Читать онлайн Дом возле леса бесплатно

Глава 1

Квартира 4

Итак, она звалась…

Земфира! Как она ненавидела свое имя, как недоумевала, какими хитрыми путями мама и папа Коробкины, живя в скучно-русском городе, могли придумать своей новорожденной дочери это имя. Где они вообще его взяли, эти Коробкины?

Ей так хотелось быть Татьяной. Такой, с волосами цвета меда, длинными ногами, карими задумчивыми глазами, волнующим декольте. А получилось совсем не то, что хотелось. Какие-то невзрачно-серые, вечно растрепанные волосы, которые не держатся ни в одной гульке, не говоря уж о нормальной прическе, ноги с торчащими коленками (а ведь не девочка уже), плоская фигура, на которую и не оглянешься в трамвае, и вообще вся она была такая дурацкая – нескладная, несвязная, несуразная… Тетенька-порванные бусы, где каждая бусинка – какое-то «не».

Кажется, другое имя подарило бы ей и другую внешность, и другую судьбу, и не сидела бы она сейчас на пороге между комнатой и коридором, глядя пустыми глазами в пространство и мечтая просто заснуть. Лет на сто.

Она купила эту квартиру, потому что это был самый дешевый вариант во всем их городе. Еще бы. Старенький дом на отшибе, квартира на первом этаже, с совмещенным санузлом и без кухни. Они называли это «студия». Земфира раньше думала, что «студия» – это что-то весьма гламурное и изысканное. Вот и получила, по полной. Живи теперь тут своей гламурной жизнью, тетка со странным именем и уставшей судьбой.

Зареветь бы. Но на это нужны силы, а у нее их не было. У нее теперь совсем ничего не было, только эти четыре стены с ободранными обоями и забытым в углу веником, который выглядел еще более измученным, чем она сама. Его не забрали прошлые хозяева, убегающие из этой обрыдлой квартиры. В их новой прекрасной жизни он был не нужен.

На самом деле Земфира, конечно же, не знала, насколько прекрасной была новая жизнь старых хозяев. И про веник тоже придумала. Скорее всего, подметали пол перед тем, как в последний раз закрыть за собой эту дверь, да и оставили, не выкидывать же.

Земфира оглядела весь свой скучный скарб. Пожитки. Такое же несчастное слово, как и она сама. По-жит-ки. Остатки от житья? Обломки жизни?

Надо бы встать, разобрать хотя бы пару коробок, устроиться на ночь, не сидеть же до утра на полу. Зажечь свет, поставить чайник, создать себе иллюзию дома. Лампочка под потолком на длинном шнуре – как будто повесилась и теперь ждет вечного покоя, когда ее, наконец, снимут и похоронят.

Вечер настойчиво заглядывал в единственное окно. То ли будил, то ли, наоборот, убаюкивал. В сумерках и при свете уличного фонаря комната уже не казалась такой никчемной. Земфира подумала, что как только она включит свет, вся улица увидит и ее новый дом, и ее саму, и всю эту безжизненность и одинокость.

Увидит – и посмеется. Ну не жалеть же, в самом деле.

Зажигать лампу-висельника расхотелось окончательно. Света фонаря вполне хватало.

Она все-таки встала и подошла к плите в углу комнаты. Маленькая, двухконфорочная, но очень чистая. В уголке – спички. Земфира зажгла газ, и синий огонек осветил угол комнаты, по стене забегали тени прохожих.

Стало уютнее. Надо бы найти чайник, в какой он коробке? Впрочем, никакого чая, конечно же, не хочется. Да и заварки, конечно же, никакой нет.

Только сейчас она заметила, что в комнате, несмотря на разруху, очень чисто. Убитые ободранные полы – без единой пылинки, широкий подоконник чист настолько, что с него можно есть. Обои не свисают клочками, старенькая ванна сияет белизной.

– Могло быть и хуже, – сказала она вслух. Это были первые звуки, разорвавшие тишину, и от них стало совсем спокойно. Хуже и правда могло быть. В конце концов, она может ходить, разговаривать, брать руками, что ей вздумается, видеть, слышать. И в конце концов у нее впереди еще несколько попыток зажить счастливо. Ну или хотя бы терпимо. Терпения-то у нее больше, чем везения.

В ванной Земфира нашла маленькую – новую, как будто для нее припасенную – толстую свечку, зажгла ее, поставила в центре комнаты, аккурат под висельником.

– Ну вот и заживем.

В играх света и тени – фонарь, свеча, газ, веник как будто ожил, превратившись в худого и лохматого гнома – потасканного жизнью, умученного, но такого настоящего, живого.

– Ну что, Акакий? – имя родилось само по себе. – Справимся как-нибудь?

В окне мелькнула чья-то тень, заслонив на секунду свет фонаря, и Земфире показалось, что веник кивнул своей сто лет нечесанной шевелюрой.

Она не стала больше садиться. Натянула куртку, погасила газ и свечку и отправилась в магазин за заваркой.

Магазин был рядом, в нескольких метрах от дома, он был очень маленьким, даже тесным, но там было все.

Земфира шла за заваркой в пакетиках и дошираком. Чтобы быстро перекусить и… что «и», она пока не решила. Почему перекусить надо быстренько – тоже.

Она долго бродила между узких полочек в поисках непонятно чего. В итоге к кассе она подошла с фарфоровым чайником, жестяной банкой с заваркой, французским багетом, пачкой масла, сливками, пакетом спагетти коробочкой с шампиньонами. Она и сама не поняла, как все это – особенно чайник – оказалось у нее в корзинке.

Продавец – немолодой человек с очень усталым лицом – посмотрел на ее набор и внезапно достал откуда-то из-под прилавка… чашку. В прозрачной коробочке, из тонкого фарфора с черным иероглифом на белом боку.

Достал и протянул Земфире. Удивление ее было так велико, что она вышла из своего полусонного привычного отчаяния и уставилась – не на продавца, на чашку.

– С какой стати?

– Возьмите, – сказал он тускло, глядя куда-то мимо нее. – Она вас ждала, это точно. Это бесплатно. Ну как будто бы в комплект к чайнику, если вам так легче.

То, что он говорил, настолько не вязалось с тем, как он это говорил, что Земфира застыла в недоумении, а продавец уже сложил в пакет все ее покупки, отдал ей пакет, а чашку отдал прямо в руки.

– Она счастливая. Держите. Удачи на новом месте.

– Но…

– А сюда только свои ходят. Ну или на машине кто мимо проезжает. Дом-то на отшибе, кто сюда пойдет.

Дома было тихо. Акакий смирно стоял в углу. Зажечь свечу, оставить включенным свет в прихожей, включить газ, найти коробку с кастрюлями…

Такой активности Земфира не наблюдала за собой очень давно. Последние несколько лет, после смерти сына, она жила очень медленно, в режиме крайнего энергосбережения, стараясь шевелиться как можно меньше.

Над головой заиграла музыка, и она начала танцевать под эту музыку, помешивая спагетти в кастрюльке.

Через полчаса, устроившись на широком подоконнике, Земфира с аппетитом наматывала спагетти на вилку. Спагетти. С шампиньонами , тушеными в сливках. Чай из красивой чашки. Конфета. Кстати, а откуда в доме конфета? Она такие не покупала.

Веник в углу внезапно зашевелился, как живой, покачнулся и упал, но Земфира не удивилась и не напугалась. Она бодро соскочила с подоконника, налила себе еще чаю, вымыла посуду в светлой ванной, и пошла искать коробку с постельными принадлежностями.

– А завтра, – сказала она себе, – куплю пушистый плед. И обдеру все стены. Ничего, Акакий, мы с тобой еще заживем! Лучше прежнего

А после полуночи, когда Земфира сладко спала на своем старом диване и улыбалась чему-то во сне, из-за веника крадучись вышел кто-то маленький и лохматый.

– Надо же, Акакий! – прошептал он едва слышно. И ушел в свою норку под полом. В этом доме все будет хорошо и без него.

Глава 2

Квартира 17

– «В этой безумной любви мы конечно утопим друг друга», – рефреном звучало у Леры в голове, когда она проходила мимо комнаты, где были родители. Иногда ей казалось, что она лишняя в этом доме. Взрослые люди, которые непрерывно заглядывают друг другу в глаза, целуются каждые пять минут, говорят «любимый/дорогая», вместо того, чтобы называть друг друга по именам. Тошнит!

– Ты дура, – сказала ей когда-то Катя. – Мои все время орут друг на друга и на меня тоже. Редкий вечер в тишине, а ты – «целуются»! Мои б целовались, да меня не трогали – я была бы только счастлива.

– Лучше б орали. Это было бы по-настоящему.

– Я и говорю, дура.

Лера чувствовала себя лишней в своем же доме. Ее не замечали. Идеальная семья – муж и жена. Утром вместе встают с кровати, вместе завтракают, мама заглядывает папе в рот:

– Бутербродик с чем? Кашка соленая?

Папа в ответ целует ей ручку, наливает обоим чаю. Лера завтракает у себя в комнате, потому что смотреть на эти бесконечные сопли нет никаких сил.

Папа приходит с работы поздно, но до его прихода мамы все равно как будто нет дома. Она мечется между кухней и уборкой, каждые пять минут бегает посмотреть в окно и телефон, наряжается в «милое домашнее платье»… Лера уже даже не пытается разговаривать с мамой о чем-то, выходящем за рамки быта – где сметана, можно ли отрезать колбасы, мама, дай денег на колготки… Мама обычно отвечает коротко и по делу. Иногда Лера думает, что, если она исчезнет, родители заметят примерно через неделю, не раньше.

Все в классе Лере завидуют. Леру не ругают за опоздания в школу, за тройки, ей не звонят, если она гуляет допоздна, ее не заставляют носить пресловутую шапку. А Лера не может объяснить, почему жить в этом так плохо.

Вечерами, если не хочется гулять, Лера сидит за закрытой дверью своей комнаты. Особенно плотно она закрывает дверь, когда папа все-таки приходит с работы, часто в начале одиннадцатого. К этому времени вообще хорошо бы уже лечь спать, закопать голову под три подушки и не слышать их разговоры. Один в один из книжек про идеальный брак.

Так было не всегда. Раньше они много гуляли втроем, по выходным выбирались в парк, кино или на озеро, по вечерам играли в настолки или читали книжки Лере. Иногда гуляли и вдвоем – Лера и мама, Лера и папа. У них были свои разговоры, свои секреты. Ну да, мама ругала дочь чаще, чем папа, но вполне за дело. Ну да, мама и папа ссорились, спорили, мирились, И вообще это была какая-то нормальная, как у всех жизнь.

А потом… Лера до сих пор не помнит, как это случилось. Наверное, не резко, не в один день, а как-то потихоньку, после того, как папа получил повышение и начал приходить позже, потому что работа этого требовала. И родители перестали ссориться. Каждое утро мама встает пораньше, чтобы позавтракать вместе. Леру не выгоняли, она сама начала исчезать, потому что слушать этот щебет каждое утро было совершенно невыносимо. А родители, занятые друг другом, не заметили.

Иногда, когда все это становилось совсем невозможным, Лера представляла, как уходит из дома и родители с перекошенными от ужаса лицами ищут ее по городу, обзванивают больницы, бегут в полицию… Но они же прибегут и в школу. И тогда все, даже учителя, узнают про все, а Лера не хотела бы выносить из избы такой сор. А еще хорошо было бы оказаться в реанимации. Ну вот так, как в фильмах, когда вся семья собирается в больничном коридоре, у них трясутся руки, они плачут друг у друга на груди… Хотя, пожалуй, нет. Родители слишком залюбуются своей поддержкой друг друга. А она в своей реанимации может даже умирать, им будет не до нее, им важно оставаться Парой.

Еще можно начать прогуливать школу, перестать учиться, и их начнут дергать, вызывать в школу, пугать грядущим ОГЭ. Но рушить свою, столь успешную карьеру умной девочки ради призрачной надежды было бы слишком рискованно.

Научиться бы жить своей жизнью, не обращая внимания на родителей в принципе. Кормят, дают денег на одежду и карманные расходы, не задают вопросов, ничего не требуют. Но как жить своей жизнью, если тебе 14, и тебе нужны родители.

Как-то Лера попыталась усесться с ними за обеденный стол, сама положила себе супа в тарелку, на нее уже давно никто не накрывал, и, как ни в чем не бывало, завела светскую беседу о прошедшем дне.

Рассказала про пожар в туалете у мальчиков, которые курили и бросили окурок в пластиковое ведро с туалетной бумагой. Про физичку, которая устроила истерику из-за промокшей тетради. Про то, как она поскользнулась на улице и чуть не влетела головой в трубу.

Ее дослушали. Молча. Вежливо.

– Добавки? – спросила мама, мягко касаясь папиной руки. – Или уже к чаю переходим? Сегодня на десерт шоколадный мусс.

Лера встала. Аккуратно задвинула за собой стул. И даже поставила тарелку в раковину. И спокойно зашнуровала ботинки. И даже по лестнице шла спокойно, медленно, аккуратно наступая на каждую ступеньку. И только на улице, в палисаднике, на скамейке разрешила себе разрыдаться в голос. И долго потом не могла остановиться. И уже даже с интересом наблюдала за собой со стороны – когда же кончатся эти слезы, когда станет легче дышать и вернется привычное ровное состояние.

Так она узнала, что плакать можно не только потому, что больно или обидно. А просто для того, чтобы жить дальше.

Когда она вернулась домой в тот вечер, дверь в родительскую комнату была закрыта. И она даже не знала, спят ли они или ждут, когда она вернется. Хотя очень хотелось надеяться на второе.

Четырнадцатое февраля. День влюбленных. Весь день в школе все в радостных предчувствиях и ожиданиях. Лера содрогается от одной мысли о том, что кто-то подарит ей валентинку. Хоть на секунду представить собственную жизнь как родительскую… только не это.

