

По пословице: верь глазам своим, – редко кто соглашается в здравой памяти и рассудке выйти из яви в области смутного: дескать, там всё ненужное, то, что пройдено в мифах и взято в скобки ради забвения. Но приходит миг – и мы все туда следуем, в это смутное. И находим: в смутном нет ужасов, да и тьмы нет. Там как раз – главное, что гнела и что прятала ясность точных наук, власть правил, стадных понятий и респектабельных постулатов. Вдруг понимаешь горькую просьбу св. Терезы: «Мук мне, о, Господи, или гибели!»

123.

Почему Бог дал мудрость лишь размножаться, мудростью же любить – обнёс? Как сделано, что «сей мир» стал ужасом, где отец и мать погребают чадо? Нам за Адама месть? Первородный-де грех? Бог правит нас? Но Он может воскликнуть: БУДЬ! – и немедленно зло исчезнет. Или Он бросил нас, вникших в «зло» с «добром»? Чаша полнится… Бог, пребудь со мной! Но, быть может, Ты не рассчитывал на нас всех, Бог «избранных», похваляются иудеи? И наши беды вдруг – к счастью избранным?

124.

Ницше возвысил нас «волей к власти», дабы подставить «вечному возвращению».

125.

Я – юродивый, мыслящий, делающий некстати. Мой вид тревожит: я не могу скрыть боли от восприятия «сего мира» как буффонады. Я в изумлении, что все бьются за вздор и счастливы, что желают никчёмного: славы, благ и комфорта. Взять хоть культуру, столь вознесённую и почтённую в массах в качестве высших дел человека, – сколь ни пытался, но я не мог читать Мережковского с его играми в мудрость, сходно Монтеня и им подобных, занятых умствием вместо жизни. Так и «Кармен» Бизе отдаёт мне пошлостью, а «святой» Рафаэль – гламуром. Блеск сих кумиров тускл и неверен, и, несмотря на талант их, это профаны и продуценты броских трюизмов и парадоксов пошлого вкуса. Тот, кто считает рухлядь культуры высшею ценностью и кто видит покров, не сущность, – истин не скажет. Коль Мережковский (нынче вот Веллер, может, случайно?) отождествляет Кунцзы и Лаоцзы, то единственный вывод: в них пыл учить мир, критиковать его, с тем чтоб слыть в нём экспертами. Я не мог принять сих «духовных» вшей с их банальностью и не мог таить к ним брезгливости. Я всегда искал, чтó за видимым, шёл за рамки. Мне образцом был столпник, кой сорок лет вис в небе над ойкуменой, или Плоти́н-философ, кой пел Единое, или Ницше, ищущий Истину. Ведь ничто в «сём миру» не стóит, дабы ценить его, и всё следует сжечь для горнего, куда надо стремиться, мыслил я. Но – ошибся.

По христианству, род людской сам себя не спасёт, увы, а спасёт его Бог. Поэтому люди подличают, паскудят, жрут, пьют и гадствуют, серут в высшее, полагая: дастся само-де. То есть, выходит, я юрод дважды: перед людьми юрод, ибо ставлю их низко, и перед Богом, ибо стремлюсь к Тому, Кто меня в Свой час Сам возьмёт.

126.

Доказательство Божьего бытия. «Маяк», что из радиостанции стал потатчиком пошлым вкусам, в лад новым «рыночным»-де запросам (хочет народ что проще, бахов не хочет; «выше колена ниже пупка дырка такая влезет рука ха-ха это что друзья?», – вот какие шарады на «Маяке» обыденны), так по этому «Маяку» ведущая, в стиле штатовской Опры, что-то чирикала, вдруг сказала: «Пара нот музыки». И пошла смесь грома, стуков да выкриков.

Что есть музыка: балаган, фиглярство или же изгнанный на задворки Моцарт? Вот вопрос.

Дальше: что человек? Этичнее: кто есть более человек: фан шума или фан Моцарта? Оба суть человеки? Может. Но, разумеется, у них разные музыки, вкусы, принципы, сообразно и сущность. Ищем пришельцев? – вот, они рядом! Нет в мире более непохожего друг на друга, чем индивиды. А отчего так – выяснил Дарвин.

Прежде считали: люди от Бога. Но! вдруг наука, мать точных знаний, в Дарвине вызнала, что имела быть эволюция: от сгущений белка, этапно, через мартышек, сладился homo, homo разумный. Что ж, довод весок. Массовый разум, любящий логику, нас повёл взахлёб от приматов. И, коль заводят речи о Боге как о Творце, вмиг массовый образованный, окультуренный мозг ехидствует. Ибо ведает: всё от длительной эволюции от простого к сложному и от низшего к высшему. Мы пошли от макаки. Так людство мыслит.

И на здоровье! Жили бы мирно дети макаки с теми, кто дети Господа Бога.

Нет. Парадокс как раз, что народ макак воспрепятствовал прочим в горнем наследстве; вроде бы знает, что «Бога нет» по логике и что тот, кто Богов, как бы лукавит. Но, видно, нечто у обезьяньих чад чует разницу и, забывши про Дарвина и диктат науки, мыслит зазорным быть в обезьянах, но в то же время опровергает Божий ген в прочих.

Се доказательство экзистенции Божией в том числе. Коль о Нём, в пику многим наукам, есть соблазн, то Бог – есть.

127.

У женщины пять детей, и они, как все дети, универсальны и абсолютны; в них все потенции, все пути и могущества. Дети ангелы, но в делах неловки, как и все дети. Да и зачем им? В ком совершенство и абсолютность – тем делать что-либо нет нужды. Разве ангелам нужно свидетельствовать свой статус? Дети, короче, были феноменом, обнимающим все возможности; но с годами стали конкретными: та – типичная менеджер по торговле зерном, тот – доктор, тот – полицейский, этот – водитель. Из абсолютных, универсальных стали конкретны, определённы, мастеровиты и – ограниченны. Но на что разменяли универсальность и абсолютность бывшие ангелы? На устроенность? На комфорт под солнцем? Факт показательный, и весьма.

128.

Из памяти. «Было так – стало так…» Цитата. Смысл её мучает. В общем, некий Иван Ильич жил себе, ел, спал с дамами, рос карьерно и, заболев, скончался.

Вот и со мной: был молод, а нынче нет; здоров был, а нынче хворый; рад был, днесь плачу. Се наша участь. Жизнь гаснет в скорбях. Все это знают, но утешают тех, кто близ смерти: дескать, надейся, станет получше… Нет. Будет хуже – хуже для всех. Смерть всех возьмёт непременно, и первый клич её – в первом в жизни несчастье, что к нам приходит. Кличам же несть числа. Беды травят жизнь, чтоб без мук сожалений, даже с охотой, мы её отдали.

«Было так – стало так»… Строй мира. Необходимость.

Пусть жизнь не истина, а бурлеск иллюзий, есть в ней есть моменты, что стоят вечности и мечты жить вечно. Но – не получится. Всё закончится. «Было так – стало так»… Уйдёшь с тебе дорогим навечно.

129.

Принят стандарт: М «трахает», а Ж терпит. Акт, мол, естественный, и должно быть как есть. Ссылаются на природу, которая у корыстного прагматичного мозга пестунья зла.

Когда Фрейд исследовал сексуальность как установку в целях господства, социум, одобряя концепты о «сублимации», «вытеснениях», «полиморфных», дескать, «перверсиях», «подсознании», «эго», «прегенитальности», резко выступил против мыслей о сексуальном антагонизме как предумышленном, как основе устоев власти вообще. Тенденция приводить всё к промежности озаботила нравственность. Заподозрили, что Фрейд в старости (бес в ребро) впал в разврат.

Вершит, созидает – разум, мнит человечество. Созидает культуру, цивилизацию. Секс, с Адама и Евы, служит познанию зла с добром – скреп разума. Оттого постфрейдизм сбивал сексуальный пафос, выпятив социальные основания. Юнг, в аспекте непадкого на «клубничку» критика, стал вдруг бóльший спец сексуального.

Раз, в беседе про Фрейда, некто настаивал, что ему ближе Юнг, отвергший власть эроса в социальном развитии. Юнг решил: миром правит не эрос, но «коллективное бессознательное», «архетипы». Спросим же Юнга и с ним согласных, сделавших эрос лишь проходным двором в область вящего разума и этических прелестей: «коллектив», носитель-де «бессознательного», с гор рухнул или с небес упал? Он не чадо Евы с Адамом? Секс был в начале и все проблемы суть сексуальны прежде всего, лишь позже эти проблемы нравственны, политичны и социальны. Вывод: пока нас не было, «архетипов» в нас, образцов «вневременных априорных форм», не предвиделось. Предоставят нам «архетипы» – Ева с Адамом, их отношения, сексуальный (бинарный, на оппозициях) взгляд на мир вокруг… Если только Карл Юнг не внук макаки4.

