Читать онлайн Спортивная прокуратура. Дело 2. Допинг для героя бесплатно

Глава 1. Прощальный выстрел

Снег за окном валил уже третьи сутки, заваливая Москву пуховым одеялом, скрывая под белизной грязь и усталость предновогоднего города. Кирилл Соколов стоял у своего кабинета, смотрел в окно и пил кофе – крепкий, без сахара, как привык за годы тренировок. Остатки привычки, от которой осталось немногое: выправка, умение терпеть боль и недоверие к слишком красивым победам.

За спиной тихо щёлкала клавиатура – Алина Воронцова уже вошла в ритм нового дела. Дела №2. После истории с фигуристкой Аней Резниковой, после того сломанного голоса её матери по телефону, после этой первой победы, которая на вкус была как пепел, они оба изменились. Не стало легче. Стало понятнее, зачем они здесь.

– Кирилл, машина подъехала, – голос Алины вывел его из раздумий.

Он обернулся. Она уже стояла в коридоре, застёгивая тёмно-синее пальто, под которым угадывался строгий деловой костюм. В её руках – планшет и увесистая папка с материалами по Семёнову, которую они изучали последние два дня.

– Погода отвратительная для выезда, – заметил Кирилл, надевая своё потрёпанное кожаное пальто, подарок ещё от первой серьёзной премии в прокуратуре.

– Зато идеальная для того, чтобы следы замести, – парировала Алина, и в её глазах мелькнула знакомая искорка азарта. – Если это было не самоубийство.

Они спустились вниз, в гараж. Чёрная «Волга» с затемнёнными стёклами ждала их, двигатель тихо урчал, прогревая салон. Водитель, молодой парень в форме, молча кивнул. Ехали долго, почти два часа, пока городская сутолока не сменилась заснеженными полями и дачными массивами Подмосковья. Лес по сторонам дороги становился всё гуще, сосны, облепленные снегом, склонялись под тяжестью зимнего убора.

Игорь Васильевич Семёнов. Чемпион СССР по биатлону 1983 года, призёр чемпионата мира 1985-го. После завершения карьеры – тренер в детской спортивной школе в Мытищах. Небогатый, непубличный, забытый прессой. Найден три дня назад, 27 декабря, в лесу в двух километрах от своей дачи в посёлке Лесной. Предварительная версия местного РОВД – несчастный случай на охоте. Пуля калибра 7,62 мм, выпущенная из его же ружья – старенького, но исправного ТОЗ-34, найденного рядом. Но вдова, Галина Семёнова, настаивала: муж не охотился с осени 1996-го, после того как случайно подстрелил соседского пса, приняв его за кабана. С тех пор боялся оружия, держал его разряженным и спрятанным в чулане. А в последние недели был мрачен, говорил о «старых долгах», о том, что «прошлое накрывает».

Машина свернула с асфальта на заснеженную грунтовку, ведущую в посёлок. Дачи здесь были разные – от покосившихся щитовых домишек времён застоя до новеньких кирпичных коттеджей с высокими заборами, признаков нового времени, нового класса.

Дом Семёнова оказался где-то посередине – добротный бревенчатый сруб, почерневший от времени, но крепкий, с резными наличниками. Во дворе уже стояли две милицейские машины и чёрная «Нива» местного участкового.

Их встретил мужчина лет пятидесяти, плотный, с лицом, обветренным морозом и службой на свежем воздухе. Подполковник милиции, начальник районного отдела, Широков. Рукопожатие у него было железное, взгляд – оценивающий, немного уставший.

– Соколов, ГСУ СК, – представился Кирилл, показывая удостоверение. – Это моя коллега, Воронцова. Приняли дело к производству.

– Широков, – кивнул подполковник. – Ждали. Хотя у нас тут всё ясно, на первый взгляд. Но раз вдова беспокоит… – Он махнул рукой, приглашая следовать за собой. – Место нашли в лесу, за второй просекой. Уже, естественно, занесло. Но мы лентой огородили, как положено.

Они пошли по тропинке, утоптанной до них многими ногами. Снег хрустел под сапогами, воздух был холодным и колючим, пахло хвоей и морозом. Кирилл шёл, автоматически отмечая детали: следы на тропе – много, перекрывают друг друга, бесполезны. Ветви сосен, сломанные на уровне человеческого роста – кто-то пробирался неаккуратно или спешно. Глубина снега по колено – передвигаться тяжело.