Ей хотелось дружить, а не обожать, разговаривать, а не щебетать, но, вероятно, это не любовь.

Лера сбежала домой после второго урока, не в силах больше выносить эту атмосферу . Дома никого не было, и девочка устроилась в кресле с детской книжкой, случайно выдернутой из шкафа – лишь бы не про любовь. И на пятой странице уснула, вымотанная этими окружающими эмоциями, неудобно свернувшись клубком там же, в кресле.

Когда она проснулась, мама уже была дома, а Леру кто-то укрыл пледом и подставил под ноги пуфик. Понятно, что мама, а не кто-то, но это было так странно, что проще было поверить в потусторонние силы.

– Выспалась? – спросила мама, когда услышала Лерины шаги. И это тоже было странно. Она даже обернулась, чтобы посмотреть, с кем мама разговаривает. Ну не с ней же, в самом деле.

– Скоро придет папа, мы с ним идем в ресторан сегодня. Прости, без тебя, пусть это будет как будто свидание.

Лера открыла рот, чтобы сказать «у вас каждый день как свидание» – и закрыла рот. Хотела сказать «не за что извиняться, вы меня давно никуда не берете», и тоже не сказала.

– Но я приготовила тебе ужин. Чтобы ты не скучала без нас.

– Без вас? – не сдержалась Лера, но тут же оборвала себя и прошла мимо мамы в ванную. Ей надо было умыться. Понять, что происходит, она и не пыталась, но надо было это как-то принять. А для этого – как минимум умыться.

Папа пришел через часа полтора, мама встретила его нарядная, с прической и макияжем, и они почти сразу ушли.

Лера поела, вымыла посуду, вышла пройтись, вернулась домой, выпила огромную кружку чая с оставленным мамой пирожным, от скуки села за уроки, хотя была пятница, и можно было ничего не делать.

К полуночи она начала беспокоиться, но звонить родителям не стала. Если бы что-то случилось, то не с обоими же сразу. А нарушать их свидание идиотским вопросом «вы где» не хотелось. Она даже легла в кровать, но какое-то неясное беспокойство не давало ей заснуть, она крутилась, пыталась читать, играть в телефон, считать овец – не помогало ничего.

Послышался звук открывающейся двери, и Лера уснула тут же, не дождавшись даже шагов по коридору. Как будто какие-то внешние силы ее выключили. И правда, тяжелый выдался денек.

А потом наступило утро. Мрачное, как и положено в феврале и тихое, как будто и не суббота. Где этот утренний щебет, запахи и звон посуды с кухни? Даже музыки, которая всегда сопровождала утро выходного дня (никакого телевизора за завтраком, нужно общаться!) слышно не было.

Надсадно и раздражающе капала вода из крана и Лера выбралась из кровати только для того, чтобы его плотно закрыть.

В кухне сидел папа. Один. В той же одежде, в которой вчера уходил в ресторан. Перед ним на столе – литровая пивная кружка с очень темным чаем. Но он не пьет, сидит, прислонившись к стене и, кажется, дремлет.

Лера на цыпочках дошла до крана и закрыла воду, не давая каплям ни одного шанса.

Папа вздрогнул, выпрямился и уставился на дочь.

– Ты чего тут, а не в комнате? – спросила она.

– Я, – проговорил папа хрипло. – Я так.

– Все нормально? – пытаясь быть вежливой, спросила Лера, думая, как бы удачнее сбежать обратно к себе. И плотно закрыть дверь, пусть они тут… Так. Стоп. Они.

– А где мама?

– Она… Она больше с нами не живет.

Лера тихонько опустилась на стул, пытаясь понять услышанное.

– У нее уже год другой мужчина.

Тишина. Даже кран не капает.

– Ну и вчера мы решили, что хватит нам всем друг друга мучить. Мы с тобой будем жить вдвоем. Ты и я. Я и ты.

Боже мой, зачем она закрыла этот кран. Кап. Кап. Кап.

Глава 3

Квартира 12

Лиза тащила коляску вниз и наполнялась яростью, шаг за шагом. Узкая лестница, громоздкая коляска, трясущиеся руки – то ли от нагрузки, то ли от злости. Вчера, когда Андрей был рядом, все было намного проще. Сегодня она злилась, и злилась неконструктивно, но ничего не могла с этим поделать.

Как Лиза влюбилась в эту квартиру, увидев ее в первый раз! Солнечная сторона, рядом лес, невысоко, но и не «на земле», третий этаж.

Гладя уже изрядно округлившийся животик, Лиза рисовала себе эти картины – утро, кухня, залитая солнцем, ярко-желтый пол, теплая кашка в красивой кастрюльке, малыш гулит в детском стульчике, а она рассказывает ему сказки, наливает себе чаю с молоком в любимую зеленую кружку… Андрей давно на работе, они сейчас пойдут гулять в лес и будут дышать зеленью и слушать, как ветер шелестит листвой.

От банальности мечтаний сейчас уже сводило зубы, но тогда, с Мишуткой в животе, все было так красиво, так картинно…

Она сама, никого не слушая, выбирала обои и шторы в детскую, шила бортики на кроватку, вязала первые пинетки, чтобы они были теплые и хранили нежность маминых рук. Господи, да где же она набралась этого бреда? Классическая жертва инстаграма и пинтереста.

Мишутка родился на месяц раньше срока. Такие обычно не выживают. И все то время, которые Лиза и сын провели в больнице, она только ревела и молилась, по очереди. Андрей таскал ей вкусности, они протухали на тумбочке нетронутые. Есть она не могла, точнее, вталкивала в себя больничную еду, не чувствуя вкуса. Он покупал сыну памперсы и одежду, выбирая все точно по Лизиному вкусу – чтоб натуральное, милое, уютное. Лиза смотрела на это все совершенно равнодушно – какое значение имеет цвет комбинезона, если Мишутка там балансирует на грани жизни и смерти. Обои. Еще два месяца назад ее волновала расцветка обоев и материал покрывала. Какая же она дура.

Когда Мишутка начал сам дышать, их отпустили домой, выдали километровый список препаратов, поставили под наблюдение врача и сто раз повторили слово «Чудо».

Конечно, сын не спал в своей комнате и в своей кроватке с нежно-бежевыми бортиками. Он, в принципе совсем не спал. И Лиза, и Андрей ходили как зомби, с синяками под глазами и спали по очереди, ели что придется, то, что можно приготовить за 10 минут, не принимая активного участия в готовке, или вообще не готовить. В их комнате кровать не заправлялась никогда.

Завтрак на солнечной кухне и скатерть с ромашками – какие они были смешные, когда мечтали об этом. Весь день превращался в бесконечную череду гимнастик, массажей, уколов, укачиваний. В первый раз гулять они пошли в Мишуткины три месяца. Было воскресенье, и Андрей решительным жестом достал новенькую коляску с балкона и собрал ее в коридоре.

– Мы. Идем. Гулять. Иначе зачем мы купили квартиру у леса и эту самую красивую коляску в мире?

Лиза вздрогнула и как будто проснулась, зашевелилась, начала наряжать Мишутку в тот самый комбинезончик в пастельных тонах, который успела купить сама, когда ей еще было до чего-то дело. Расчесала отросшие волосы, заплела из них французскую косу.

Они долго шли по лестнице вниз, Андрей нес коляску, а Лиза сына. Погода была прекрасная, солнечная, теплая, и в лесу было очень тихо и уютно. Мишутка, повозившись в коляске, вдруг сладко заснул. Он не проснулся даже тогда, когда коляску остановили под деревом, хотя раньше он спал исключительно на ходу, если перестанешь с ним двигаться, он просыпался и орал.

– Слушай, это выход, – сказал Андрей. Я сделаю тебе тут, под деревом удобную скамейку. Мишутка будет спать в коляске, а ты – на скамеечке, бери с собой плед и подушку.

Скамейка была готова через час, и больше напоминала диванчик.

В понедельник, проводив Андрея на работу, Лиза собрала коляску, сложила туда теплый плед и подушечку, одела Мишутку… и поняла, что впереди лестница.

И вся идиллия закончилась. Она подняла коляску на руки и потащила ее вниз, больше всего на свете боясь споткнуться и полететь кувырком. Спустившись на один пролет, она поставила коляску, села на ступеньку и заревела. Жалко было и себя, и Андрея, и больного Мишутку, и вообще все свои похороненные мечты. На этаже ниже открылась дверь и послышались шаги. Перестать бы реветь, вытереть лицо, хоть чуть привести себя в порядок. Но сил никаких.

– Вы вниз или наверх? – спросил незнакомый голос. Лиза подняла голову. Перед ней стоял совсем молодой человек, почти мальчик.

– Вниз, – ответила Лиза, перестав плакать скорее от неожиданности. Или просто кончились слезы.

Парень поднял коляску вместе с Мишуткой и спокойно пошел вниз. Поставив коляску у подъезда, сказал:

– Я из дома работаю. Окно открыто. Назад пойдете, не стесняйтесь, крикните «Саня!», я и спущусь.

– Неудобно, – ответила Лиза.

– Ну гораздо более удобно, чем тащиться вверх с тяжелой коляской и плакать от бессилия. Мне не трудно, наоборот, зарядка, а то весь день за компом сижу.

– Спасибо, – ответила Лиза, достала из кармана коляски влажные салфетки, вытерла лицо и подумала, что не все так плохо.

Саня ушел обратно домой, а Лиза с коляской пошагала в лес. Там было тихо и пусто. Мишутка уснул еще в подъезде, и сейчас она тоже немного поспит. Вот она, ее скамеечка. А на скамейке сидела девушка.

– Здравствуйте, – неловко сказала Лиза. Не скажешь же «Это моя скамеечка, не мешайте спать»

– Здравствуйте, – улыбнулась ей девушка. Кажется, она младше Лизы лет на десять, выглядит она еще школьницей. Вот что бывает, если не отягощать себя материнством, злорадно подумала Лиза.

И вдруг увидела, что рядом со скамейкой стоит большая коляска, в которой сидит девочка лет пяти. Тонкие ножки, большая голова, глуповатое лицо, мягкая игрушка в пухлых руках.

Лиза смотрела на девочку и думала о Мишутке. Он был такой… некрасивый. Ну а чего хотеть от недоношенного ребенка в первый год жизни. Напоминал, пожалуй, мультяшную гусеницу – худой, с головой на тонкой шейке, ушами торчком и огромными глазами. Но по сравнению с этой девочкой он был просто красавчиком.

– Меня Женя зовут, – сказала девушка. – А это Варя. Мы всегда в этом лесу гуляем, Варя тут любит рассматривать всякие там листочки и букашек. А сегодня наткнулись на эту скамейку.

– Это моя, то есть наша, – ответила Лиза. – Нам ее вчера папа сделал. Он не спит дома, а в лесу – по несколько часов. Вот и сделали, чтоб и я подремала, и он выспался. Меня Лиза зовут.

– Ой, мы вам тогда, наверное, помешаем, – поднялась Женя. – Вы спите, а мы пройдемся.

Она легко и привычно достала Варю из коляски, подцепила ее за талию к себе, поставила ее ножки на свои, протянула пальцы, за которые Варя привычно и уверенно схватилась, и они пошагали медленно куда-то вперед. Женя с каждым новым своим шагом говорила дочке что-то негромко, а та гудела в ответ.

Лиза достала плед, уютно завернулась в него и провалилась в сон. Думала, что проспит до вечера, но проснулась уже через двадцать минут. И хватило, и тело затекло немного, а скамейка – это все-таки не кровать. Мишутка спал. Женю и Варю было немного слышно, они были где-то недалеко. Женя весело вопрошала что-то типа «где у нас зеленые листики» и радовалась чему-то, вероятно, Варя ей отвечала.

Они вернулись на скамейку такие же бодро-веселые, как и уходили. Лиза с тоской подумала, что не выжила бы столько лет вот в этом всем, что если ей сейчас хочется лишь бессильно плакать, глядя на сына, то при отсутствии прогресса за столько лет она бы просто опустила руки и начала искать какой-нибудь круглосуточный садик или няню. Ведь она еще молодая, ей хочется в кино, хочется тупить с кофе и книжкой, хочется клеить алмазную мозаику вдвоем с Андреем, бродить по магазинам в поисках новых платьев, летать в отпуск….

– Женя, а сколько вам лет, если не секрет, – спросила вдруг Лиза. – Вы выглядите слишком юной для мамы такой большой девочки.

– Ой, это длинная история. Мне девятнадцать, – ответила Женя, вытерла Варе слюни и протянула ей колючий мячик, и они вместе стали катать его в руках. Лиза, которая до этого с завистью наблюдала, как Женя легко и просто обращается с девочкой и явно не тяготится ей, вытаращилась на нее огромными глазами. И Жене стало понятно, что надо продолжать.

– Варя мне не дочка, конечно же, – сказала она, продолжая мячиковый массаж. – Эта девочка – последнее, что нам с папой осталось от мамы. Она умерла, так и не увидев Варюшку. Ее отговаривали рожать, и возраст, и всякие там скриннинги предрекали грустное, и вообще. Но разве ж можно переубедить. Это моя дочка, я не могу от нее избавиться, и отстаньте. Ну и вот. Варя, папа, и я, дружная семья. Мне было почти четырнадцать, когда она родилась. Папу все жалели, дочь подросток и еще больной младенец. Убеждали отказаться, объясняли, что в специальном интернате ей будет легче, и что это все равно не вылечить и Варя так и останется овощем на всю жизнь, а мы свою погубим. Ну а я в четырнадцать… ну… со мной было очень непросто, так скажем. Подростковый бунт по всем фронтам. Наверное, папе было проще отдать в интернаты нас обеих, бывают же такие, для трудных подростков, и зажить нормальной жизнью. Но он сказал нет, у меня от Лиды больше ничего, кроме девиц, не осталось. Я их никому не отдам, мое богатство и вся моя жизнь теперь в них. И мы начали жить втроем. А Варя вовсе и не овощ, она растет, меняется, умнеет. Она даже разговаривает немного, и очень любит слушать стихи и ходить гулять в лес. Мы с ней гуляем в любую погоду по несколько часов.