130.

Мысль Баопу-цзы. Бедствуя, я разделил жизнь с внешним, что вокруг. Я вник: последнее – не первое; они различное: здесь власть, порядок, в воздух чепчики, законы, иерархия и «дважды два четыре», хоть умри, – там прихоть, пакость, дурь, безóбразность, а дважды два – суп с клёцками, а то аэростат. Но где жизнь застит внешнее – как бы реальное, что в них единое и как туда и вспять, из жизни в данность (в явь, в реальность, в быт) ходить; что истинней – тут сложности. Как просто быть безличным, думая: ничто вовне, я где-то там в Гиперборее исполин. Здесь нуль – я гений в истине. Как просто быть безликим, коль не знать, где внешнее, где жизнь и чтó существенней.

131.

Явно, внемыслие выше разума. «Остановка ума» – верх знания. Ведь «могýщий в пиковом смысле, – Ницше заметил, – то есть творящий, ― вроде незнающих, а научным открытиям, как у Дарвина, даже в пользу их узость, сухость, рачительность». Философии начались от сомнения, недовольства порядками и трактовками мира, сколько их ни было. Это значило философскую фронду вплоть до безумия. Плюс внесмыслие есть путь к новому.

132.

Демократия лижет зад массам, что платят деньги. Массам потворствуя, демократия суживает, стесняет, гонит высокое, дерзновенное, так что жаждешь тирана, мощи какого были бы профильны не наклонности подданных, но великое. Автократии Сталина оказались под стать Пастернак, Эйзенштейн и Бахти́н. Демократии нынешней соответствуют воры, пьянь, скоморохи, теле-философы, плуты, свитские маршалы, кино-пошлости и вульгарные кустари искусства.

133.

Страшный грех – геноцид. Прощается он со временем? Или: можно его прощать? Нет, мнят евреи. Ловят нацистов и убивают их. Геноцид, по их мнению, вне границ сроков давности. Тем не менее, справедливости ради, следует филисти́млянам, асореям и енакимам, также хеттеям, иевусеям и хананеям (и ферезеям тож), истреблённым евреями, обвинить их в подобном же. Геноцид сроков давности не имеет. Фактов же масса, тем паче истинных и бесспорных, ибо все вписаны в Книгу книг – в непреложнейший текст её (Втор. 12, 2-3; Втор. 13, 15-17; Втор. 20, 16-17; 1 Цар. 27, 9; Числ. 31, 7; Ис. 11, 10-11 и пр.).

134.

Эротические рефлексии. Грёзы секса!.. В общем, секс прост: вход, фрикция и релакс. Естественно, можно тешиться, что проник, скажем, в доктора фил. наук, в ведущую ОРТ, в бомжиху там, в космонавтку. Можно похвастать: «Ой, я актрису @х!!» Так и женщина может тешиться, что в ней фаллос член-корра, или полковника ФСБ, банкира… «вау, меня САМ @х!!», – тешиться, но понять вдруг, что в тебя втиснулись вылить семя. Весь антураж вокруг – дабы спрятать, как юзают для мужского, в целях мужского, райскую Жизнь, что в женщине. Так, в «Красотках», в фильме о «бимбо», девках-охотницах на мужчин, советуют, чтó носить и как действовать (типа всем рулит женское), но молчат, что играть предстоит по правилам, то есть в русле мужских директив о женском. Что же в тех правилах? Иерархия, по какой единственной в своём роде, неповторимейшей, надлежит занять миллиардное место. М есть система и иерархия. Сделай пластику, превращающую в модель с обложки, – и ты понравишься. Но какой ценой? Трансформацией в плагиат, увы. Вредно, пагубно, безобразно чтить модус мысли, что претворяет мир маскулинный, патриархатный мир! Исторический разум, в целом, мужской, истоки его – мужские. Ж-половине лучше не думать, лучше быть взбалмошной, безрассудной, шалой, капризной. И, коль такой быть трудно, даже опасно, в этом повинен лишь феминизм, уравнивающий Ж с М.

Женские культы сламывали мужское. Жрицы Инанны слыли «сакральными проститутками», ослаблявшими мозг в оргазмах. Женщина помнила, что она часть рая, сытившего и вбиравшего ВСЁ.

Ж лучше иметь в виду, что род избранных «сего мира», сильных, талантливых и богатых, то есть мужских по сути, будет презренным в самом конце времён, а род худших будет прославлен (сказано, что «последние станут первыми» (Лук. 9, 48). Банк Грэхэма опозорен (донорство спермы для выведения высшей расы); «фабрика гениев» обанкротилась: от продвинутых, гениальных М вышло мелкое.

Предпочтение лучшего значит выбор мужского патриархатного «сего мира», или, иначе, прежней реальности. Выбор худшего значит выбор эдемского, или женского. В мире худшее – в Боге лучшее.

Нужно помнить: корень отдельных-де, независимых наших тел – эдем. Лишь помнить об этом есть форма битвы, в коей мы на мужских полях либо женских.

В день торжеств бонапартов с ними мужской строй. Но на Голгофе с Христом – лишь женское.

135.

Удручающий опыт. Слышал, у старцев «пух за ушами». Следовал вывод, что за ушами у седовласых якобы пух растёт… В реальности там не пух растёт, а там пух от верчений старого некто на изголовье из-за бессонниц.

Горькие знания.

136.

Вне сомнения, что «блаженны нищие духом», им и бессмертие. Вне сомнения, много знать не нужно; вся мудрость мира – ложь перед Богом. Но, если сталось, что нас учили и набрались мы «мудрости», что на деле не мудрость, как нам избыть её? Канты, энгельсы, юнги, лейбницы, их идеи – гиды к спасению, полагали мы. А они всего-навсего вожаки иллюзий, сквозь чащу коих следуем вспять, в Эдем.

137.

«Философствовать – прозирать дно разума и мыслительных бездн». Ф. Ницше.

138.

Славный Спиноза мнил, что его образ мыслей истинен, ибо строится алгеброй, по научному методу, значит он и людей трактует, словно квадраты, то есть бесспорно. Кто спорит с алгеброй? Безупречные, мнил Спиноза, как математика, его выводы истинны.

По Шестову же, философии быть не впрок научной, лучше быть сумасшедшей. Он, вслед за Богом, верил, что философия начинается, где закончен разум. Стало быть, все научные мнения, значит РАН-ские тоже, не философия.

Философия – вещь о «самом значительном», полагал Плоти́н, чего школьный, сáмотный, догматический, конъюнктурный, честолюбивый разум член-корров, полный земным, не ищет.

Важно знать, чтó за гранями жизни, – там, где ничто, лжёт алгебра, а на деле – где нужное. Смерть – исходное алгебры и её дериват, к примеру. Позитивисты, – круг поверяющих мысли алгеброй, – бодро шутят, что, дескать, в «сём миру» правомернее промышлять земным, вещественным, ну а там, «за гробом», если там есть вообще хоть что-то, срок придёт промышлять «загробным»… Было б так! Человек – отпрыск двух миров одноврéменно: земногорная сущность. Многим сполна земного. Мне его мало, как и Плоти́ну. Мне изнурительно, душно, маетно и в степных просторах. Мы несвободны, если обходимся бытием; свободны, если идём к Инакому. Философия быть должна безумной и трансцендировать в непостижное. Там любой, чей ментал не увяз в земном, сыщет яви насущные и живые, вечные, как сыскал их Данте, – в том сыскал, чего как бы и нет, но что стало действительным навсегда.

139.

Незнание. Нравится вид горящих трав с той поры, как некогда на Востоке видел пожарища, меркнущие близ вод. Я всматривался в их зеркало, я хотел понять, чтó застыл огонь, почему он смиряется на границе влаги. Видел же я там – себя. Я понял, что отражение позволяет видеть себя, что важно. Также я понял: если пал умирал у вод – отражаться вредно, даже фатально. То есть познание как рефлексия бытия есть смерть? Незнание живоносно?

140.

Всё, всё не так! Весной даже в мрачных тёмных оврагах надо бы таять грязным сугробам, полю – быть в гривах высохших трав, не больше. Так и случилось. Но под немеющей голой липой прянул вдруг Цвет – как радостный смех над сроками, над законом природы и страхом братьев, что ожидали тёплого мая цвесть безопасно. Ночью Цвет умер в инистом рубище. Но во мне он поверг закон доказательством: Жизнь сильней закона. «Как это так?» – гадал я, долго и тщетно. Бог значит чудо, вдруг я подумал, – то есть безумие. Ибо всё в миру, что вовне закона, что восторгает нас и живит, – безумно.