Лиза ошеломленно молчала. Все происходящее с ней как-то вдруг обмельчало и стало обычной жизнью, которой многие бы позавидовали. А Женя рядом уже вставала со скамейки и снова пошла с Варей по дорожке – топ-топ, топает малыш, Варя не ленись, ножки двигай, нам же надо научиться…

– Вам не скучно? Много часов, вот так?

– Не знаю, про скучно я никогда и не думала как-то. Это же как работа, что тут скучать, надо добиваться результата, стремиться. И мама, наверное, смотрит оттуда. И ей спокойно, что мы все втроем. И что Варя так круто меняется. Мне кажется, она меня прям спасла в свое время, я ей очень благодарна. В ту ночь, когда умерла мама, я не ночевала дома, и папа был один, когда ему позвонили. Я пришла утром. Ну очень… такая… А дома папа. С лицом мертвее маминого, наверное. А там, в больнице, всеми брошенная Варя, орущая от ужаса и боли. Она вообще орала не замолкая первые несколько месяцев, как будто что-то понимала, в отличие от нас. Мы как раз молчали. И заново учились дружить.

– Вы во сколько обычно гуляете? – спросила Лиза. – Давайте гулять вместе?

– Ой, это было бы замечательно! – кивнула Женя. – Но мы будем мешать вам спать.

– Ну уж не настолько я мало сплю, – улыбнулась Лиза.

Женя гуляла и играла с Варей, заставляла ее говорить, думать, а Лиза смотрела и думала «ну вот такая у нее теперь работа». А про Мишу она ей расскажет позже, когда придет время доставать его из коляски.

Саня выглянул в окно, когда Лиза с коляской подошли к подъезду. Махнул ей рукой и чуть ли не кубарем скатился вниз.

– Я вас услышал, – пояснил он. – В тишине двора шуршание колес. Хорошо погуляли?

Глава 4

Квартира 20

Свиридов шел домой. В голове только черный ветер. Уже три года, как он на этой работе, и до сих пор нет ни одного близкого знакомого, нет любимого занятия, нет даже любимого места, где хотелось бы находиться. Уже четыре года, как кончились последние отношения, и не похоже, что заведутся новые, да и, кажется, не особо он в них нуждается. Уже год, как нет мамы, и он возвращается в пустую квартиру. Куда-то делись все друзья, с которыми раньше было так тепло – и гулять до утра по улицам, и пить пиво в парке, и ходить в ближайшую кофейню толпой.

Один. Совсем один. И дома, и на работе, и на улице. В какую минуту из яркого, подающего надежды мальчика вылупился этот мрачный тип, которому плохо даже с самим собой и который забыл, когда в последний раз улыбался от души.

Дома порядок, потому что некому мусорить или раскидывать вещи. В раковине нет грязной посуды, потому что он пьет из одной и той же чашки неделями, а еду ест прямо из кастрюли или сковородки. Поэтому и мыть ему только эту самую сковородку. А что там мыть, утром доел, залил водой, вечером вылил воду, скупнул, вытер – готовь дальше.

Есть ли смысл продолжать вот это все? Перспектив никаких, он уже достиг своего максимума, и дальше уже ничего не будет.

– Ты еще молодой, – шепнул ему внутренний дед. – До смерти еще далеко, успеешь сто раз по столько же заколебаться.

Этот дед «поселился» в нем недавно. Желчный старикашка, который никогда не давал советов, лишь иронизировал над Свиридовым и не одобрял всю его жизнь и все его окружение. Сначала Свиридов думал, что у него началась шизофрения, и даже напугался немного, но потом решил, что с дедом будет веселее, и что мироздание прислало ему такой внутренний голос.

День сурка. Пожалуй, Свиридов бы не сразу заметил, что поселился только в одном дне, настолько ничего в его жизни не менялось.

В ларьке недалеко от дома продавали мандарины. Оранжевые яркие шарики, похожие на маленькие мячики из опилок на резинке, которые бабушка покупала ему в детстве в парке, куда они ходили по выходным. Повинуясь внезапному порыву, Свиридов подошел к ларьку… и купил ящик. Ящик потянул на шесть килограмм, и теперь у него в руках была целая гора ярких оранжевых солнышек, перекатывающихся туда-сюда и раскрашивающих весь этот серый мир.

Он нес этот ящик и представлял, как дома опрокинет этот ящик, и мандарины раскатятся по всей кухне, как он съест штук десять, а остальные будет находить целую неделю тут и там и каждый раз немного радоваться.

Открыть дверь подъезда, когда обе руки заняты ящиком – то еще приключение, но предчувствие праздника переполняло его до краев.

– Дожили, – проворчал дед. – Мандариновая обжираловка для тебя уже праздник? Тебе что, сто лет, и ты в доме престарелых доживаешь последние деньки?

– Заткнись, – беззлобно ответил Свиридов и пошел вверх по лестнице на свой самый верхний этаж.

Лампочка на площадке светила из последних сил, от нее, казалось, было темнее, а не светлее.

Куплю завтра сам и поменяю, сказал себе Свиридов и полез в карман за ключом. И вдруг услышал странный шорох. Даже не шорох, скорее дыхание. Котенок, что ли? Он поставил ящик на пол, достал телефон, посветил вокруг. В уголочке, скрючившись, сидела девочка лет пяти. Судя по всему, она давно и долго плакала, а сейчас у нее не осталось на это сил и она просто часто и прерывисто дышала.

– Ты кто? – спросил Свиридов.

– Самый глупый вопрос на свете, – тут же прокомментировал дед. – А ты сам кто?

– Где твои родители?

Девочка молчала, смотрела в угол и дрожала.

– Тебе холодно?

Она продолжала молчать.

Зайти в дом, закрыть дверь, опрокинуть ящик на пол и перебить вкус этого дня вкусом мандаринов. Может там, в этих шариках, живет радость?

Он открыл дверь ключом, занес мандарины в квартиру.

Нет, он не сможет. Ни есть мандарины, ни радоваться жизни, ни просто даже закрыть дверь на замок когда там, в подъезде, скрючился ребенок.

Он вышел обратно в подъезд и подхватил ее на руки. Девочка настолько ослабла от слез и холода, что уже и не сопротивлялась.

Свиридов подумал, что впервые держит на руках ребенка, но подумал об этом как-то отстраненно, как не про себя. Он содрал с дивана плед, завернул ее в него, как младенца, и потом долго ходил с ней, тяжелой, по комнате. Наконец девочка уснула, и он сел с ней на руках на диван, боясь разбудить неосторожным движением.

Так они и сидели вдвоем. В комнате темнело, девочка тихо и ровно посапывала на руках, и уже не хотелось ни спать, ни есть, лишь ощущать эту тяжесть в руках и эту нужность. Хотя бы одному человеку в этом мире. Где же все-таки ее родители?

Девочка открыла глаза и испуганно уставилась на Свиридова.

– Тссс, – как маленькой, шепотом сказал он ей. – Все хорошо. Будешь мандарин?

Они сидели на полу в комнате и ели мандарины прямо из ящика, бросая шкурки рядом. Ели и молчали. А о чем говорить?

– Как тебя зовут? – наконец спросил он.

Девочка, перемазанная мандариновым соком, наконец улыбнулась и ответила:

– Катя.

Наверное, надо было спросить, из какой Катя квартиры, позвонить туда, выяснить, что происходит, отдать им ребенка. Но ему было так хорошо и спокойно сидеть с ней на полу и чистить мандарин за мандарином, что он решил никуда не ходить. Как-нибудь обойдется само.

– Давай, Катя, выпьем с тобой горячего чая, – предложил Свиридов. – Или хочешь, я сварю тебе каши?

Катя послушно съела целую тарелку каши. И приняла сама душ, и Свиридов бросил ее грязные – надо сказать, очень грязные – вещи в стиралку, а ей отдал свою футболку и теплую рубашку. Где-то в глубине шкафа он нашел еще свои детские книжки, и они сидели до самой ночи, читая про девочку и слона.

Он читал, а сам напряженно слушал, не ищут ли ребенка, не кричат ли в подъезде «Катя», не плачет ли какая-нибудь женщина, потерявшая дочку.

Катя вела себя очень тихо и послушно. Почти не разговаривала, только если Свиридов спрашивал о чем-то в лоб, на вопросы о маме хмурилась, но не отвечала.

Он уложил ее на диване, достав из шкафа мамину подушку и одеяло. Когда она уснула, вышел в подъезд и позвонил в квартиру напротив.

– Кто там? – услышал он после долгого шуршания.

– Я ваш сосед, – ответил он. – Я нашел в подъезде маленькую девочку, и теперь пытаюсь найти ее родителей. Вы случайно не знаете что-нибудь?

Дверь открыли.

– Какую девочку?

– Говорит, что она Катя. Я незнаком с соседями, и не могу даже представить, откуда она.

– Может, позвонить в милицию?

– Она уже спит. Если что-то узнаете, сообщите мне, пожалуйста.

Мужчина закивал:

– Вы возвращайтесь домой, ребенок спит же один, мало ли. Я обойду всех соседей, поспрашиваю.

– Спасибо, – ответил Свиридов и вернулся домой. Он уже так давно не разговаривал с кем-то, кроме работы. И, пожалуй, никогда в жизни не звонил в чужие квартиры.

Он налил себе горького чаю и долго сидел на кухне, глядя в окно.

Меньше всего ему хотелось, чтобы родители Кати нашлись. Вот и жить бы так, вдвоем, много-много лет, он бы водил ее в школу, делал бы с ней уроки, по выходным они бы гуляли бы в парке и ездили за покупками. Он бы наряжал ее в самые красивые платья на свете и научился бы заплетать ей тугие косички. И накопил бы на море, и возил бы ее туда каждое лето, и смотрел бы, сидя на берегу, как она плещется в воде и хохочет.

Внезапно Катя заплакала. Он сорвался к ней со всех ног, подхватил на руки. Катя рыдала отчаянно, не открывая глаз и, кажется, не просыпаясь. Он качал ее на руках, шептал ей песенки, пытался разговаривать. Катя ничего не слышала, отбивалась изо всех сил и надрывно орала. И Свиридов, с трудом удерживая ее руки, был уже готов реветь с ней вместе, не зная, что еще делать. Проходя мимо полки, он увидел там своего поросенка – игрушку детства, с которой так и не смог расстаться, как с остальными. Подхватил и сунул орущей Кате в руки. Та внезапно и крепко обняла Пига, глубоко вдохнула и затихла. Свиридов устало рухнул на диван. Катя не просыпалась. Он переложил ее, укутал в одеяло. Посидел рядом. И ушел спать на кухонную кушетку. Так крепко и спокойно он не спал уже давно. И таким счастливым не просыпался тоже. Одно пугало – сегодня найдутся Катины родители. И заберут ее к себе. А он снова останется один. Без Кати.

Утром они пошли гулять. Свиридов надеялся (точнее, надеялся, что нет), что Катя узнает местность, и найдет свой дом, или кто-то узнает Катю и спросит, куда же она пропала, ведь мама там с ног сбилась в поисках ее.

Катя бодро и молча шагала рядом. Странная она была девочка – очень серьезная, с очень грустным лицом, тиха и послушна, и крайне малоразговорчива.

– Ты где обычно гуляешь? – спросил Свиридов. – Давай туда сходим? У тебя же, наверное, есть подружки на площадке?

Катя молча покачала головой.

– А в парке ты была когда-нибудь?

Снова молчаливое «нет».

– Просто вдруг тебя ищут, плачут, паникуют.

«Нет».

– Ну тогда пойдем просто кататься на качелях. Ты же любишь кататься на качелях?

Катя пожала плечами. Свиридов завел ее на ближайшую детскую площадку, где были большие качели на двоих, усадил ее, уселся рядом, раскачал немного. Катя угрюмо молчала. По лицу было понятно, что она терпит, а не получает удовольствие.

То ли вежливость мешала ей сказать «пойдем домой», то ли она думала, что Свиридов собирается бросить ее прямо здесь, на качелях, и вернуться в свою дурацкую одинокую жизнь?

Обратно пошли другой дорогой, чтобы зайти в магазин и купить что-нибудь на обед. Он и забыл, когда в последний раз обедал дома и варил что-то сложнее каши. Шли какими-то странными путями, мимо бараков, по бездорожью. Катя шагала спокойно и уверенно, и Свиридов послушно шел следом.

– Бабин дом, – сказала она вдруг. И он почувствовал, как напряглась ее ручка, увидел, как сощурились глаза и мелкая дрожь пробежала по телу.

– Хочешь зайти? – спросил он осторожно. Непонятно, что говорить и что делать. Как помочь и ничего не испортить при этом. Эгоистическое «хочу, чтоб Катя была рядом и только моя» куда-то делось. Важнее оказалось помочь, понять, спасти.

Катя замерла на пороге. Старый убитый барак, туалет, скорее всего на улице, деревянный пол в провалах. Она тут жила? Ходила в гости? Что за чудовищное место, как тут жить. Девочку уже просто трясло, как будто она увидела или вспомнила что-то ужасное. Свиридов поспешно содрал с себя куртку, подхватил Катю на руки, завернул ее в куртку и крепко обнял.

– Я. Тебя. Никому. Не отдам, – прошептал он ей в самое ухо. И Катя затихла. Людей вокруг не было. Они (точнее, Свиридов с Катей на руках) вошли в подъезд. Там было холодно и тихо. Он очень старался ни к чему не прикасаться, дышать вполсилы и повторять про себя, что через полчаса они с Катей будут дома, вымоют руки, умоются и будут сидеть на диване и доедать вчерашние мандарины, заедая собственное отвращение.

Дверь в конце длинного коридора была открыта.

– Нееет, – прошептала Катя едва слышно. – Нееет.

Свиридов обнял ее покрепче, чувствуя, как отваливаются руки и решительно шагнул вперед. Вернуться сюда еще раз он не сможет уж точно, значит, нужно все сделать сейчас.

В грязной комнате, на старом разваленном диване, среди каких-то тряпок лежала старуха. Она явно была мертва. Видимо, именно этот ужас смерти выгнал вчера вечером девочку из дома и понес куда глаза глядят, и принес ему на счастье.

– Хочешь отсюда что-то забрать? – спросил он тихо.

Катя отрицательно замотала головой. Впрочем, забирать тут было совершенно нечего.

Они вышли обратно на солнышко, и несколько минут просто стояли и глубоко дышали.

Из дома он позвонил в милицию и обо всем рассказал.

А пока чистил картошку, мучительно вспоминал весь свой потерянный круг общения, ведь там же были какие-то люди, связанные с опекой. Надо было думать, как легально забрать Катю себе. Аист принес. Нельзя отдавать. Это его девочка.

Глава 5

Квартира 39

Каждое утро, спускаясь по лестнице на работу, он встречал ее. Огромную собаку. На редкость отвратительного вида. Ничего более дурацкого он никогда не видел. Лохматая, нелепая, непропорциональная, огромная, со слюнявой мордой, медленно передвигающая лапами, этакий комок ужаса. Пса всегда сопровождал кто-то, но все внимание Ивана сосредотачивалось на собаке, он глаз от нее отвести не мог.

Лишь спустя пару месяцев он понял, что с собакой всегда гуляла одна и та же женщина. Лет на десять младше него самого, невысокая и какая-то… побитая. Собака и та выглядела увереннее и счастливее, чем эта дама. Иван никогда не обращал внимания на то, во что одеты люди, он всегда смотрел в глаза. Глаза у нее были бездонными, но очень печальными. А вот одета она была так, как будто оделась в эти вещи лет пятнадцать назад, да так и не снимала, разве что ради стирки. И если уж это бросилось в глаза Ивану, значит, все действительно было очень заметно.

Сам того не заметив, Иван начал с ней здороваться. Ну просто глупо было широко улыбаться собаке и не обращать внимания на женщину. Та молча и как-то испуганно кивала в ответ. Вот и все общение.

Однажды он не встретил их на лестнице. Удивился, взглянул на часы – все по расписанию, он вовремя.

Собака лежала на улице, почти около подъездной двери, а женщина сидела на коленях рядом с ней и безмолвные слезы катились по щекам. Из пасти собаки шла пена.

– Что случилось? – Иван кинулся к ней раньше, чем успел понять, что делает.

– Что-то нашла на улице, проглотила, я не успела, а она прошла сто метров и упала. Надо срочно к врачу, но как? Я хотела вызвать такси, но кто его возьмет в салон, такого, – для человека в такой ситуации она отлично формулировала мысли.

– Поехали! – Иван метнулся к своей машине, совсем забыв, что на работе строго следят за опозданиями и что он, уже пенсионер по возрасту, теперь будет в группе риска на увольнение за любой свой косяк. Но перед ним сейчас была уродливая псина с мордой в пене и странная тетка с огромными зареванными глазами, и работа как-то отошла на второй план. Они затолкали собаку на заднее сиденье, та слабела на глазах и рванули в ветеринарку. У женщины тряслись руки. Она слабым голосом говорила дорогу (сейчас направо, вон около синего дома налево) и смотрела вперед, кусая губы.

– Как вас зовут? – спросил Иван, пока парковался у входа в поликлинику.

– Есения, – ответила она и вытерла ладоши о свою габардиновую юбку. – А его – Алтай. Папа умер и оставил мне ребенка. Так и живем. Жили.

Иван ощутил ее судорогу, как свою, вздрогнул, заглушил мотор, выскочил из машины, открыл заднюю дверь, подхватил обмякшее тело Алтая и пошел с ним к крыльцу ветеринарки.

Их, конечно же, сразу приняли, собаку утащили в кабинет, положили на стол, поставили капельницы, взяли анализы… Иван смотрел, как вокруг этого чудища клубится жизнь, и думал о том, какой же Алтай счастливый. Его любят. О нем заботятся. Он не одинок. И Есения благодаря ему тоже не одинока.

Та сидела, бледна и большеглаза, на диванчике в коридоре. И смотрела куда-то вперед, ничего не видя.

– Все будет хорошо, – ободряюще сказал ей Иван.

– У меня нет денег, – ответила она тихо. – Мы выходили из дома на прогулку, я ничего с собой не взяла. И я боюсь представить, сколько это все будет стоить. Но я разберусь, кредит возьму, если что. Но сейчас – мы тут. А деньги дома.

– Разберемся, – неопределенно ответил Иван. Он тоже не знал, сколько это будет стоить.

Через полчаса к ним вышел врач.

– Алтай борец, – сказал он. – Теперь уже все точно будет хорошо, но ему придется побыть тут. Хотя бы до вечера. Вы можете идти домой, позвоните после пяти, я скажу, когда его забирать.

– А деньги? – спросил уже Иван. Время до пяти есть, если запасов не хватит, он найдет, знать бы, сколько.

– Деньги? Ну пойдемте в кассу, примерно прикинем, во сколько это встанет. Оплачивать в любом случае только тогда, когда будете забирать.

Они вышли на крыльцо. Дул теплый летний ветер, который не пах лекарствами и болью.

– Я отвезу вас домой и поеду на работу, – сказал Иван. – И дам вам номер своего телефона, позвоните мне, как только что-то будет известно. Может быть, заберу его сам, по дороге домой, чтоб не кататься туда-сюда.

– Я не знаю, как вас благодарить, – тихо сказала Есения. – И не знаю, как я буду с вами расплачиваться за все то, что вы для меня сделали сегодня.

– Я не для вас, – мгновенно покраснев, ответил Иван. Неужели я еще не разучился краснеть? – Я для Алтая.

– Алтай мой, – упрямо ответила она. – А вы потратили все утро на его спасение. Что бы я без вас делала? Спасибо вам огромное.

Иван вел себя, как школьник, который в первый раз в жизни подарил девочке цветочек. Казалось бы, старый дядька, что ты краснеешь, как детсадовец.

– Вы обязательно мне позвоните, – попросил он, высаживая ее около дома. – Не геройствуйте. Алтай не доберется пешком, а ни один таксист вас не возьмет. Да и денег лишних, как я понимаю, у вас нет.

– Спасибо, – едва слышно прошептала Есения и вышла из машины. Дома, без Алтая, дома было просто ужасно. И она так и просидела эти долгие часы на диване, глядя перед собой. Она так давно не оставалась совсем одна.

Иван пришел на работу на три часа позже. – Возил собаку в больницу, отравилась на улице, – объяснил он коротко.

– У вас есть собака? Мы думали, вы совсем один.

– Не один я, – ответил Иван. – Меня очень много.

Вечером после работы он забрал Алтая из клиники. Тот сначала не хотел идти, еще бы, незнакомый дядька, но Иван сказал ему:

– Бессовестная ты скотина, я полгода с тобой здороваюсь в подъезде, а ты не признаешь? – и Алтай дал застегнуть на себе ошейник и пошел следом за ним.

Иван заплатил за лечение, взял листок с рекомендациями и они поехали домой. Есения ждала их у подъезда, она ходила туда-сюда эти три метра, как привязанный к ручке двери пес.

– Давно ждете? – спросил Иван, чтобы что-то сказать.

– Ну как вам позвонила, так и вышла.

Есения присела около Алтая и начала гладить его лохматую голову, обнимать, целовать его мокрый нос, и глаза ее стали влажными.

– Я не могу без него. Оказывается, я совсем без него не могу. Я его терпела, папин же, он бесил, всюду шерсть и слюни, ест неаккуратно, а оказывается… мой маленький мальчик…

Они ушли. Алтай жался к ее ногам, мог бы, наверное, залезть на руки, если бы был поменьше. Или если бы Есения была побольше.

Странно, она не сказала ему спасибо, а Иван не обиделся. Точнее, он просто не обратил на это внимания. Алтай спасен, он будет жить. Бешеный день, полный нервов и слез, подходит к концу. Как же хочется скорее добраться до дому и лечь. Просто лечь. А Есении еще гулять вечером, может быть выйти к ним и побыть рядом? Да нет, это успеется. Сегодня – только лечь. Как же давит в груди. Не в его возрасте такие стрессы.

Он поднялся в свою квартиру.

Поставил чайник на огонь. Разбил яйца на сковородку. Как же ужасно быть одному весь вечер. Каждый вечер. Перекусить и лечь, во сне не так одиноко?

Он попытался представить, как Есения сейчас сидит на диванчике, таком же древнем, как ее одежда, читает книгу, а на ее коленках лежит морда Алтая, и он смотрит на нее влюбленными глазами, и плевать он хотел и на диван, и на одежду, и на всю ее неказистость. Ему нужна только она, Есения, на всю его оставшуюся жизнь. На всю жизнь.

А что нужно мне?

Он лег рано, а утром проснулся раньше будильника, как будто кто-то большой лежит у него на груди и не дает вдохнуть. Он встал, пошел в ванную, но упал в коридоре, как будто получил удар по голове.

– Вот и все, – подумал он мрачно. – Хорошо, что напоследок я успел сделать доброе дело. Там зачтется.

На этой мысли он и отключился.

Есения с Алтаем спускались со своего пятого этажа. Есения с ужасом подумала, что вчера не поблагодарила Ивана, не отдала ему деньги за лечение и вообще ушла молча, не в силах надышаться своим счастьем.

– Вот бессовестная, – подумала она. – Ну ничего, пойдем обратно, встретим его и я обязательно скажу спасибо, и в гости его позовем даже.

Алтай, проходя мимо квартиры на третьем этаже, вдруг стал неистово лаять и кидаться на дверь. Увидев, что бестолковая Есения ничего не понимает, начал выть и царапать двери.

Иван точно должен быть дома. Он выходит из квартиры им навстречу через 25 минут, когда они уже возвращаются наверх. Значит, что-то случилось. Она вдохнула, преодолев всю свою стеснительность и начала звонить соседям по площадке.

– Кажется, вашему соседу плохо, – сказала она, когда двери открылись сразу в трех квартирах одновременно. – Алтай обычно так себя не ведет. Может быть, у вас случайно есть ключи от его квартиры?

Удивительное дело. Ключи нашлись. Когда-то Иван уезжал на неделю и оставлял ключи одному из соседей, и так и не забрал, забыл. Дверь открыли. Алтай заходился от нетерпения и ворвался в квартиру первым. Иван лежал в коридоре. Алтай кинулся лизать его лицо, и тот ответил ему едва заметной гримасой.

Скорая (снова чудо) приехала через пять минут, Ивану вкололи укол и на носилках унесли в машину.

– Куда его? – спросила Есения вслед.

– В городскую, – ответил врач. – Видимо, в реанимацию.

– Скажите, что все будет хорошо, – попросила Есения, с трудом удерживая Алтая, который рвался на помощь.

– Не скажу, – ответил врач. – Даже самый лучший исход далеко не самый лучший. Пока у нас цель довезти живым.

Иван открыл глаза, и первое, что он увидел, была Есения.

– Как хорошо, что я вас дождалась, – сказала она и облегченно улыбнулась. – Вы в больнице, все хорошо.

– Давно я тут? – хрипло спросил Иван.

– Две недели, – ответила она. – Но теперь уже точно все будет хорошо. Алтай передает вам привет. Спасителю от спасителя.

Глава 6

Квартира 36

Олег стоял посреди разоренной квартиры. Все черное. Ничего не осталось, от мебели – черные дровишки, все вокруг черно, и пол, и стены, и потолок, свисающий темными клочьями, летает пепел и ужасно пахнет гарью. Как будто он стоит внутри шашлычницы, Даже окна закоптились. Через них хорошо на затмение смотреть. Затмение – это когда средь бела дня, когда ничто не предвещало, становится темно. Совсем темно. И сейчас этого уже никто не боится, все знают, что скоро солнце вернется и все снова будет, как всегда.

А в его жизни это затмение, похоже, на всю оставшуюся жизнь. Светло больше не будет.

Славик был добрым и улыбчивым мальчиком. Мамино и папино солнышко. Любимец всех воспитателей и учителей. Его даже «Славой» никто не называл, только «Славик». Олег любил сидеть около его кроватки, когда тот спал и любоваться на своего сладкого мальчика. Любил гулять с ним по выходным и видеть, как улыбаются ему прохожие в парке. В автобусах Славик умудрялся завести разговор с любым соседом, причем через пять минут болтал уже не Славик, а собеседник. А его сын слушал, кивал, улыбался, качал головой, отпуская лишь короткие реплики. Психологи называют это «активным слушанием», долго этому учат, а Славик освоил его совершенно интуитивно.

Шаги в коридоре. Олег вздрогнул. Кто там? Наверное, надо было закрыть дверь, но какой смысл, что тут можно украсть, кроме угольков и золы. Незнакомая женщина в дверях.

– Я соседка, – стараясь быть и серьезной, и дружелюбной одновременно, сказала она. – Зашла спросить, не нужно ли чего, может быть, как-то помочь.

– А чем тут помочь, – хрипло ответил Олег, разведя руками. – Уже все. Все кончилось.

– Хотите чаю? – вдруг спросила она. Это было очень неожиданно. На самом деле больше всего Олегу хотелось лечь, уснуть и больше не проснуться. Никогда еще незнакомая женщина не предлагала ему чаю. И он, неожиданно сам для себя, кивнул и пошел за ней следом.