Честь ему!

141.

Стиль Катулла

Маня, лучшая из женщин,

ты куда бежать решила?

От любви ведь не спасёшься,

Купидон тебя настигнет.

Он власы твои расчешет

для достойнейшего мужа

и стыдливого румянца

на щеках твоих добавит;

изваяет твои перси,

словно две луканских розы,

и пленительное лоно

возожжёт огнём желаний.

Застучит безумно сердце,

ритм дыхания собьётся,

и падёшь в мои объятья

ты подрубленной лозою…

Убежать весной решила

от любви глупышка Маня.

Посмотрите и посмейтесь

над такой её уловкой!

142.

Чрезмерная масса кошки, сравнительно с массой жертвы, есть компенсация за подрыв инстинкта в пользу приятельства с человеком. Львам предстоит зверьё, скажем, равной, чаще же большей массы да и опасности: вепри, буйволы, аллигаторы. А вот кошкам, что на порядок больше добычи, – малые мышки. Ярость их одомашнилась, сведшись к хобби. Горе бездомным брошенным кошкам: им – возрождать инстинкт в поколении, между тем как терялся он, знаем, эрами.

143.

Всё должно быть не так. Попавшей на кухню птичке зря было биться в пыльные стёкла, пискать от ужаса. Ей не стоило мнить, в лад «struggle for existence» Дарвина, что я съем её, а поэтому нужно вырваться.

С убеждённостью в нескончаемой «bellum omnium contra omnes» надо расстаться. Птичка должна была дать мне выпустить её в небо… Сходно и мне бы вовсе не видеть зла, где оно, часто думал я, ждёт меня, но пойти навстречу, чтоб оказалось, что зло отсутствует, – есть «добро зелó» Бога, высшего в мудрости. Но как я не пошёл открыто к принятому мною злом – так птичка, глупая птичка, бьётся о стёкла. Ибо рай кончился и идёт война всех со всем, та самая bellum omnium contra omnes.

144.

Этимология слова «этика» – «место общего пребывания» (или «общее место»). Мы живём в этике, в «общем месте», ну, а отсюда роль «общих мест» в культуре. Общее – это то, с чем ладит либо что делает (практикует) всемство, то, что понятно всем, большинству. В пример сказать, я смеюсь, где другим смешно, и я плачу, где плачет каждый. Всякие книги, кроме книг гениев, создаются из общих мест, потому-то понятны стадному мозгу и интересны. «Вау, пишет правду!» – думают массы, встретив образчик собственных вкусов, правил, масштабов. Им наплевать на факт, что расхожее смрадно, грязно, вульгарно.

Я чую фетор быдлокультуры и корифеев этой культуры. Мне тошнотворно «общее место» – то, что понятно для всех и ясно; ведь раз понятно, сверх того ясно, что же внимать ему? Ибо общее – спать, жрать, срать, pardon. И когда врут: круто! – знаю: не круто; неинтересно, плоско, банально, что бы там ни было; винегрет общих мест про шашни, деньги, карьеры, бизнес, бандитов, про благородство, честь, добродетель и героизм в законе – гнусные подвиги, когда доблестный вохра, ради дел партии плюс заскоков морали, бьёт в ухо узника или в фэнтези супер-тёлка «мочит» спецназовцев.

Это было. Было и есть, терзаюсь я – и жду гения, кто приходит и говорит: очнитесь! мир, он иной совсем! вы в плену симуляции и надуманных ценностей; вы гниёте, вы гибнете!

Пошлость «общих мест» царствует. Даже опусы гениев на все сто из расхожего и лишь случаем дарят дух Олимпа, где нам быть дóлжно. Ведь неспроста Платон, маясь в сумраке «общих мест», придумал мир из идей и взнёс его выше неба, вслед за чем вышел сам к богам. Честь ярым!

145.

Общее (вроде этики и морали), – «обще-», так сказать, «человеческое», – дурно, знал Данилевский. Целить быть «нравственным», т. е. быть «человеком вообще», твердил он, значит равнять себя с общим местом, с серостью и отсутствием личности.

146.

Дабы стать частью сущего, надо стать, кто ты есть, чем рождён ты был до того, как впал в этику «общих мест», потеряв свои личные самобытные свойства.

147.

Вкусы вне споров, мнит 100% рода людского с ветреным ханжеством ― и вдруг скопом, громкоголосно любит банальных пошлых паяцев, пошлых витиев, пошлых учёных. Вкусы вне споров.

148.

В 70-х славилась «деревенская», дескать, «проза», что упивалась сельскими нравами. Урбаноидность мнилась фальшью, – но вот деревня…

Книксен деревне (либо же городу) есть, практически, упивание первородным грехом как первым «антропогенным», так сказать, действом, дрейфом от истин.

Да, от peccatum originale – нравы и «лады» славной деревни, с виду сусальные, тем не менее страшные. Ведь недаром прибыл Христос, поверивший, что безумная речь Его обратит людей от их «ладности». Люди взяли в ней, что подходит их мерзостям, остальное же слушают сотни лет и зевают вбок: эка, милый мой, выдумал… Коль спросить, чтó сказал Христос, приведут «не убий», «не кради» и далее. Про «блаженны нищие духом», «лилии кольми паче», «ýшки игольные» для крёзов редко кто вспомнит; сходно не вспомнят про «возлюбите». Это ведь сразу, – сказочным образом, сверхъестественно, – возникает иной мир, где президенты, деньги и статусы, церкви, подвиги и другой вздор валятся к дьяволу, дабы нам впасть в Бога.

149.

Снятся богини, сочные груди, крепкие бёдра; всё это солнечно, усладительно, в изобилии…

Это всё прошагало вроде как вскользь меня. Мне, как всем, вольность, радость, нега, восторги мерялись дозами. Оттого и тоска по снам с их роскошеством. Оттого и претит «сей мир», где я был проведён судьбой, обещавшей избыток, но давшей толику, плюс где люди и сам я – марионетки при кукловоде, скаредном, алчном. Вот зачем я ищу исток, что сверстал нас в вещь.

150.

Пошлократия. Опыт черпают всюду, кроме своих мозгов, – так проще. Правда, случается впасть в условия личных кризисов, и тогда неухоженный, ржавый, погнутый агрегат ментала делает ход-другой. Как правило, мозг почти не используют. Из источников знаний в лидерах что? Естественно, телевиденье, что внушает нам сведенья под стать спросу, – кой, в идеале, ясельный уровень от «Дом-3» и от «Comody-club», где пóшло, дабы купили. Скажете, что так было всегда и что люди мыслят с трудом? Едва ли. Прежде мы были чаще с природой, но и с собою, к нам долетал глас Божий. Коммуникации современности ― точно рог изобилия из нелепиц, что погребли нас. То есть, TV как виновно будто бы?

Но, возможно, вы правы? И, может, массовый тип действительно мыслит мало, праздно, поверхностно? В этом случае он сквернит чин Рода Людского и подлежит суду как изверг. А ведь и правда: плоть мучить скверно, разум – почётно? В общем, филистер (или двуногое с мозгом тли) позорен. Топчущий разум должен быть истреблён… Жестоко? Вовсе нет. Это битва за Жизнь, за честь Человека, за Его статус. Косная масса лезет в стан мыслящих, сеет пошлые вкусы, ГОСТы креветочных, заявляет претензии, оскверняет храм духа вздорными мемами. Сколько бисера вмято свиньями в грязь намеренно! Этот как бы весёлый, бодрый и модный, очень общительный и бесхитростный сброд, опустивший в кал СМИ, всё TV и ru.нетность, груб и воинствен. Он увлекает мир в свой тупизм. Сократа чернь побивала – чтоб не глушил, наверно, треск их банальных плоских умов гром мысли, равной богам… «Ленивы», «нелюбопытны», – ёмко о плебсе выложил Пушкин. Практика СМИ в настоящее время есть лития по нации, скисшей в фальши. Высшее стёрто, низкое царствует. Как моменты нео-фашизма в моде в Израиле среди тинов – сходно в России взрос для неё палач. Он – пошлость.

151.

Коль человек унижен, сплющен в нуль горем, и коль земная его жизнь смята, втоптана в грязь, он волен, злясь на рок, объявить триумф вне реальности – в метафизике. Да, он волен надеяться на великую жизнь в инаком. В этом честь бóльшая, чем у «Übermensch» Ницше, кесарей лишь земной судьбы.

152.

В русском климате нет границ, что и делает русскость… Но, может, стоит верить иному: русскость правит природой? Шварц писал, что глобальная жизнь в силах внутренней волей строить порядок. Нет имманентных бедствий природы, но – человек извратил мир.

153.

Про алогичность. Разум – не только логика, громоздящая алгеброидный мир, диктующий, что любому суждению нужно строго логически выводиться из прежних в силу причинно-следственных связей и установленных неких догм, – взять, тождества исключённого третьего.

Вправду, логика – свойство разума. Асмус (сов. академик от философии) насказал про роль логики семь томов. Мир истинно создан логикой (отчего и мытарится). Но давным-давно исковерканный разум наш жил не логикой. Он имел два крыла: анáмнезис помнил время, когда человек был с Богом и ведал истину как среду обитания, ведь анáмнезис по Платону – память о Сущем; ну, а второе крыло – фантазия, вырывавшая, как анáмнезис, нас из нашей всегда себе равной, ясной и чёткой, мёртвой среды к возвышенным Божьим пажитям. Но наш разум признал их фикцией. Он, стремясь к простоте, к возможности объяснить всё, дать всё понятно, трусил бесформенных алогичных образов от анáмнезиса с фантазией. Он, страшась высот, где терял себя, приземлился; с тех пор и ползает от одной плоской вещности до подобной ей, спёрт причинно-следственным нюхом и в убеждении, что сие пресмыкательство ― безусловная данность, где власть не мифов, а «дважды два четыре», и где «анамнез», а не «анáмнезис» и иные чуда.

154.

«Будьте как дети», – Бог предложил, тая, что отнюдь не рассчитывал на взрослеющих, на побочный продукт от детства… Знал Адам, что гоним не за грех, но, выросши, перестал быть малым, коему рай? И вправду, детство есть рай. А взрослость – сирое угасание.

155.

На «великую смерть», ха-ха! Что за радость несла F быдлу, если ор длится и после смерти, как по Диане принца Уэльского? Тайна в бёдрах, что разводила в клипах блестящая? Два несхожих есть человечества: это – сводит в гроб моцартов, истомив их прежде в нужде; то, рыдая над пошлостью, – строит ей мавзолеи.

156.

«Мир не достоин слёзок ребёнка», Ф. Достоевский. Благо, наверно, вымереть в детстве. Зря толстоевские о «слезинках» детей. Вдруг добр как раз, кто казнит их в малости; чик – и ребёнок в раю без скорбей завтрашней жизни.

157.

Женщины вышли. Сплошь – псевдо-женщины…

Даша всё мне прощала, даже когда я шкодил с лáтексной куклой, чтоб она вникла, что – без неё могу. Я постиг сущность женщины и что истинный человек – за рамками Ж и М, а секс, что врождённый-де, но довольный латексной куклой, не первозданен. Вник я в фальшь общества, что воздвиглось на смыслах, да и вообще в фальшь мира, то есть в искусственность. Понял я, что апатия к женщине – знак спасения… но его-то я не хочу, потому что я М, самец, и «сей мир», дуальный и половой, – мой, мой насквозь! Стопроцентно и полностью! Мир естественный, как он был в раю, чужд мне. Я радикально за статус кво, друзья, ибо труд Адама близок к успеху.

С Дашей покончено? ― нет, но с ЖЕНЩИНОЙ: с тем «кривым», «злым», «стихийным», что славил Ницше, – что, всё же, сдохло. Женское мёртво. Доуравнялось в правах до члена! И слава Богу. Умерло, с чем М бился и чем он вскармливался, чем мучился, как великим грехом своим.

Пол – в мозге, не в гениталиях. Коль в извилинах сгинет женское, то и в теле, – будь там хоть грудь до пят либо вульва с Тверь, – сгинет женщина. Лишь раздувшийся фаллос, ищущий, во что слить, считает, что, дескать, в юбке, длинноволосое и грудастое с ярко крашенной мордой, – женщина. Фиг, не женщина, а лишь клиторный М там: недо-мужчина… Пал соблазн! Что пленило нас первозданностью, в чём хранился древний эдем – иссякло. Да!! Плоть, – грудастая длинноногая плоть, – иссякла быть чисто женской, стала лишь рудиментом Ж. Я их жуть унижал, фальшивых. С фальшью не водятся. Пусть целуют им ручки, пусть ― но затем, чтоб в итоге их драть в хвост в гриву! Я презирал их. Я после браков стал презирать их, спрашивая: где женское, что пленило, влекло меня? Где оно? Не пространство меж ног влекло, но чудесное райское, о чём слов нет. Мысль о нём жгла как магма! дух его опьянял! касание восторгало!.. И – вдруг всё сгинуло. Сказка сверзилась в случку.

Доподражалась, тварь! Норовила сравняться с М? Взять хоть Дашу: сбацала интеллект себе (доктор неких наук , ха-ха!), – стала, типа, на уровень. А зачем? Дабы я от блестящей и образованной, шейпингóванной, модной, рáзвитой, стал блевать? Норовила быть всем: her и лошадь-де, her-де бык, her и баба-де и мужик? – нет, пенис в женском масштабе! Клитор.

Чудо пропало. Плач, Фридрих Ницше! Плачь, Игорь Олен!

158.

Наш мозг блокирован; весь завал эрудиции – в трёх процентиках у ворот остальных 97-ми закрытых. Это указка, что думать вредно? Много не думай, мол, – и задавленный оттеснённый высший инстинкт вернёт эдем, кой пока большинству означает Сочи, пьянки да праздность. Сила, сокрытая в спящем мозге, так переделает нашу физику, что зло станет добром, сгинут голод, зной, боль и прочее – и возникнут райские свойства.

159.

Впрямь: зачем философия? Сброд не мыслит не только сложно, но он не думает дальше мили. Сброд мыслит метрами, а не то вершками. Он – тварность мелких нано-масштабов. В нём нет перцепций к высям и далям. Он глух к Веласкесу, Ницше, Баху. Музыка сброда – Дима Бананов, книги – таблоид, а философия – это «Фейсбук».

О, вездесущий сброд! Тебя звать homo sapiens?

160.

«Голосующее животное»?

161.

Как ни дрючились мировые фихте, марксы, спинозы – не получилось. Мир погибает…

А и пошёл он! К чёрту философов, церковь, власть, олигархов, снобов, любителей макраме, бонз, клоунов, краснобаев, – этих особенно, – и все прочие маски. Ибо приспело время дерьма, друзья, ― жалких, косных, незначащих, лишних, пакостных, в ком нет «ценностей», созидающих, мол, «свет», «ясность», «разум», «добро».

Нет, дайте нам, чтó на дне наших «я», где мутно! Муть ищет выхода! Дай её как азы новаций! Дай распоследнюю, коренную скверну! Дай запредельнейший пофигизм и скотство! В rot всех и порознь!! Мы устроим такой отстой, что мир треснет по швам! Ждём хрень. Ждём мерзостность, коей сами пока не мыслим!

Муть мира падших, объединяйся!

162.

Горе и ужас, если не явится новый тип homo sapiens! Я уже мутант: я фиксирую панику «горних ангелов», «гад подводных», ад примечаю. И я сказать боюсь о последствиях, что нас ждут: вот сижу, квертю в ноуте, а ведь вижу, чем кончится и что зря сижу… Убежать бы! Вымереть проще, чем знать про ужасы, что грядут вот-вот!

163.

Я, сказали мне, умирал в утробе. «Спас» меня врач, преследовавший «добро», как водится меж людей; но этим он поломал план Бога, Кой данной жизни не предусматривал и поэтому не давал мне знаний и алгоритмов существования. Я родился без нужных в обществе качеств, вроде как зомби либо как рыба, вместо воды попавшая в спирт. Поэтому «сей мир» – чужд мне; я в нём беспомощен; каждый шаг мой в нём не туда… А дела людей меня ужасают, и я слежу за всем с точки зрения вечности. Я боюсь земного, помня инакое бытие, из какого Бог не пускал меня, так что «добрый» врач меня вовремя «спас», как думают.

164.

Нам нельзя быть меньше возможного.

165

Днесь эпоха так называемых IT-медиа новшеств. Всё это связано с электронными гаджетами, с мобильными, TV, радио, интернетом, льющим ток низкопробных качеств. В фильмах, в политике, в журналистике царствует lorem ipsum. Так что нигде не спастись от улиц, где воют морлоки, и «культурных» актов, шумно являющих нужды хордовых. Lorem ipsum настойчиво, выгибонисто, с хамской наглостью прёт в тебя. Остаётся пустыня – либо война. Пускай война. Коль меня кроют пошлостью – то в ответ нá Баха, Ницше, Сократа, гекатонхейров, нимф, оригами, перлы Чжуанцзы, грёзы о рае и им подобное.