Чай пили со свежеиспеченым пирогом, и Олег в каком-то ужасе подумал, что домашний пирог он в последний раз ел, когда Славику было лет десять. Это был, наверное, какой-нибудь воскресный вечер, полный дел и забот, и вечером перед сном наконец все втроем уселись пить чай с Таниными пирогами. Она почти всегда пекла пироги по воскресеньям и тот, последний их пирог, как-то не сохранился в памяти. Никто же не знал, что он последний. Пирог и пирог, воскресенье и воскресенье, вместе и вместе, сколько еще будет этих пирогов, этих воскресений, этих вместе.

А потом была среда. И Таню сбила машина. И даже скорая успела, и приехать, и привезти. И уже в больнице от всей этой невыносимой боли остановилось сердце. Оно у нее всегда было слабовато, и это был повод для такого домашнего юмора и беспокойства одновременно – маму бережем, маму не волнуем, сынок, не беси маму своим бандитским прикидом, ты во двор или грабить банк?

А Олег и Славик, как всегда по средам, пошли встречать ее на остановку, и долго ждали с автобуса, не понимая, что могло случиться. И ведь ничего не екнуло, сердце не подсказало. Домой вернулись замерзшие и кинулись ставить чайник – и согреться, и Таню горячим встретить.

И из больницы наконец до них дозвонились, и сразу стало жарко. И темно. И страшно.

Олег совсем не помнил следующие пару лет. Наверное, он ел, спал, ходил на работу, общался с сыном. Ну как-то же жил. И сына растил. Наверное, они разговаривали, куда-то ходили, что-то делали. Никто им не помогал, справлялись сами. Как? Он не помнил.

Первое внятное воспоминание – звонок директора школы.

– Ваш сын на уроке потерял сознание, мы вызвали скорую, при нем нашли какие-то странные таблетки. Скорая увезла в больницу, сказали наркотическая кома. Я понимаю, вы ошарашены. Из больницы позвонят, наверное. Но надо ехать. Вам в тринадцатую, скорая сказала, там хорошая наркология.

Олег, оглушенный, стоял около телефона. Руки отяжелели и повисли. Ноги – как будто по гире к каждой. Надо собрать вещи в больницу, смену белья, зубную щетку, тапки, кружку…

Надо хотя бы сдвинуться с места. Только как.

Олег вздрогнул и вернулся в реальность.

Ароматный чай со смородиновым листом, яблочный пирог, малиновое варенье, уютная кухонька. Дом.

От Славиной кухни целым остался только самый дальний угол у окна. Ярко-желтая тумба и белый стенной шкаф. Кусочки прежней жизни.

– Спасибо вам большое за пирог и чай, – наконец сказал Олег и встал. – Мне стало легче.

– Возьмите кусок. Или сами вечером съедите, или Славе возьмите. Как он?

– Слава в больнице. 40% ожогов. Жить будет. Точнее, от ожогов не умрет.

Олег даже закрыл дверь на замок и пошел к себе домой. Один. Совсем один. После Таниной смерти прошло уже двадцать лет. Сначала он совсем не жил. А потом зажил на полную катушку, вытаскивая Славика из вот этого всего. И там было совсем не до женщин. И не до жизни. Контроль, дружелюбие, врачи, клиники, лагеря, реабилитация, психологи, контроль, дружелюбие, смена школы, панические поиски колледжа, чтоб там было строго, но мягко, дружелюбие, контроль.… Собственная жизнь кончилась совсем.

Двенадцатилетнего Славика можно было понять. И Олегу было в чем себя обвинять. Утонув в своем горе, он бросил сына одного, хотя его горе было ничуть не меньше, оставил его и без матери, и без отца. Куда было податься. Конечно, в тот мир, где рады таким несчастненьким. Дадут таблеточку и тебе на час или два станет не так невыносимо жить. Олегу бы в то время предложили такую таблеточку, он бы сразу купил оптовую партию.

А в тот вечер он сидел у дверей реанимации, и понимал, что не может ни молиться, ни надеяться, ни дышать толком. Просто ждать. Глядя в серую стену напротив. Узор, который образовывали трещины этой стены, потом вставал у него перед глазами каждый раз, когда он попадал в трудную ситуацию.

Дома на диване лежала внучкина кукла. Ксюшка оставила ее тут, когда они с Верой приходили в гости в последний раз две недели назад.

Молодец Вера. Она должна была бы ненавидеть его, Олега, породившего такое исчадие ада, сломавшее жизнь и ей, и ребенку. А она регулярно приводит дочку в гости, пьет с ним чай, разрешает водить внучку в парк и даже пару раз оставляла их вдвоем.

Славик при этом у нее заблокирован даже в телефоне. И где они живут, он не знает.

Как Олег радовался, когда сын привел Веру в дом. Как он хлопотал на кухне все утро, готовя хоть что-то, похожее на угощение. Как подпрыгнул чуть не до потолка, когда услышал мрачное «Вера ждет ребенка, поэтому никакой пышной свадьбы мы не планируем, распишемся тихо».

Вера, в отличие от Славы, была совершенно не в восторге от ситуации. Она мрачно смотрела и на Славу, и на Олега, и, кажется, на всю свою будущую жизнь. Спросить у нее, как так случилось, Олег, конечно же, не решался. Это было где-то совсем за гранью приличий. И малодушно радовался, что вот теперь они с Верой будут контролировать Славу вместе, что у того будет семья, как у настоящего взрослого ответственного человека, и все наконец пойдет хорошо. Он сможет выдохнуть. Заслужил же он за эти годы если не счастье, то хотя бы относительный покой.

Он взял ипотеку, купил им квартиру, пусть и не очень большую и не новую, но настоящую самостоятельную квартиру, чтоб не мучилась Вера с чужим мужиком в доме, чтоб вела собственный дом, строила свой уют, заставляла Славика быть хозяином.

Славик и правда стал хозяином. Увлекся домом, ухаживал за беременной Верой. Было видно, что безумной любви между ними нет и никогда и не было, но Олег радовался тому, что мальчик сразу взял на себя всю ответственность, не отказывался от ребенка и официального оформления отношений. А вдруг теперь все прошлое закончится и наступит прекрасное настоящее.

Вера с некоторой обреченностью занялась обустройством дома. Ярко-желтая кухня – ее фантазия, кусочек солнца в малорадостной жизни. Она любила проводить там время, даже когда не готовила. Остальное в доме было обычным, скучным, традиционным.

Родившаяся Ксюшка увлекла Славика в глубины отцовства – он ходил на работу, но все свое свободное время проводил с дочкой, гулял, ухаживал, кормил, варил ей кашки и перетирал пюрешки, читал ей, годовалой, книжки, водил в поликлинику на осмотры. Наверное, Вере завидовали ее замотанные материнством приятельницы. Олег старался не лезть в их жизнь. Они иногда приходили к нему в гости, то втроем, то вдвоем, и все разговоры Славы были только о дочери.

Олег даже начал выдыхать и думать, что все плохое в их жизни закончилось. Можно быть собой, можно ослабить контроль, можно выдохнуть – он смог, он справился. Они справились.

Ксюше было почти три года, когда на детской площадке она свалилась с горки. Перевесилась внезапно через перила и полетела вниз, ударилась спиной о валявшийся там игрушечный самосвал, головой о ступеньку горки… Славик стоял в метре от нее. Да, это была случайность, да, никто не виноват, да, это могло случился, даже если бы он держал ее за руку. Скорая, реанимация, истерики, месяц бесконечного кошмара… и Славик, который это все не перенес, вернувшись туда, откуда Олег так мучительно вытаскивал его долгие годы. Он не смог простить себе то, в чем его никто и не винил.

Вера боролась. Жалко было оставлять устроенный быт, свою желтую кухоньку, вчерашнего Славика, который дышал Ксюшей и готов был умереть за нее.

Но через полгода она сдалась. Молча собрала вещи, свои и дочкины, расплакалась на кухне и уехала. Сначала на родительскую дачу, потом сняла маленькую и убитую квартирку. Олег ходил, уговаривал вернуться в квартиру – она твоя и Ксюшина, его я заберу себе, живите, как люди. Звал к себе. Вера на все качала головой. Все решено. И все бессмысленно.

Славик очнулся через месяц после ее ухода. Стал искать. Не нашел. Вера запретила Олегу рассказывать, где она. Не умоляла, не упрашивала, просто сказала «если он узнает, где мы, мы сумеем уехать так, что вы нас тоже не найдете. Надеюсь, понятно?». Олегу было понятно.

Вопросов «неужели не жалко» он не задавал. Ему да, было жалко. Но он отец, а Вера – жертва обстоятельств. И Ксюше расти в этих качелях было не нужно. Она почти полностью оправилась от своих травм, осталась легкая хромота и частые головные боли. Вера – сама крайне малоэмоциональная – научила и дочь сохранять невозмутимость в любых ситуациях. Жили они дружно, Вера работала из дома, в садик дочь водить боялась, но гулять они ходили часто, и почти каждые выходные уезжали за город в короткие путешествия.

Славик пытался лечиться. Говорил, что легко бросит, если надо, и даже держался по несколько дней, и в такие дни орал на Олега, чтобы тот отвел его к Вере и Ксюше, без которой жить не мог. Олег проявлял твердость.

И вот в итоге – было ли это в припадке отчаяния или под влиянием очередной порции счастья он устроил поджог. Олегу позвонила соседка, та самая, что сегодня поила его чаем. Потушили быстро. Точнее, все сгорело настолько, что тушить было уже нечего.

Славик висел с балкона и кричал что-то о бессмысленности жизни. Пожарные и полиция, стоя внутри, уговаривали его вернутся в эту жизнь, к ним. Олег, подходя к дому, подумал, что вот если сейчас он бросится вниз – будет плохо, у него не будет больше сына, и вообще никого и ничего не будет в этой жизни, но этот многолетний кошмар закончится.

Он вздрогнул, запретил себе думать об этом и поспешил к подъезду. Соседи молча расступались. В квартиру его не пустили, а через полчаса на носилках вынесли оттуда обессиленного Славика, полуголого, в кровавых подтеках, с сожжеными волосами – такой маленький, такой несчастный. Олегу захотелось упасть на колени перед этими носилками, завыть в голос, начать звать Славика, Таню, все их счастливое время… Но он стоял, окаменевший и смотрел вслед людям, которые уносили его сына. Он убрал, как смог, воду, чтоб не затопило соседей, закрыл дверь на ключ, хотя смысла в этом было очень мало и ушел домой.

Вере звонить не стал. Что бы он ей сказал? Он навещал Славика в больнице, привозил нужное, молчал, сидя рядом. Славик тоже молчал. Бинты, мази, капельницы, волдыри, кровавые ямы на коже – и тихий, тихий его мальчик. Хотелось, конечно, начать ему выговаривать, как в детстве. Но смысла в этом не было ни тогда, ни сейчас. Если бы не работа, Олег бы плакал, наверное, как маленький мальчик, но на работе очень удачно случился цейтнот, и вечером сил на слезы не оставалось.

Вера позвонила на пятый день и спросила разрешение зайти.

– Мы с Ксюшей испекли пирог, – сказала она, – и хотим угостить деда.

– Приходите, конечно, – ответил Олег. Соскучился и по внучке, и по Вере, которую – тайком, про себя – называл дочкой. Дочкой, которой у них с Таней так и не было.

Вера с пирогом, Ксюшка с букетом полевых ромашек – много ли надо уставшему от горя человеку. Он ушел в ванную и минут пять ревел, как девчонка, с удивлением ощущая облегчение. Ксюша кинулась ему на шею:

– Деда, деда, что случилось?

– Все хорошо, внученька, идем есть пирог.

Если сильно напрячь фантазию, можно было подумать, что все как тогда, в Славином детстве – чай, пирог, семья за столом. Ксюша убежала к своей кукле, а Олег не выдержал, рассказал Вере все. А кому еще? Больше у него никого не было.

– Жить там нельзя, выгорело все. Когда его выпишут из больницы, заберу его себе. Буду присматривать. А там, в квартире, будем делать ремонт. Непонятно, чьими силами и на какие деньги, но подумаем об этом потом.

– Можно я сегодня к нему схожу? – вдруг спросила Вера. – Посидите с Ксюшей?

От неожиданности Олег опрокинул чашку себе на колени.

– Конечно, дочка, – сказал он хрипло. – Сходи.

Глава 7

Квартира 15

Одиночество бесит и давит. Одиночество душит. Одиночество. Никого вокруг, только стены. Они тоже давят. Мироздание придумало фриланс и онлайн как способ не выходить из дома. Все, в том числе и Артем, были очень рады – можно зарабатывать, не выходя из дома, что может быть лучше.

А еще онлайн избавил его от противных коллег, от необходимости с ними общаться, здороваться, принимать участие в вечеринках. Целый год Артем ликовал. Каждое утро начиналось с восторга – не нужно одеваться, толкаться в транспорте, обязательно завтракать именно утром, перед работой, не нужно здороваться направо и налево, проходя по коридорам. Даже в туалет можно ходить в свой собственный, уютный, с карандашиком и кроссвордами на полочке.

Через год ему стало не хватать общения. Через полтора одиночество из подарка стало проклятием.

И как-то вдруг, резко, захотелось семью. Чтоб утренние сборы в школу, садик и на работу, чтоб молочная каша убежала, потому что папа заплетал косы дочке, чтоб мама долго красилась перед зеркалом и сын стоял рядом, открыв рот, чтоб вечером велосипеды и поспешный ужин, потому что стишок забыли выучить, а завтра спросят, и чтоб клеить поделку из в панике набранных шишек…

Так жили его соседи. его коллеги, и когда он смотрел на эту их мышиную возню, всегда радовался, что это не его история. Он – свободный дикий волк, а не вот это все.