166

Вспомнил «кобы» из праславянского; «борзых кóмоней», на которых подвижничала рать Игоря; «кабо», мерин в латыни, из чего вышло, может быть, «конь». Вам «мерин»? С «мерином» просто: так у монголов в целом звать лошадь. Собственно «лошадь» вёл я от тюркского «алата», в пример. «Жеребец» идёт от санскритского «garbhas». Больше я ничего не знал, только частности, например, что китайская лошадь ― «ма» ― в фонетическом сходстве с «мерином»; вспомнил я знаменитое: дескать, конь не кузнец не плотник, первый работник… и про Калигулу, что коня в сенат… Македонским назван был, в честь коня же, город (днесь Джалалпур, Пенджаб)… Плюс припомнилось: «Вижу лошадь, но без лошадности, друг Платон», ― отвечал Антисфен на тезисы, что «лошадность ― чтойность вселошади»… Я, сказав это, вник: прок в знании семы «лошадь» с рыском в минувшем? Мало, что данность (сущее, явь, действительность) лжива, я стремлюсь в глубь слов сдохших, то есть исследую дважды дохлую ложь, «тень тени»? Да ведь банальный факт, что всяк век с людьми, с миллиардами их самих и идей их, губит век новый, ― знак, что любой век лжив. Уж не есть ли я жрец фальшивости?

167.

Жил когда-то Плоти́н (205 – 269), философ, неоплатоник. Главный труд – «Эннеады». Мнил Плоти́н всетворцом – Единое, сущее «по ту сторону бытия». Свободное, всеблагое, это Единое эманирует ипостась (лик) – Логос, полный «прообразов». От него эманирует третья лик-ипостась – Душа; в ней уже не «прообразы», но «подобия». Низ Души – данный нам в ощущениях мир как есть.

Человек – это скол Единого; цель – вернуться, слиться с Единым. Вот зов Плоти́на, страстный, надрывный: «Следуем в дорогое отечество! А отечество там, из чего мы пришли, там Отец наш». Чтобы попасть назад, в «сверхприроду», надо в мышлении выйти в план сверхъидей, а затем «изойти из себя» в экстазе. Мыслям Плоти́на близки концепты «Сorpus Areopagiticum», перла ранней патристики, костяка богословия и монашеских подвигов.

Духовидческим творчеством сей Плоти́н создал быль о рае, пусть философскую. Он был мудр и божествен; он жил возвышенным, не любя, комментируют, свою плоть. Он знал: здесь, в миру, люди в «кожаных ризах», там, в раю, будут дýхами.

168.

Есть в соц. сетях род пошлых корыстных шавок, этаких предводительш, чьё дело первыми обсыкáть великое, о каком эти шавки вовсе не смыслят и на которое сходный сброд задирает задние лапы с казовым рвением.

169.

Ностальгия по девочкам. В. Набоков, хоть и талантлив, тронуло это ― то, что про «девочку». В этом всем нам нужда. Жизнь ― в девственном. В Бельгии… я там жил с одной, но вернулся к русским вагинам. Ей нынче двадцать… Мáргерит… А тогда я бы умер с ней!.. Эти девочки ― рай, эдем… и вдруг ― бабы корыстные…. В них душа моя, в девочках. Может быть, я без них был бы Гейтс, но на них ― растратился… О, как знаю их!

Сидела девочка, почти что не дыша,

и в синем космосе плыла её душа.

Там где-то есть волшебный райский лес…

там дружат бог и самый злобный бес…

там волк не ест ягнёнка, а милýет…

там принц о ней вздыхает и тоскует.

Потом садится принц на космолёт —

и к ней стремит любовный свой полёт…

170.

Истина не должна быть умной, весёлой. Что за весёлость или же умность, скажем, в голгофских ужасах истины?

Факт, что истине при её появлении дóлжно маяться. Оттого в человечьей культуре уйма весёлых умных безделок, истин же мало. Ибо накладно.

171.

Жизнь моя пронеслась в клочках от рождения до последних, предродовых мук смерти, мнящей родить меня. Смерть рожает, как жизнь, – но в гроб… Прошло всё… Я зарыдал в тоске; приступ смял меня. Но девятый вал истерии, самый ужасный, начал спокойствие. Девять плачей снесли меня – и покинули… Здравствуй, Моцарт!

172.

В мире, где о дерьме спор чаще, чем о достойном, правит дерьмо, увы.

173.

Изо всех есть Один всегда перед Богом в каждом мгновеньи; мы все не значим или же значим по усмотрению. В нём Одном, обладающим качеством богоравного, упования наши. Мы все излишни – истинен он в развитии вплоть до Бога.

Он, этот некий, верует в странное. Например, в то, что разум наш нам не в прок; что из А в Б путь пролагают разве что в логике, а в реальности А и Б суть одно; что жаба, сбившая масло из молока в тазу, есть метафора всех нас порознь; что живущий отшельником должен этим гордиться: он на Олимпе, где и стоит один.

Вот его-то и видит Бог. Ибо кончился срок якшаний с родом Адама на языке его. С этих пор говорить нам будут губою, что вне «открытых, принципиальных, искренних, уважительных, доверительных, здравомысленных» дискурсов, столь любезных творцам лживых истин и каковые, постиг поэт, «человечное, чересчур человечное», заводящее в область логики, ― значит, к «добрым» достоинствам, порождающим ужасы.

Разум Бога недобр отнюдь, что постиг Один на Олимпе, ждущий божественных очистительных гроз.

174.

На Вербное. Солнце низилось, крася речку, наст и ветвяный храм ив. Плеяды цветков сияли, тронуты ветром, редкие – падали и, свергаясь вниз, и́скрились и терялись с их серебром в снегах. Остро пахло: пуховичками, почками и набухшей корою.

Первое, что привносит в зимний хлад запах, – ивы, их велелепие: краснотал с черноталом понизу на косе, бредины в пятнах лишайников, белолоз с шелковистыми седоватыми листьями, вербы с толстыми, броненосными комлями, сходно вётлы с грустными прядями. Пало много чешуек, вербных особенных, колпачковых, вылитых из карминной плёнки, что, разворочена серебристостью, вдруг срывается в снег и воды. Тёмная год почти, верба белится и ждёт Господа перед Пасхою.

175.

Реалисты треплют побаски, подлинные до чёртиков: типа, как кто-то бедный стал олигархом, вышел за принца, должность доходную получил плюс выиграл в лотерею…

Есть и другие, странные типы. Речь, поясняем, не о фантастах, что хвалят в сказочных антуражах вещи земные (вроде, как лорд с Арктура, свергнувши Лихо, спас королеву с Кассиопеи); хвалят земное – хвалят для денег и популярности; массам нужно своё, реальное, отдающее свинским хлевом. Мы не о них сейчас. Речь пойдёт о других, вещающих отвлечённости. Вот, допустим, как Юм, кто думал, что человек вкушает, мол, удовольствие от свершения добрых действий; что нам присуще чувство симпатии, тяги к ближнему. Человек, мнил Юм, благ и жалостлив, толерантен, рад принять постороннюю точку зрения, заражается чувствами, болью ближнего… Юм! Безумец! Чары напрасны! Двести лет фразам мудрого Юма, схожим с заклятьем, – а заразился кто?

Так и Главный Маг звал нас к Жизни и Первосущности, увлекал к чудесному, что готовит Бог, – но Его распяли, всю Его магию обратив в корысть.

176.

Засранск, Россия. Много здесь, тьма имён, исчисляя с мелких: были здесь и цари-императоры, и «подвижники духа» (здесь Толстой продал рощу). Кем-то заявлено, что Россия не Запад и не Восток уже, а как мост меж ними либо род базы, где бы коней сменить (самолёт заправить) да порыбачить-позверовать (трофей взять). Среднее. Никакое. Смутное. Русским нужен не ум, не знания (солженицынская «образóванщина»), не опыт. Нужен нам – «русский нрав», по Витте. Мы для всех нечто, склонное то в расчисленность, то в нирванность. Впали мы в качку с Запада на Восток и, путаясь, забрели в бардак, что дурманит нас «смыслами». Но Засранск – среда, где все «смыслы» мрут и где брезжит зорями истина.

177.

Ради этого, что вокруг, сожрал Адам плод познания? И вот в этом счастье?! Господи, царствуй! власть Тебе! Но, возможно, и нет, не знаю. Я ведь не вопль ста тысяч. Даже и сотен. Даже десятков. Я лишь один воплю, а все счастливы, все покорствуют дважды два четыре, все Божьи агнцы. Я в одиночестве в толпах агнцев! Знать, только я дитё первородной вины, сын зла и добра! Ведь велено, чтоб от древа познания зла и добра не ели; то есть не нам решать, в чём добро и в чём зло. Вдруг мнимое злым есть благо, а что добро – вдруг худо? Но, если счастливы все таким бытием, – что ж, рай вокруг и лишь я, кто съел чёртов плод, страдаю? Мне славить агнцев и не судить? Любить «сей мир»?

178.

«Змий был много хитрей зверей, коих создал Бог. Змий спросил у прекрасной Евы: вправду ли Бог велел, что не ешьте с райского древа?

Та ему: все плоды нам, только от древа, что в центре рая, есть не должны мы, ибо умрём. Так Бог изрек.

Змий: налгал Бог, вы не умрёте; но, как съедите, станете боги, знающие добро со злом» (Быт. 3, 1-5).

179.

Что за нравы в раю царили? Не прикасайся к древу познания не чего-то там, но «добра» со «злом», ― то есть не создавай мораль. Так нам Бог велел, угадавший: наши законы будут от ложного, а не Божьего знания, в чём «добро», а в чём «зло».

Увы! Хомо сапиенс не послушал. И вместо Бога выбрал «добро». До той поры было Сущее, Безъизъянность, то есть «добро зелó», – впредь стались вещи, «добрые» и «недобрые». Человек выпал в мóроки личных домыслов. И теперь говоришь: мы все в состоянии первородных грехов, фальшивы. Он отвечает: как жить без этики, без морали? Только не спросит: как жить без Бога?

180.

«Эмансипация, поскольку её желают и поощряют женщины (а не только тупицы рода мужского), служит симптомом растущего таянья, угасанья женственных сил». Ф. Ницше.

Девьи «умности» банальны, плоски,

вроде выставления …, —

словно менструальные обноски

сорвались и скачут без узды.

Феминизм раздвинул им колени,

но оттуда, вместо малых чад,

повалили стоки «умной» хрени,

так что феминизм и сам не рад.

Скоро омужичатся до матки,

формируя бабо-кобеляж.

Боже, дай им

непрерывных схваток,

чтоб завыли аж!

181.

«Мы бессмертны, ибо совокупляемся». Л. Толстой.

182.

Я – воплощённая грусть по раю.

183.

Он был подросток. Чувственность мучила. Но вот тайны тайн он не знал. Всяк понял бы, чтó к чему, – но не он, бесхитростный. В нём зов эроса заглушался девственным чувством к женщине: странным образом, в нём имелось внушение, что рай в женщине, а сквернить рай стыдно. Опыт он черпал в некоей книжке и в туалете, что был на улице. Шесть мест слева, столько же справа. Здесь буква «М», там – «Ж»… Маняще; плюс интерьер в картинках; также семантика: «буду тр@хаться» или «@й/@@зда – с одного гнезда». Дивило, что туалет – раздельный. Как, фекал разделялся? Что, пищевые продукты, всякие каши, переварившись, делались разными, и одни их несут в блок «М», а другие – в блок «Ж»? Энигма! Что, пища в женщине не подобна точно такой же пище в мужчине? Но это глупо. Знать, сексуальный раскол искусствен? или постыден? Как убрать стены и в туалетах, но и везде?.. Плюс дырки – дырки в уборных. С женского края их затыкали. Он видел надпись: «Я сюда вп@хивал»… Этот пыл просвещал его; севши в смежной кабинке, он дожидался… Как-то застенное слилось с Женственным, с Вечным Женственным всей вселенной, коей он объявил себя – ввёл палец в эту вот дырку… и вдруг постиг искусственность, сочинённость, мнимость, ментальность, деланность секса. Женщина – в мозге; строй мозга создал женские груди, женские формы… Кстати, нас учат с неких пор сдерживать и, напротив, воспламенять пыл мыслью. Впих уда в дырку ― в лад выражению, что М «трахает всё, что движется». Жизнь «затрахана» и ободрана М, как чучело. Надо всем вспух фаллос, и только женское в силах сбить его.

184.

Разум – иудео-христианский логос.

185.

Женщины и монахи

Безусловно: женщины глупее,

а монахи – парни на уме.

Женщины рожать, к тому ж, умеют,

но монахи – доки в буримé.

186.

Учителки. Изощрились пошлые шельмы, влезшие в сети после кочевий по СПА-салонам, «тренингам мысли», «коучингам», «пси-практикам» и духовным чертогам вроде «Дом-2» с «Пойми меня». Изощрились в сбыте «инсайтов», «тюнингов личности», «психо-эго» и «роста духа». Массы «психологов», то гламурных, в мини да топлесс, то респектабельных, чуть не РАН-ского вида, мигом научат «правильно мыслить», «преобразят» вас.

Шельмы не знают, как мысль рождается в страшных муках и вопиет порой диким голосом. Не умея, в общем-то, мыслить, – вряд ли и мысля выше кишечника, – шельмы тужатся бодрым тресканьем, в стиле сплетен о тряпках, дать путь спасения. «Мы изменим вас к лучшему! – блеют шельмы. – Надо препятствовать росту мыслей и увеличивать их задержку больше и больше! Вы приходите, мы вас научим».

Шельм славит «мыслящий» био-слой, болтающий о полезности «немышления» и иных затейностей. В био-слое алчная склонность зваться «духовными», «просветлёнными», понаслушавшись куриц, квохчущих в ярких модных гнездилищах и коммерческих торжищах далеко от кровавых битв за престиж Человека, там, где нас тщетно ждут изнемогшие и израненные титаны.

187.

Гендерные просветы. На человечестве вид клейма: нас строят на общепризнанном и на логике, омертвелой, чёрствой, – дабы все поняли. Непонятное давится. В результате, дабы стать понятым, лебезим перед логикой и моралью, стелемся перед личностной и общественной этикой, опасаясь быть искренним, чтоб не быть осуждённым и не остаться вдруг в одиночестве, словно пария. Но ведь хочется, – часто! чаще, чем кажется! – сделать то, чего требует вольная и бегущая рамок сущность.

Всё хаотично, если живое.

Истина есть живая и не желает быть пойманной и пришпиленной к стенду.

Смотришь картины, дабы найти ответы. Слушаешь споры, дабы внять смыслам. Или читаешь, но – там всё мёртвое. Там понятное, чтоб прочло его множество, – ради денег и славы чей-то коммерции. Общепринятое корыстно. Ведь даже Ницше, певший крах ценностей, вдруг притих перед данностью «amor fati». А Достоевский, выведший, что пусть мир падёт, только б лично ему пить чай, заметил, явно смущаясь: мысль, мол, «подпольная». И Христос взывал, обращаясь к Создателю на кресте: «Забыл Меня?!» – превратившись из Бога в жалкую жертву.

Мыслям и нравам нужно быть новыми. Самым тягостным должен быть стыд за рай, что брошен, за первородное преступление. Если съешь с древа знания зла-добра, умрёшь, – говорил Бог Еве с Адамом. Мы всё же «съели» и потеряли рай. То есть умерли.

Возникает вопрос: для чего познавать «добро», если это губит? Этика множит горести мира. Этика – для самой себя как исток трафаретных, несуществующих бесполезностей; все нотации пишутся косному усреднённому «человеку вообще», «Das Man»-у, «всемству», – так что в нас чувство, что всё изложенное мы знаем, и убеждённость, что всё написано о статистике и цифири, не о реальной жизни живого.

Цифры и формулы с дважды два четыре в роли владыки – это мужской мир, патриархатный. «Зло» с «добром» – предикат мужского. Женское, райское, есть иное. Случка с животным, взять нравы рая, столь же ужасна, как случка с женщиной. Фаллос в грáффити на стене коробит – а между ног, что, радует? Если вдуматься, всё мужское «добро» есть «зло» по Богу. Женское топчут, дабы в разделах типа «Знакомства» дать сущность женщин как нумерованных, годных к купле и сбыту кукол.

Главное прячут. Главное – чтó внутри нас и чтó не спёрто падшей культурой. Нам нужно жить, жить, жить, а не быть! Жить же нужно по истине, но не так, как принято: «Вас имели, имеют, будут всегда иметь», или, как наставлял де Сад: «Девы, get your laid! Вы к сему рождены». Не взвоем: «Милый, целуй меня! Абсорбируй страстью!» – но да вольём в себя космос с чувством: «Длань, что ласкала, в кровь включена».