Видимо, вырос. Только вырос как-то зря, потому что никакой семьи не предвиделось. Ну не в транспорте же знакомиться, тем более что в транспорте он давно не ездил. Сначала он ввязался в несколько поездок выходного дня – и поездить, и сменить картинку, и познакомиться с людьми. Люди, однако, ожидаемо раздражали, знакомиться с матримониальной точки зрения было не с кем – были или семьи с детьми, или подружки стайками или парочки, занятые друг другом.

На семьи, впрочем, он продолжал смотреть с завистью. Даже если дети не слушались, а родители не были добрыми и понимающими – все равно им было хорошо вместе. Он представлял, как они придут домой в воскресенье, начнут собираться на завтра, как вон тот мальчик кинется скорее к своим машинкам, которые не видел два дня, а девочка начнет перебирать платьишки, а женщина поставит на стол конфетницу и позовет мужа попить чаю в тишине… нет, ему не нравилась чья-то жена, и он никогда не представлял хоть одну из них своей. И детей он не особо любил, прямо скажем. Но как-то была в голове уверенность, что своих он полюбит. И в огонь, и в воду за них пойдет. Как и за жену. Только нет их, ни жены, ни семьи, ни детей. Один.

Потихоньку зависть к этим людям настолько задушила его, что от шестой поездки Артем отказался.

На сайт знакомств он пришел уверенный, что его счастье где-то тут. Это другим мужикам «от женщин надо только одно, и желательно бесплатно», поэтому на их фоне он был готов выгодно выделяться, ведь ему нужна жена, семья, домашний очаг.

Разочарование было еще серьезнее, чем от поездок. Артем даже начал разглядывать себя в зеркало – вроде не урод, обычный молодой человек, достаточно подтянутый и даже немного приятный. И собеседник он уж не совсем никакой, может говорить на разные темы, и в кафе приглашал и уж конечно не позволял им за себя платить. Но – все это не цепляло, ни в одной из девушек он не видел той самой, которая будет краситься у зеркала и учить стишок с их сыном.

Кажется, он нравился девушкам. По крайней мере, они вели себя так, чтобы понравиться ему. Прически, макияж, томный взгляд, грудной голос… Не оно. Артем сам ругал себя вечерами, когда, проводив даму домой, возвращался к себе. Сравнивал себя с Татьяной Лариной – «ты как вошел, я вмиг узнала, вся обомлела, запылала…», объяснял себе же, что идеалов не бывает, и надо брать, что есть. Тем более, что это «что есть» прям само шло в руки. Попробовать, начать, а там – стерпится-слюбится. Дурацкий характер. Терпеть он был не готов. Татьяна Ларина, что тут скажешь.

Закончилось все внезапно. Одну даму, которая сначала показалась ему адекватной и даже интересной, он пригласил в двухдневную поездку выходного дня. Выбрал самый интересный тур. Заранее оговорил, что им нужны отдельные номера на ночь. Никаких скороспелых сближений он не планировал, он искал семью, а не вот это все.

И вот, накануне поездки, когда он стоял в магазине и покупал «вкусняшки в дорогу», выбирая то, что должны, по его мнению, любить девушки, она начала ему писать. О том, что она стесняется вот так, с молодым человеком в незнакомое место. О том, что она вообще-то не такая, как он мог о ней подумать. И так далее, и последней каплей стало «я вас боюсь».

Он не просто разозлился. Он прям-таки взбесился. Записал голосовое сообщение в духе «непонятно, чем я вас так напугал и зачем меня бояться» и отправил. Впереди него в очереди в кассу стояла какая-то дама преклонных лет, она посмотрела на красного от гнева Артема и сказала мягко:

– Да она кокетничает с вами, молодой человек. Ну вот такие девочки, им надо поломаться.

Артем вспыхнул. Заблокировал контакт, удалил свой профиль с сайта знакомств, ополовинил корзину с покупками в поездку. Поблагодарил ли он даму, он не запомнил. Помнил только вот эту свою ослепляющую ярость.

Уже дома, налив себе чаю, он пришел в себя, и подумал, что зря он так вспылил. Но было поздно. И менять он ничего не стал.

Утром собрался и пошел на площадь, решив все-таки поехать на экскурсию, хоть и в одиночестве. Думал, будет раздражаться и скучать, но внезапно стал, наоборот, получать удовольствие от всего происходящего, от видов, от долгой ходьбы, от голоса инструктора, от вкусного обеда в местной столовой. И даже спать одному в чужой гостинице оказалось так хорошо и спокойно. По даме он не тосковал ни минуты, наоборот, его накрывало осознанием, что она бы тут скорее раздражала, чем радовала.

Вообще Артем поймал себя на том, что и одному быть неплохо. Не нужно подстраиваться, не нужно думать о других. Сам. Все сам. Думать «сам» оказалось приятнее, чем «один».

Внезапно с удаленки всех снова начали собирать в офис. И два дня в неделю Артем дисциплинированно ходил на работу. Общался там с коллегами и даже пил с ними чай в перерыве. Сначала заставлял себя, потом привык. После работы, запретив себе пользоваться доставкой, заходил в магазин, в выходные таскался в торговый центр, устраивал себе шоппинг, кино и чашку кофе в разных кофейнях. Даже записался в спортзал и ходил туда, как на работу – надо. И тоже привык. И даже запомнил несколько «мальчиков» разного возраста и здоровался с ними при встрече. с той же степенью необходимости, как ходил на работу. Вел, так сказать, активную жизнь. Наверное, где-то в мечтах было встретить Ее. Но он даже себе в этом не признавался. Просто жил. И даже полюбил вот это все. Стерпится-слюбится, как он и думал.

Дождь зарядил с самого утра и, судя по небу, останавливаться не собирался. Артем взял с собой зонт и нашел свои старые, дурацкие, но непромокаемые ботинки. Настроения не было никакого, а день предстоял долгий. Но Артем уже научился искать во всем «а в Африке дети голодают» и бодро шагал по глубоким лужам среди хмурых прохожих. Только гармошки и не хватало, а так – вылитый крокодил Гена. Он представил себя с гармошкой в руках, сидящим где-то тут, на мокрой лавочке, и расплылся в улыбке. На работе, среди сырых и раздраженных людей он так вообще почувствовал себя этаким жизнерадостным пирожочком и заварил на всех свежего чая с травками.

-Ну как будто нам по пять лет, мы на даче, бабушка загнала нас с улицы, где мы бесновались под дождем, и сейчас вот, чтоб согреть и не дать заболеть, напоит нас чаем с душицей, чабрецом и баранками, – сказал он, разливая чай по чашкам. На него уставились все. Такое длинное предложение не по делу Артем не говорил никогда. Не говоря уж о заваривании чая. Его, волка-одиночку, вообще старались больше избегать, потому что не понимали, как с ним общаться. И вдруг – чай, душица, разговоры…

Домой он шел почти счастливым. Правда, проливной дождь решил его проводить, но ноги были сухие, над головой зонт, а уж мокрые брюки можно и потерпеть.

Впереди него шла… женщина? девушка? Возраст понять было невозможно. Ее одежда промокла насквозь, с прилипших волос капли стекали по лицу и шее, она дрожала от холода, и видно было, что силы у нее на исходе. Она чем-то напоминала помоечного котенка, которого хочется спасти, согреть, утащить домой, напоить теплым молоком… Артем подошел сзади, укрыл ее своим зонтом. Она испуганно уставилась на него.

– Вам плохо, – сказал Артем просто, как будто это была его обычная рутина, спасать нелепых женщин на улицах. – Давайте я провожу вас домой.

– Это далеко, – стуча зубами, ответила женщина. – У меня украли кошелек… и телефон. А я живу почти за городом, и даже в маршрутку не могу сесть. Спасибо, я дойду так.

– Мне кажется, вы уже не дойдете, – сказал Артем. – Вы на улице с самого утра?

Она кивнула. Она и правда боялась не дойти. Но не дойти было нельзя, дома ждал сын, да и мама, наверное, уже сходит с ума от того, что ее нет и телефон недоступен.

– Прозвучит ужасно, – и Артем отодвинул ее на край тротуара, чтобы не мешать раздраженным прохожим. – Но позвольте мне это все-таки предложить. Я живу недалеко. Мы сейчас пойдем ко мне домой, вы высушите свою одежду, волосы. Я напою вас горячим чаем. Еды дома, кажется, нет, но сварить макароны – десять минут. Позвоните домой, если вас там ждут. И дальше по обстоятельствам. Вызовем такси, это самое логичное. Я не насильник и не маньяк, я не ловлю женщин на улице и не затаскиваю их в дом с целью надругаться. Но я не могу бросить вас вот тут шагать по лужам. Я не смогу есть и спать, зная, что бросил человека в беде. Себя не жалеете – меня пожалейте. Вас такую и в такси не посадят. Как вас зовут?

– Зоя.

– Ну вот, а меня Артем. Пойдем ко мне?

И тут она заплакала. И стала совсем некрасивой, даже почти уродливой. И у Артема, конечно же, не было с собой платка. Он просто сунул ее руку себе в подмышку и вот так, под ручку, практически дотащил ее, рыдающую, до дома.

Дома было тепло. И сухо. И пахло почему-то лимоном. Наверное, забыл на столе.

Артем нашел фен (покупал когда-то для своих поделок), полотенце, достал из пакета свой (а свой ли? Кто-то подарил лет пять назад, и он и не распаковал его за это время) махровый халат и шерстяные носки.

– Я на кухню и закрою дверь, чтобы вас не смущать. Можете принять горячий душ, вот вам новый халат, тут я поставлю утюг, чтобы вы могли высушить одежду. Я пока согрею чайник.

Она наконец перестала плакать, прошептала «спасибо» и убежала в ванную.

Он решил сварить кашу. В его мире каша согревала лучше, чем макароны. В хлебнице нашел высохший хлеб, сделал тосты. Заварил чай. Вышел в коридор, прошел в большую комнату. Зоя стояла к нему спиной, халат, носки, длинные каштановые вьющиеся волосы до талии. Стояла и гладила утюгом свое промокшее платье, которое шипело и парило вокруг. Он замер. И уронил ложку, которую держал в руках. И вообще забыл, как дышать. Перед ним стояла она. Та самая, которая в его мечтах красилась около зеркала, пока сынишка стоял, уставившись на свою красивую маму.

Зоя обернулась на звук, поправила длинные пушистые волосы, улыбнулась ему:

– Спасибо вам большое. Я не знаю, как вас благодарить, вы меня просто спасли.

Артем так и стоял, открыв рот. Он тоже не знал. В том числе и как жить дальше. Жестом пригласил в кухню, к накрытому столу с кашей и тостами.

– Ой, да что вы, – смутилась Зоя. – Не нужно было.

«Да скажешь ли ты наконец хоть что-нибудь», – рассердился на себя Артем, вдохнул поглубже и сказал:

– Надо перекусить, а то заболеете, – ого, я еще могу так говорить. – Садитесь.

Зоя аккуратно опустилась на край стула.

– Можно у вас попросить телефон? Мне нужно позвонить маме, она там, наверное, с ума сошла уже от ужаса.

Артем достал телефон и деликатно вышел за дверь, чтоб не мешать. В висках стучало так, что это точно должно быть слышно всем вокруг, особенно Зое.

Он хотел подслушать, о чем и с кем Зоя будет говорить, но он ничего не слышал, кровь в висках перекрывала внешние шумы.

Она вышла к нему, и он снова чуть не потерял сознание. Вот смешно будет рухнуть сейчас в обморок и поставить ее еще в более неудобное положение.

Они ели кашу. Артем едва смог проглотить даже одну ложку, горло было сведено судорогой. «Она сейчас доест и уедет, – сказал он себе. – А ты останешься. Если ты не сможешь сказать все ей, то позвонить по тому номеру, который остался у тебя в телефоне, ты точно не сможешь. Скажи. Спроси. Татьяна Ларина и та…».

Артем зажмурился на секунду. И, как будто прыгая в ледяную воду, спросил:

– А вы замужем, Зоя? – и тут же, борясь с паникой, схватился за кружку и отхлебнул чаю. Слишком много чая в этот день.

– Нет, уже не замужем, – мгновенно покраснев до корней волос, ответила Зоя. – Живем вдвоем с сыном, ему два года.

– Сын? – прохрипел Артем. – Значит, дело за дочкой.

Сказал – и внутренне спрятался, поняв, что ляпнул это вслух.

Их взгляды встретились. И, наверное, целую минуту они смотрели друг на друга, знакомились и привыкали. И пили чай. И молчали.

И на такси домой они поехали вместе. Артем – знакомиться. Еще ничего не было сказано, но уже все было решено.

Глава 8

Квартира 27

О том, что у Кати ребёнок, Егор узнал на третьем свидании. Узнал – и пропал на месяц. Детей он не хотел даже своих, что уж говорить про чужих. Дети – это ответственность, это заботы, это капризы, это "твоё сердце живет вне твоего тела". Зачем? Сейчас он может жить свободно, самостоятельно регулировать свой режим, свой бюджет, наконец. Купить себе дорогую приблуду сразу после зарплаты и потом две недели входить в ритм, питаясь макаронами с томатной пастой. С ребенком это не пройдет. Да и вообще, в его слегка бестолковой жизни и идеально обустроенной квартире для детей просто не было места.

Они сидели в кафе, и Егор спросил, когда они увидятся снова. Может быть, вот в субботу?

В субботу нет, – ответила Катя, размешивая сахар в кофе. – У сына день рождения, ему семь, у нас с ним большой план на этот день. Да и в воскресенье тоже.

Егор так изменился в лице, что Катя испугалась, посмотрела, что там, у неё за спиной, не привидение ли.

Потом поняла. Положила ложечку, взглянула на Егора.

Я не строю никаких матримониальных планов, – сказала она спокойно. – И вешать на тебя мелкого не собиралась уж точно. Мне с тобой интересно. Ты вообще такой, классный, я и не думала, что бывают такие. Но ребенок всегда был и будет на первом месте. И я пойму, если тебе это не понравится.

Егор залился краской. Допивали кофе они молча, а когда уже садились в машину, он вдруг попросил подождать немного, сорвался с места и куда-то убежал.

Это для Кати куда-то. Сам он понесся во вполне конкретное место, в большой детский магазин тут же, в ТЦ. Схватил, не рассматривая цены, огромную коробку с конструктором (привет, макароны с томатом) и вручил Кате.

Зачем? – оторопела она.

Внезапный порыв, – улыбнулся Егор. – Он тебя ни к чему не обязывает, даже не думай.

Егор довёз Катю до дома и сказал, глядя в сторону:

– Я думаю, у нас могло бы быть все серьёзно. Мне давно никто не нравился так, как ты, правда. Но становится папой, а тем более отчимом, я не готов, у самого ещё пацанство в голове. Прости, Катя.

– Зато честно, – ответила Катя и даже улыбнулась, заперев близкие слезы на три замка. – Спасибо, Егор, прощай.

Она вышла, не взяв коробку, но Егор выскочил следом, сказал что-то типа "Это другое, умоляю, возьми, да и не тебе это", сел обратно в машину и рванул с места.

Катя сказала себе "ночью поплачешь" и поспешила домой. Ваня конструктору обрадовался и немного не поверил. Весь вечер они с Катей возились, собирая замок и его окрестности, и даже забыли про вечернюю чайную церемонию – лет с четырёх они каждый вечер, перед сном, уже в пижамах, пили чай за маленьким столиком в детской, на соседние стулья сажали большие игрушки, то медведя с белкой, а то и самосвал с трансформером. В этот день всё пошло не так, и когда посмотрели на часы, чай уже решили не пить.

И плакать Катя передумала. Ну да, не позвонил больше, но что ж теперь, значит, это не Он. Да и молодец Егор, не стал притворяться, а всё чётко объяснил. Лучше сейчас, чем через год.

Егор не писал, она тоже. Вроде как вот он, на расстоянии вытянутой руки, был онлайн 10 минут назад. А как он теперь далеко. Первый парень, который показался ей достойным.

Был август, и это тоже спасало от слез и отчаяния – через месяц Ване в школу, а у них ничего не готово. Покупки, примерки, перестановки мебели, всякие там режимы дня, последнее дыхание лета… некогда. Потом потоскую, долгими, так сказать, зимними вечерами.

А Егор месяц сходил с ума. Катя ему снилась, всё время какая-то деловитая, убегающая, далёкая. Катя виделась ему наяву – в каждой малопохожей девушке видел её лёгкие движения, пушистые волосы, разворот плеч.

Ребёнок, каким бы он там ни был, уже перестал казаться обузой, и вообще, почему "не готов стать отцом", он и не будет отцом, у мальчика есть отец… наверное. И есть мать. А он ему будет просто Егором.

Если, конечно, Катя уже не нашла себе другого. А как ему тогда жить? Без Кати и этого неизвестного мальчишки? Интересно, обрадовался ли он конструктору?

Писать он забоялся. Вдруг не ответит. Или ответит не так, как он ждёт. Лучше уж так, лицо к лицу, и всё будет ясно.

Первого сентября, прикинув расписание линеек в соседних школах, Егор к 11 утра приехал к Катиному подъезду с букетом ромашек. Настроился на долгое ожидание, но Катя и мальчик появились уже через полчаса. Егор выскочил навстречу – и замер. Минута тишины. Его глаза и её глаза. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Ка-тя.

Я дурак, – сказал он наконец. – Самый глупый на свете дурак. Прости.

Катя смотрела на него своими серыми глазами, пока в них не показались слезинки. Потом ("вечером поплачешь") сказала, проглотив комок:

– Пойдём пить чай с тортом. Иван у нас сегодня первоклассник! И мы потом собирались в парк.

Возьмите меня, – попросил Егор у Вани. – Я – Егор, будем знакомы. Мне очень хочется дружить с тобой и твоей мамой. Можно мне с вами?

Ну…, – ответил Ваня серьёзно. – Если и правда очень хочется, то пойдём с нами. После чая.

Ну и как-то всё потихоньку сладилось. Ваня не докучал, спокойно отпускал маму гулять без него, пару раз Егор сам звал его с ними – кататься на лошадях и на экскурсию в дендропарк. Катя старалась уменьшить "количество" Егора в Ваниной жизни, боялась, что тот привяжется, а потом будет тосковать. В длительные отношения она верить не хотела.

Но Егор уже знал – от Вани – что живут они тут совсем одни, у мамы есть подружки, с работы, её родители живут в другом городе, а папу своего он никогда не видел, и говорить про него Катя отказывается.

До нового года оставалась неделя. Егор уговаривал Катю выехать на праздники хоть на пару дней, втроём, туда, где лыжи, коньки, снег, солнце. Катя стеснялась. По десятку причин.

Стрелки часов медленно двигались к полудню, Егор тонул в рабочих процессах, перед праздниками навалилось, как вдруг зазвонил телефон. Катя. Странно. Они не звонили друг другу почти никогда, да и списывались, если не встречались, только вечером.

-Катюш, мне некогда…

-Это не Катя, – сказал незнакомый мужской голос. – Я врач скорой. Мы везём её с аварии в тринадцатую больницу. Она без сознания. Пока была в себе, кричала "Ваня, Ваня, Егору скажите, Ваня". Я нашёл ваш номер, вот звоню.

Егор почувствовал, как ослабли ноги и похолодели руки.

-Алло, Егор, вы слышите?

-Да, я всё понял, – голосом говорящего светофора произнёс Егор и повесил трубку.

Хотелось кричать и плакать, разбить что-нибудь кулаком, завыть, на худой конец. Но внутренний голос заговорил Катиными словами "потом поплачешь, сейчас некогда".

И истерика выключилась. Даже "а если она…" куда-то делось. Где-то внутри включился режим этого самого говорящего светофора. Есть программа, будем действовать по программе, а там разберёмся.

Сначала нужно забрать Ваню со школы. Что-то наврать ему про мать. Отвести его домой, собрать её вещи и поехать в больницу. Врач умница, в трёх словах рассказал всё самое главное.

С работы отпустили на два часа. Он успеет, он справится.

Ваня очень удивился Егору.

– А мама? – спросил он сразу же.

– Мама немного приболела, ее положили в больницу, но она позвонила мне. И мы с тобой, кажется, какое-то время поживем вместе. Как думаешь, получится?

Ваня не заплакал, не закричал, как боялся Егор. Он только сжался, стал меньше ростом.

– Я еще никогда не спал без мамы, – сказал он серьезно. – Я не знаю, получится или нет. Но надо же постараться, правильно?

Дома в холодильнике Егор нашел суп, погрел, накормил мальчика, потом они пошли собирать вещи для Кати. Было немного жутковато возиться в Катиных вещах, как в своих собственных.

Но «надо же постараться, правильно?»

Ваня без возражений остался дома, когда Егор поехал отвозить вещи. В реанимацию его не пустили, попросили привезти памперсы.

Его великолепная Катя – в памперсах. Боже, да лишь бы выкарабкалась, он сам будет менять ей эти самые памперсы столько, сколько нужно.

Это был самый тихий вечер в его жизни. И в Ваниной, кажется, тоже. Хорошо, что до каникул оставалась пара дней, и можно было не возиться с уроками и прочим. Они сидели в тишине кухни, пили чай и говорили друг другу «все будет хорошо».

– А вот если я не пойду на утренник? – спросил Ваня, когда Егор пришел укрыть его одеялом. – Мне очень странно идти и радоваться, когда маме плохо.

– Вот знаешь, – задумчиво ответил Егор. – С одной стороны ты прав. С другой – маме не станет хуже от того, что ты немного порадуешься. А ты, может, немного отвлечешься. Когда у тебя утренник?

– Завтра. Ну вот представь, что я, как ни в чем не бывало, надену костюм зайчика и пойду прыгать у елки?

– Давай так. Мы с тобой придем в школу. Заберем подарок. За него все равно мама заплатила. Заглянем в зал, где елка. И дальше ты решишь. Но если ты уходишь, то пойдем ко мне на работу.

Ваня согласно кивнул и заснул.

А Егор стал думать, куда же пойти на новый год. Сначала представил, как он позвонит маме и расскажет ей, что придет к ней в гости с сыном.

И как громко и какие слова будет кричать, тоже представил.

Семьи с детьми… он их всегда избегал, встречался с женатыми друзьями на нейтральной территории, а детей он всегда не очень любил. Противные они, дети. А вот Ваня – он какой-то свой, родной мальчик.

На утренник Ваня в итоге не остался. И Егор повел его себе на работу. Там все сделали вид, что не удивились. Потом – к себе домой, за своими вещами. Потом они поели в кафе и пошли домой.

– А как вы с мамой обычно встречаете новый год?

– Мы обычно набираем большой термос сладкого чая, накладываем в мои карманы конфет, а в ее – мандаринов и идем гулять. Елка тут недалеко, и людей много, и вообще интересно.

– - Слушай, это же отличная идея. Так и сделаем, наверное.

– А ты будешь встречать новый год со мной? Зачем ты вообще со мной возишься, Егор? Я же для тебя никто.

– Ты для меня Ваня. Хороший мой приятель. И сын женщины, которую я люблю.

Сказал – и замер. Кате он такого еще не говорил. Он и себе такого не говорил, собственно.

Зазвонил телефон. Катю перевели из операции в палату и к ней можно прийти.

Ваня кинулся Егору на шею и громко и облегченно заревел.

Глава 9

Квартира 29

Илья даже не понял, от чего он проснулся – то ли потому, что замерз, то ли от того, что затекли и руки, и ноги, да настолько, что пошевелиться не было никакой возможности. С большим трудом он выбрался из кабины на подмерзшую за ночь землю. И схватился за колесо рукой, потому что ноги свело судорогой. Потом он долго скакал по дорожке, пытаясь и согреться, и размять затекшие суставы, и просто проснуться по-настоящему.

Сейчас он сделает свою волшебную зарядку, которой его когда-то научил один старый дальнобойщик, дождется хотя бы восьми утра и поедет искать какую-нибудь кофейню, чтобы выпить горячего перед долгой дорогой. И взять в термос. И умыться в туалете. И вообще – сесть нормально, как человек, вытянув ноги.

Когда то в прошлой жизни, сразу после развода, такая работа казалась настоящим спасением от всех бед. Он поселился в общежитии, где кроме него в комнате было еще трое. У него там была своя кровать, тумбочка и полка в шкафу. А, и чашка с тарелкой, воспоминание о семейной жизни. Остальное все общее. Ничье. Он туда и приходил, собственно, чтоб, приняв душ в общей душевой, лечь в свою (которая, собственно, тоже не его, а общественная) кровать и заснуть крепким сном. Соседей по комнате он – с таким-то режимом – с трудом узнавал даже внутри комнаты, а уж, встретив на улице или в магазине, не узнал бы вовсе.

Зато его машина, на которой он начал работать, стала его настоящим домом. Там хозяином был он и только он, и там и была его жизнь. Он расставил и разложил там все, как удобно ему, даже купил щеточку стряхивать крошки и бутербродницу, чтоб не валялось все где попало. И, закрывая дверь кабины и заводя мотор, он просто захлебывался от удовольствия – один. Сам себе хозяин. Независимый. Самостоятельный. Никакого внешнего мира, только он и дорога. Любые люди – случайно встреченные, которым ты ничего не должен и которые тебе ничего не должны. И не надо ни с кем ни о чем договариваться. Именно поэтому они и развелись когда-то, что не умели договариваться, ни он, ни она. Ни договариваться, ни терпеть, ни уступать. Фургончик свой он назвал Яшей и, можно сказать, с ним подружился.

И вот, спустя несколько лет вот такой кочевой жизни он начал ее ненавидеть.

Выезжая вчера со склада с товаром, Илья точно уже решил, что обязательно поужинает где-нибудь в хорошем кафе, снимет хорошую квартиру, где все будет, как могло бы быть дома. Чтоб полежать в ванной, чтоб мягкая кровать, толстое одеяло, чтоб встать утром, а там – кухня, чайник, кружевные занавески, солнечный свет в окна, газовая плита с синим огоньком…

Это был такой роскошный план, даже настроение поднялось. Но тут на дороге случилась большая авария. И Илья встал в пробку на несколько часов. Потом в еще одну… И вместо запланированных семи часов (весь вечер впереди, я успею полностью насладиться жизнью) он въехал в город в половине третьего. Голодный, засыпающий, злой – было не до кафе, не до квартиры, только бы заглушить мотор и уснуть, завернувшись во что попало…

Он припарковался на окраине, около лесочка. Завернулся в теплое колючее одеяло и провалился в сон, даже не сняв ботинок.

А потом наступило утро. И принесло замерзшие ноги, ненависть к миру и желание уже даже не солнечной кухни, а просто горячего душистого чаю. И свежие носки.

После разминки он перешел к растяжке, задирая ноги на ближайшее дерево. Чтобы снизить градус отвращения к действительности, он начал представлять себе свое – придуманное, далекое от реальности – будущее. Чтоб воскресный завтрак, дурацкий фильм по телевизору, звонки с вопросом «ты где» хоть от кого-нибудь, кому не все равно, где он. И смешная черная собака, с которой он будет гулять. Опустив ногу, он повернулся на минуту и замер – перед ним стояла та самая собака, с которой он только что мысленно выходил на прогулку.

Даже в глазах потемнело, и Илья схватился за дерево. Было бы обидно сойти с ума вот тут, в холодном лесу неизвестного города, голодным и несчастным. Хотя, с другой стороны, может быть, лучше сейчас, чем потом.