188.

Вдруг впало мне, что, казня порок, Бог даёт его легионами текстов Библии, а про рай Свой, Царствие Божие, куда кличет всех, – ничего, кроме духов в белых хламидах. Что же, рай – морок?

189.

Ищешь смысл жизни, кружишься в сложностях и терзаешься, рыща главное. Но, взяв библию и прочтя про почтенных древних мужей, поставленных вроде как образцом, вникаешь, чем заменён рай, чтó стало ценностью. Вот она:

«Появился Аврам в Египет, и там увидели, что она (его Сара жена) красивая; отвели к фараону и взяли в дом его. А Авраму польза; был ему за жену скот, челядь и лошаки с верблюды» (Быт. 12, 14-16)… «Стал Аврам пребогат скотом, серебром и золотом» (Быт. 13, 2).

Ради этого и пропал рай: ради вещей, на кои мы променяли райскую Жизнь. А Сара – правнучка Евы (попросту Жизни). Стало быть, вновь Аврам заложил её, как когда-то Адам?

190.

Раз люди, следуя нормам, стали дурдомом, надо держаться правил дурдома, чтоб стались люди.

191.

Бах и западная экстравертность. Тéлеман, Рейнкен, Гендель жили в век Баха и были в славе. Бах был безвестен. Вот и поныне есть, кто равняет их, пусть талантливых, но банальных, с Бахом.

В чём корень славы этих счастливцев?

Западный экстравертный тип значит (Юнг), что субъект сфокусирован на вещах вне его. Этот тип призван считывать вещность мира, анализировать, управлять ею и оформлять её, а поэтому всё (и музыка) принимается им как вещь, что, в качестве вещи, быть должна безупречной, сколько возможно, утилитарной вроде поделки. Данный тип мысли целью имеет лишь препарировать сложность в «ясность», сходно в «отчётливость», пояснил Декарт. Вещь должна предстать обособленной, как бы выдранной из причудливой ткани жизни в качестве чёткой, симплифицированной объектности. Экстравертный тип и от музыки ждёт несложности, простоватости как пригодности к потреблению; то есть ждёт сфабрикованной, состоявшейся вещи с полностью порванной кровнородственной связью с голосом Бога, эхо Которого привносило бы Сущность в строй звукорядов. Вектор на тайну и трансцендентное должен быть исключён.

Что Гендель, Тéлеман, Рейнкен? Ладная музыка, позитивная, чёткая в каждой ноте, внятная в каждом такте, самодостаточная, как бочка, скачущая вниз с горки с шумом, точно бравурная «Аллилуйя». Это отдельная, автономная и досказанно-ясная, безупречных форм музыка до того, что бери её как совок да хоть землю рой. Это музыка рода псевдо-патетики, тельно-плотская, без взывания к высшему.

Ну, а Бах? Его музыка формы столь безупречной, что её алгебра, перманентно творящая ход шлифованных формул к горним прозрениям, на каком-то этапе вдруг демонстрирует крах строительства только логикой и культурой рода людского; это та музыка, что на грани отчаянья отдаётся Господу.

Бах являет: логикой с формой Богу не молятся. Бах пытается вторить истине. Каждый такт его музыки есть вопрос прочим тактам, и эти такты неоднозначны, трансцендентальны. Музыке Баха стыдно быть просто штучным объектом, с коим всё ясно, что как бы сам собой, вроде клавиши. Она связана с Богом сотнями нитей, тоже звучащих. Музыка Баха думать не думает бросив Бога сделаться вещью некого мастера; каждый звук возбуждает гуд Универсума. Это – голос Вселенной, кой не разложишь на нотоносце. Музыка Баха – выход из разума, из привычной и грубой нашей перцепции к той перцепции, за какой брезжит Горнее. Она спекторна, многомерна, антиномична; контрадикторность же – свойство истины.

Экстравертный тип, европейский тип, разлагающий жизнь в понятия, удостоился в Бахе не фабрикации, утверждающей дух Европы и выступающей образцом её; в Бахе он обнаруживал целокупную совершенную, непостижную Жизнь ― оттого он, теряясь, порскал к простотностям вроде Генделя. Разум, сдавленный Сциллой «зла» и Харибдой «добра», срывался в баховский океан.

192.

О Западе и Востоке. «Запад – он из словес, теорий; Восток же склонен к прикосновенью, он ближе к плоти. Запад в конвульсиях, а Восток – раб фатума. Запад ест Плод Познания и не может насытится; в то же время Востоку этот плод вчуже. Запад увлёкся организацией, а Восток – своим организмом. Запад отчаянно занят внешним, психика давится; а Восток холит душу, внешнее чахнет. Но отчего так? Чтя человека, Запад слеп к Богу. Ну, а Восток, чтя Бога, слеп к человеку». Св. Николай Сербский (1881 – 1956).

193.

Что «бе в начале». Музыка – вот преддверие. Не слова – речь Бога: музыка, упредившая смысл, – речь Бога; в ней ритм истины. То, что сброд портит музыку, чтоб излить себя и к наживе, это опасно. Я весь в предчувствии, что, случись ещё в музыке муть взбить, – смерть нам. Сгинут пусть дискурсы и науки, веры исчезнут – ею спасёмся. Лучше треск трактора с крошевным дребезжанием, с хрипотой карбюратора, с громким треском глушителя, чем попса Бринти Срипс и Маркина. Райский змий на словах налгал, а в попсе сама жизнь лжёт именно чем нельзя лгать – сущностью. Мы и так смотрим, слышим не жизнь; все мы слепы к ней; жизнь чужда нам в той степени, что нам страшно общаться с ней. Нам жизнь в пагубу, мы к ней входим в скафандрах; мы ей враги впредь – иноприродные. Жизнь закончилась, мы близ смерти. Если что живо – мелос и тон.

194.

* * *

Моя душа – Эдема райский сад.

Там тени лёгкие смеются и шкодят,

там Моцарт шутит, там танцуют девы,

и среди них одна есть, королева…

Она порою – как судьба —

в глаза мне смотрит средь забав.

195.

Половой ад мира. Есть моралисты. Род людской будет лучше, мнят они, если мы будем нравственней. Так, во Франции поднялась борьба против квиров в части их браков. То есть дотоле France процветала, но, как позволила геям браки, стала над пропастью? А Германии и Норвегии, где в ходу инцесты, значит, вообще конец? Кстати, доводов у защитников нравов в области секса нет, кроме, дескать, «естественных половых различий».

Но ведь в природе тьма дел лесбийских, квирских, инцестных, прочих перверсных. Что, человечество род особый и опирается на рацеи? Следует вспомнить, как вдруг сожравший райский запретный страшный плод знания злого-доброго, ставший видеть по-своему, извращённо, пращур Адам наш, что он предпринял? Он «вызнал Еву», а если проще, то изнасиловал: телом, мыслью, духовно. После чего рай сделался неестественным, что отметили аввы церкви.

Этика – мать репрессии. От неё – сексуальные, социальные и все прочие варварства, чин войны и насилия, да и сам апокалипсис. Нынче этика, крышевавшая падший гибнущий мир с дней Авеля, защищает «сакральность» базовых, половых основ ей родных устоев, кои, мол, рушатся. Ложь во добро, пословицей. Не инцесты, сходно не квиры здесь виноваты. Сакраментальный секс – гид в кризис, так как крепит мораль, поместившую эрос в рамки: будто он половой per se.

Нет, ёб@ри и давалки, плюс их радетели! Каждый волен любить дам, ангелов, коз, магнолии, и мужчин, и образ свой всяким способом во взаимность. Лишь без насилий.

Ибо насилие – ваше кредо, царь иерархий, хамства, диктата, войн, угнетений.

Мир развивается, тщась спастись из устроенной троглодитами от морали бойни. Рек Христос: «Я приду, когда двое станут единое, вне и внутренне…»

Будет так – а не в пользу крытого нормой всемства. Мир наш моральный.

Важен ― духовный нерепрессивный мир.

196.

Знаете, что «Бизе – фокстротные дёрганья позитивизма»? (К. А. Свасьян).

197.

Наверное, оттого что политика – «дело грязное», все спешат в неё.

198.

Про Чайковского. В язву знать о Чайковском не как положено. Он святыня; тронь – оскорбишь Россию. Что там Россию – всё человечество, умное и культурное. Очень мэтр выразил человечество! Ведь П. И. – человечество как оно себя понимает и мыслит. Встать на Чайковского – значит встать против русских и против мира в лад Чаадаеву, принятому безумным.