– Клякса, не лезь к дяде, – услышал он женский голос и понял, что собака вполне реальная. Стало легче, он повернулся на голос. Перед ним стояла женщина лет шестидесяти, в старой куртке и громоздких ботинках.

– Простите его, пожалуйста, – сказала она, неловко улыбнувшись. – Она чересчур дружелюбная и лезет ко всем хорошим людям обниматься. Никак не можем отучить.

Она осмотрела Илью с ног до головы. Перевела глаза на машину, стоящую неподалеку и все поняла.

– Всю ночь в дороге? – спросила она.

– Ну не всю, – ответил Илья, поднимая ногу повыше. – Внезапные пробки и все пошло не по плану, приехал около трех только. Вот, замерз. Сейчас согреюсь и поеду дальше.

Женщина посмотрела на него очень задумчиво.

– Меня зовут Анжелика Степановна. А вас как?

– Илья.

– Пойдемте, Илья, к нам, пить чай. Каша уже сварилась, наверное.

– Да нет, спасибо, скоро откроют кафе, я поем там.

– Вы замерзли. Вам плохо, это прям написано у вас на лице. Ничего не случится, если вы позавтракаете с нами, а потом поедете дальше. Боитесь нас объесть? Каши у нас много, а буженина по-царски в меню сегодня не входит. Пойдемте.

– Ну как я пойду к незнакомым людям, что вы говорите?

– Не хотите идти к незнакомым людям, идите к знакомой собаке. Судя по Кляксе, она вам прям лучший друг.

Ломаться было уже совсем неудобно. И он пошел следом за Анжеликой Степановной и Кляксой.

Двухкомнатная квартира с маленькой кухней, из которой вышел немолодой мужчина, очевидно, муж.

– Знакомься, Сережа, это Илья. Он совершенно замерз на улице, ночевал в своей машине, а Клякса узнала в нем старого друга, и мы не могли не зазвать его на завтрак.

– Тогда давайте добавим к каше яичницу, – деловито сказал Сережа и ушел обратно в кухню с таким видом, как будто его жена каждый день приводила домой каких-то людей.

Анжелика Степановна дала Илье большое полотенце:

– Если у вас есть свободный час, мы можем даже успеть освежить ваши вещи в сушилке, наденете потом горячие и сухие. Я пока дам вам наш дежурный халат.

Через десять минут согревшийся Илья сидел за столом рядом с двумя взрослыми людьми и ел кашу с яичницей, запивая горячим сладким чаем. Когда-то, очень давно, он завтракал так с родителями. Когда это было? Лет в восемь, наверное, каким-то теплым воскресным днем. Еще до их развода, до смерти мамы, до отъезда отца…

– А где ваши родители, Илюша? – спросила Анжелика Степановна мягко. – Извините, если лезу не в свое дело.

– Ну будем считать, что их больше нет рядом, – неопределенно ответил Илья. – Но вот так, с семьей, я не завтракал больше половины своей жизни, пожалуй. Спасибо вам, Анжелика Степановна. Я бы заплакал, но сил нет совсем.

– Мы тоже одни, – сказал Сергей Витальевич. – Сын уехал, теперь только по видеосвязи, а так хочется его обнять, погладить по плечу, поболтать о чем-то необязательном…

– Вот и встретились два одиночества, – пошутил Илья.

– Ну нам все таки проще, нас двое. Мы даже ссориться перестали, не то, что в молодости, надышаться друг другом не можем, а вы, Илюша, совсем один…

Его уложили на диван и велели час поспать, во что бы то ни стало.

Илья, который впервые за сутки поел горячую еду, согрел ноги и выпил настоящего чая с травами, даже не особо сопротивлялся, послушно вытянулся на диване, дал себя укрыть – и провалился в блаженный сон.

Через три часа он уже ехал дальше в своем любимом Яше. С пакетом еды на соседнем сиденье.

Его не просто проводили до машины, с него взяли обещание обязательно ночевать у них каждый раз, когда он проезжает их город, хоть днем, хоть ночью, диван будет вас ждать, Илюша.

Это был октябрь, и до конца декабря Илья ночевал у них целых три раза.

А 31 декабря, нагрузив сетки разной снедью, отправился к ним – за 400км – встречать новый год.

И, кажется, это был самый теплый и самый семейный праздник за последние лет двадцать.

Глава 10

Квартира 53

Ромка сидел на подоконнике и смотрел в ночь. Там, за окном, было зимнее волшебство – снег крупными хлопьями, медленно кружась, падал на землю, среди туч пробивалась огромная луна – так могла бы начаться сказка.

Но сказка не начиналась. Были какие-то суровые и скучные будни, от которых хотелось выть.

У всех одноклассников дома уже елки, снежинки на окнах, огоньки и гирлянды, ожидание подарков, угощений, а у Ромы дома тишина и пустота.

В школе первоклассники украшают класс. Сами клеят бусы, вырезают человечков, вчера Маша принесла с собой большую коробку с пряничными колокольчиками – хватило всем по два, и все начали их есть. Рома один пряничек сразу убрал в портфель, завернув в тетрадный листок – дедушке. Пусть хотя бы понюхает Новый год.

От второго откусил маленький кусочек и долго гонял его во рту, не решаясь проглотить. Пряник имел вкус радости и праздника. Разве ж можно съесть праздник?

Дедушка прянику обрадовался. И Роме обрадовался тоже.

– Большой совсем ты у меня вырос, – сказал он.

Дед ходил с палочкой, передвигался с большим трудом, и в доме вечно пахло лекарствами. Рома панически боялся, что с дедом что-то случится, и его, Рому, отправят в детский дом. А с другой стороны, было понятно, что рано или поздно это произойдет. Дед был молодец. Рома с четырех лет умел и читать, и мыть посуду, и готовить простые блюда, а в семь лет, идя из школы, заходил за хлебом и молоком. Пол мыл тоже он, дед не мог нагнуться. Вечерами они сидели на кровати и читали друг другу по очереди, вот и все развлечение.

Раз в месяц в дверь звонила Доставка. И привозила целые коробки продуктов и всякой всячины. Их хватало до следующего раза. Они никогда не голодали. Откуда была доставка, дед не говорил. Где его родители – тем более.

Но обо всем другом они с дедом разговаривали подолгу, вечерами нечего было делать, кроме как разговаривать и читать. За эти годы Ромка привык ко всему. И к тому, что ныть и жаловаться бесполезно, и к тому, что надеяться в этой жизни можно только на себя, и к собственной самостоятельности и независимости. Лишь иногда он вспоминал о том, что он еще маленький. И мечтал о сказке. Хоть на чуть-чуть.

Дед сказки не любил, и читали они по вечерам обычно не сказки.

Дед Мороз на школьной елке, конечно же был. Но он был такой ненастоящий, что верить было в него просто невозможно. Ненастоящей была и сама елка в холодном спортивном зале школы с его огромными зарешеченными окнами, яркими лампами и шведскими стенками вдоль безрадостно зеленых стен.

Домой Ромка не столько шел, сколько плелся, тащил в руках пакет, в котором был подарок (дед не сдавал, но другие родители решили «скинуться сироте»), слепленная совместно с дедом маска волка из папье-маше и огромные серые варежки, которые должны были играть роль волчьих лап. Пакет порвался еще утром, но в общей суете Ромка этого не заметил, а сейчас шагал по хрустящему снегу, прижимая к себе этот пакет, и думал о том, сколько безрадостных дней впереди. Праздники не были дедовским коньком, он их не особо любил и никак не отмечал.

А через два дня был Новый год. И тихий пустой вечер. Дома потихоньку темнело, но лампу зажигать не хотелось, хватало света фонаря за окном.

Он стоял у окна и смотрел в пустоту. Вдруг на балконе послышался какой-то шум. Рома вытянул шею и замер от изумления. За балконными перилами (четвертый этаж, да) стоял (или висел? или летел?) Дед Мороз. В красной шубе, с бородой, с мешком. Он доставал из мешка какие-то свертки и Рому, естественно, не замечал. Потом он обернулся куда-то (наверное, в сани, поспешно придумал Рома), и на балконе у них – откуда ни возьмись – появился снеговик. Настоящий, ручки из прутиков, глазки-угольки, на голове синее ведерко. Такие снеговики часто стоят во дворах зимой, пока их не сломает какой-нибудь юный вандал. Но на балконе, да еще на его, Ромкином!

А потом снеговик потянул руки-веточки к деду Морозу. И тот ему начал что-то говорить. А Рома стоял у окна и очень боялся громко вздохнуть. А еще боялся, что его собственный дед вдруг войдет в комнату и чудо кончится.

В коридоре послышался какой-то шум, Рома обернулся на секунду, а когда повернул голову обратно, Деда Мороза уже не было. Но снеговик по-прежнему стоял на том же месте. Рома содрал с дивана плед, поспешно завернулся в него и выскочил на балкон.

Снеговик стоял на балконе. Рома моргнул.

– Ну чего ты смотришь? – сказал вдруг снеговик. – Ну да, вот так бывает.

– Ты… разговариваешь? – осторожно спросил Ромка.

– А ты нет? – сердито ответил снеговик. – Конечно, я разговариваю.

– Но…

Снеговик громко вздохнул и заговорил с Ромкой так, как будто он учитель и объясняет своему нерадивому ученику какие-то азбучные истины:

– Конечно, те снежные уродцы, которых ваш брат лепит всю зиму, не разговаривают. Тебя же не удивляет, что не разговаривают куклы. Даже большие. Хотя они так похожи на девочек. Но они же не настоящие. И снеговики на улице тоже не настоящие, их лепят по образцу. Есть еще вопросы?

– А что ты тут делаешь? На балконе?

На самом деле у Ромки было море других вопросов. Где он живет, настоящий снеговик, чем питается, чем занимается, как вообще складывается его сказочная жизнь. Но спросил он почему-то именно это.

– А вот это уже другая история, – помрачнел снеговик. – У Деда Мороза что-то в санях сломалось, и им нужно сделать техническую остановку. А меня на улице не оставишь, сломают. Вот и оставили тут. Тут и буду новый год встречать. Один.

Снеговик шмыгнул несуществующим носом и, кажется, слеза показалась в уголке его глаза.

– Я бы позвал тебя к нам, но у нас же тепло и ты растаешь.

– Да нет, не надо. Просто очень обидно. Меня выбрали из всех братьев-снеговиков как самого ответственного и серьезного снеговика. Это мой первый взрослый новый год. Мог бы быть. А я провожу его в одиночестве. А те, кто остался дома, будут веселиться. И завидовать мне. А я тут. Один.

– Можно мне деда позвать?

– Деда? Ну зови.

Дед выслушал рассказ внука о снеговике на балконе с иронической ухмылкой.

– Тебе очень хочется чуда, да? Хоть какого-нибудь?

– Дед, ну пожалуйста! Ну выйди на минуту, что тебе стоит? Ну нет там снеговика – зайдешь обратно.

Дед тяжело вздохнул, накинул на плечи куртку, взял палку и пошел за внуком.

– Здравствуйте, – вежливо сказал снеговик и моргнул глазами.

Палка упала из рук.

Это был удивительный праздник. Балкон открыли, на себя надели всю зимнюю одежду, которую нашли в доме и даже валенки. Греться дед и Ромка бегали по очереди на кухню, к батарее или в ванную, где в кране была горячая вода.

Они включили громкую музыку, снеговик наколдовал елочку, сверкающую огоньками, в холодильнике нашли мороженое для снеговика, а себе нарезали яблок, положили печенье… У яблок почему то был вкус то мандаринов, то малины, то манго… И печенья по вкусу напоминали самые разные торты, которых Ромка за всю жизнь ни разу и не пробовал. Снеговик рассказывал разные истории, в которые невозможно было поверить, дед тоже. Ромка слушал, открыв рот. Так хорошо, так вкусно, так весело, ему не было никогда в жизни. И он просто захлебывался от счастья.

А в три часа ночи за Снеговиком приехал Дед Мороз. Оглядел их веселую компанию, кивнул головой в знак приветствия и сказал невозмутимо:

– Сани починили, поехали.

– Хотите мороженого? – внезапно для себя спросил Ромка. – У нас еще осталось.

Удивительное дело, мороженого было мало, но оно все не кончалось, сколько бы его ни ели.

– А не откажусь, – вдруг ответил Дед Мороз.

Рома протянул ему вазочку с мороженым, и Дед принялся с аппетитом уплетать его.

– Устал я сегодня, – сказал он, – и проголодался тоже. Все не по плану. Спасибо, что приютили моего Снежика.

– Это вам за него спасибо, – подал голос дед, который до этого хранил молчание.

И Рома вдруг подумал, что вот сейчас, минут через пять, Дед Мороз доест мороженое, заберет Снежика, и сказка закончится навсегда. И снова будут эти мерзкие серые будни, эта чудовищная бесконечность. И захотелось выть в голос. Но он себе запретил даже думать об этом.

– Какой подарок хочешь на Новый год? – вдруг спросил Рому Дед Мороз, нарушив ход его мрачных мыслей.

– Спасибо, вот этой сказки мне хватит. На всю жизнь, – совершенно искренне ответил Рома. – Только бы ее не забыть.

– Ну уж, не забудешь, – засмеялся Дед Мороз. – Собирайся, Снежик, у нас с тобой еще много дел сегодня.

– А можно с вами? – вдруг тихо спросил Рома. – Ну пожалуйста!

– Да, дедушка, – поддержал Снежик. – Пожалуйста!

– Полезай! – махнул рукой Дед.

Домой Рома вернулся только к полудню, усталый и счастливый.

Дед ждал его на кухне. Дома снова было тепло и тихо. На плите стоял горячий чайник.

– Давай напьемся чаю и пойдем спать, всю ночь ж не спали, – сказал он. – Доставай чашки.

А на столе – небольшой красный мешочек, который Дед Мороз тайком оставил на балконе.