Да, П. И. любят. Искренне. Идеальный мужчина у нас – начальник. А норма звука – П. И. Чайковский. Консерватория названа его именем, и есть конкурс Чайковского, как известно. Музыка, в целом, – музыка в мере, сколь она по Чайковскому. Непохожее – меньше музыка.

Но мы судим Чайковского. Основания? Коль с «музлóм» очевидно (все отдают отчёт, что оно лже-музыка), то с Чайковским сложнее. Он в высшей лиге, критика зряшна. Лучше молчать о нём, но есть «но», и серьёзное, такового сорта: если «музлó» занимает более 98-ми процентов, П. И. Чайковский, как бы троянский конь в высшей музыке, прибирает ещё процент, что чревато потравой наших перцепций, порчею вкусов. Плохо, что сшитые по классическим нормам опусы, притворяясь шедеврами, умаляют роль остальных имён. Как так сделалось? почему Бетховена, Глинки, Метнера, Грига, Лядова и других в стольких крупных объёмах нет? Почему по «Орфею» чаще банальность?

Да, он банален, П. И. Чайковский. Чем и любим. Он полностью воплотил дух общества, о каком когда-то Пушкин заметил, что презирает, дескать, отечество с головы и до ног (Чаадаев подчёркивал, что в России от мысли до мысли тысячи вёрст идти и такие же дали от чувства к чувству; см. также Рóзанов В.).

Чайковский? Он есть этическо-эстетическая Россия, да и весь мир в этическо-эстетических оковах. Он и труды его – это как «сей мир» хочет мыслить, чувствовать.

Как?

Отчётливо. Отсекая неясное, напрягающее ментальность, ради несложного. Тягость вместо страданий, скука вместо кручины, благость вместо восторга, «счастие» вместо счастья. Гляньте на Моцарта, Брамса, Малера, дабы вникнуть: лучшие опусы у П. И. посредственны, ординарны: в них чувства, мысли вроде и есть – но куцые, завершённые, как освоенный факт, как дискурс нравственных тез, не знающих, кроме собственных тем, иного, этим гордящихся в вящей скромности.

Разум наш не поймёт вполне ни одну мысль и чувство: их корни в небе. Если наш разум походя сделал вид, что постиг всё, ― то это значит, он отошёл от целого и прервал связь с целым, чем заглушил зов высшего и язык духовного. У Чайковского всё линейно, просто: боли без примесей, скажем, света. Больно, и всё тут. Трудно оформить Жизнь целокупно, как Бах и Моцарт. Но если вырвать клок – то легко приготовить стейк и ростбиф. Вот у ровесника мэтра, Брамса, – смутная, невместимая смесь эмоций, как оно в жизни, где вникнуть трудно, да и не стоит, ни в одну правду. Брамс – это хаос, в коем он скачет вдумчивой щепкой, чтоб раз, – единственный за весь опус – выплыть вдруг с ясной артикуляцией, но стыдясь её. У великих слог путан и полихромен, контрапунктичен. Наш П. И. ― дюжин. И монохромен. Он мелодистенький компонист. От плоскости чувств и мыслей (можно страдать как Шпонькин, можно – как Достоевский), он и мелодии пишет ясные, ибо ведает, в чём добро либо зло. Всезнание гонит сложность, портящую красивость. Он, как Бизе, – предшественник, альтер-эго его в этическо-эстетическом, – слеп на вычурность, прихотливость, сложность жизненных связей; он конструирует чёрно-белый, слаженный, внятный ясный продукт, отчётливый, ординарный, пусть и не пошлый, но пошловатый.

Брамс – это море. П. И. – макрель в нём, славная, но лишь рыба. Хочешь взгрустнуть чуть-чуть, а не то «пострадать» слегка меж чувствительных, в декольте, надушенных дам – к Чайковскому. Он подаст блюдо вкусное, с благовидною позой и без эксцессов. В нём нет контекста; текст есть, и сильный; но – нет контекста, нет диссонансов, реминисценций и недомолвок. Что примечательно, мэтр говаривал: Брамс ему не по нраву. Там, мол, где надо бы, разъяснял П. И., длить мелодию, акцентировать и варьировать, дабы эту мелодию сделать выпуклей, выдать все её краски, всё содержание, Брамс срывается и спешит к другому (дабы явить, заметим, много иного). П. И. Чайковскому так не нравится. Оттого мелос Брамса – сложная топика, в каждой пяди которой массы мелодики, из какой можно сделать вещи в Ч.-стиле, плоском в той мере, сколь и бравурном. В Брамсе зародыши всех мелодий. Contra – Чайковский с милыми, однозначными темами, прозираемыми до дна.

Он очень люб всемству. Прост сброд, не терпит многообразий. Сброду подыгрывают чайковские – кустари, подающие лёгкие и удобоваримые блюда, без наслоений в них. Оттого-то Чайковский не сокрушает (разве что девушек). Оттого-то смешон порой, ибо искренен, как Ставрогин в мелких злодействах. Как верить опусам с утомительным проведением двух-трёх тем, отражающих скудость психики? Барабаны бьют, трубы в рёв ревут… Ан, не жизнь и не Бог в них и не высоты, сходно не пафос, но лишь патетика, рафинад и сироп, о какой не сломаешь зуб и какой не возвысит, но обессилит. Приторно, пряно, слишком смазливо, дабы быть правдой. Мелос маэстро – фрак ладно моде для посещений светских салонов. В мелосе Брамса ходишь от первого до последнего такта голым, как уродился; фрак тебе – универсум.

199.

Чтó я работаю над одной проблемой в смыслах и в текстах? Так как уверен: всё в становлении, ничего завершённого; оттого всё неистинно, извращённо, призрачно. Всё в движении: и энергии, и эпохи, даже и камень. Всё течёт – высясь, ширясь, силясь, крепчая и уточняясь, тем освящаясь, ибо становится ближе к Богу. Будет миг, когда текст навзрыд запоёт, что значит, что он не семы впредь, не фонемы, но песня истин.

200.

«Борджиа». Сериал про «плохого» папу. Будут смотреть. Постыдно. В этом весь казус падшего homo. Надо ведь не смотреть как раз.

201.

Сны о чёрных квадратах (малекаабство). Тягостный символ – это кружение подле камня белых роений, акт патологии, экоцид мышления, торжество условностей с нетерпимостью к Жизни нерепрессивной, без угнетателей и рабов, пугающей падший мир отсутствием кровопийственных алчных склонностей, что мертвят живых, вяжут их по рукам и ногам, калечат, чтоб после кинуть в прах перед фикцией, пресекающей чёрным слаженным рёвом светлое пенье.

202.

Здесь аффективное чувство Жизни, всей, целокупной. Здесь t⁰ повышена. Я, внутри себя, или – или. «Знаю дела твои; не горяч, не холоден. Кабы был ты горяч иль холоден! Но поскольку ты тёпел есмь, не горяч и не холоден, будешь изгнан из уст Моих» (Откр. 3:15-16).

Вывих мозга? Пусть, слава Богу (дьяволу тоже, дьявол ведь только фортель от Бога). Я даже рад тому. Ибо чувствую за сто миль обочь, даже градус любви в Эдеме, – то, как должно быть. Хай меня – но сравнив с собакой; с ней у нас равные восприятия и любви, и Жизни.

Чтó мы утратили, если даже собака учит нас должной истинной мере?

203.

Честь впредь – в возвышенном.

204.

Вечных ценностей нет, никак? Бронзовеет лик власти, если заходит речь о достоинстве, чести, патриотизме и гуманизме, о человеке и его жизни – этих «священных» якобы «ценностях». В телешоу иной вождь так разольётся вдруг о «сакральностях» вроде крымской весны, что из глаз слезит.

Но никто в эти ценности не плюёт циничней, точечней власти. Есть закон об отсрочке службы специалистам, кои «приносят обществу пользу». Всяк поймёт, что отсрочку запросто растянуть на годы. Также всем ясно, что молодой спец будет, конечно, отпрыском властных. Дети и внуки их – сплошь в начальниках холдингов, корпораций, в членах Госдумы или Генштаба. Вот как «священный долг», умиляющий власти, вдруг обращается им на «пользу».

Важно не столько то, что означенный долг «защиты отечества» обретает вновь классовый, по всему, характер и претворяется в штамп ненужности взятых в армию, так как «пользы» в них мало, кроме того чтобы быть мишенью. Главное – с каковым изяществом все «сакральности» прыг да скок вдруг в обратное. Рассуждая логически, все «священные ценности» назначаются выгодой: cui prodest?