– Как нашли? – спросила Алина, снимая компактный диктофон.

– Сосед, – ответил Широков, не оборачиваясь. – Мужик по фамилии Котов, на пенсии, лесник бывший. Гулял с собакой, собака унюхала, залаяла. Он подошёл – видит: лежит человек, ружьё рядом, кровь на снегу. Вызвал нас.

– Время смерти установили?

– Примерно между шестью и девятью вечера 26 декабря. Темнеет рано, в лесу уже в пять почти ночь. Он, видимо, пришёл, встал… и выстрел. Судмедэксперт говорит – практически мгновенная смерть. Пуля вошла под подбородок, вышла в теменной области. Ружье лежало в полуметре от тела, на боку. На руках – пороховой нагар, соответственный выстрелу в упор. Всё указывает на самоубийство.

– Но не всё? – уловил Кирилл нотку сомнения в голосе Широкова.

Тот остановился, обернулся. Его лицо было серьёзным.

– Видите ли, товарищ следователь, я служу тут двадцать лет. Видел и самоубийц, и несчастные случаи. Тут… слишком чисто.

– Слишком чисто? – переспросила Алина.

– Ну вот смотрите, – Широков развёл руками. – Человек кончает с собой в лесу, зимой. Чаще всего это импульс, отчаяние. Пришёл, выстрелил – и всё. А тут… – Он помолчал, выбирая слова. – Место выбрано специфическое. Поляна ровная, недалеко от тропы, но не на виду. Снег вокруг утоптан, но аккуратно, будто человек не нервничал, не метался. И самое главное – перед смертью он почистил оружие. Мы проверили. Ружье было смазано, стволы вычищены. Зачем человеку, который собирается застрелиться, чистить ружьё? Чтобы лучше стреляло? Бред.

Кирилл молча кивнул. Это была важная деталь. Педантичность, даже в последний момент. Или… чья-то педантичность.

Они вышли на поляну, огороженную жёлтой полицейской лентой, уже припорошенной снегом. В центре – тёмное пятно на снегу, бурое, с размытыми краями, где когда-то лежало тело. Место было действительно на удивление… правильным. Ровная площадка между тремя большими соснами, образующими нечто вроде естественного кабинета. Тропа к ней вела прямо, без извилин.

Кирилл медленно обошёл поляну, стараясь не наступать на возможные следы, хотя понимал, что после трёх дней и работы местных оперативников тут уже вряд ли найдётся что-то ценное. Его взгляд скользил по деревьям, по снежным шапкам, по следам животных – заячьи петли, мышиные дорожки. И вдруг он остановился. В метре от пятна крови, почти у самой ленты, из-под снега торчал какой-то маленький предмет, блестящий. Он нагнулся, не касаясь, и присмотрелся. Это была гильза. Стандартная гильза калибра 7,62 мм, от патрона к винтовке. Но не от гладкоствольного ружья, которое было у Семёнова. Рядом с гильзой – едва заметное углубление в снегу, странной формы.

– Алина, фото, – тихо сказал он.

Она подошла, щёлкнула несколько раз цифровым фотоаппаратом, новинкой, которую она выбила для отдела.

– Гильза от нарезного оружия, – констатировал Кирилл, вставая. – На месте самоубийства человека, застрелившегося из гладкоствольного ружья. Интересно.

Широков подошёл, нахмурился.

– Мы её не заметили. Снегом припорошило, наверное.

– Или подбросили позже, – заметила Алина. – После того, как тело увезли.

Кирилл достал из кармана пинцет и прозрачный пакетик для вещдоков, аккуратно извлёк гильзу. На дне – клеймо завода-изготовителя и цифры: 1987 год.

– Патрон старый, но ухоженный, – пробормотал он. – Как и всё здесь. Слишком ухоженно.

Он положил находку в пакет, сделал пометку. Потом внимательно осмотрел углубление рядом. Оно было прямоугольным, примерно 15 на 10 сантиметров, глубиной сантиметра три. Как будто здесь лежал какой-то плоский предмет.

– Что это, по-вашему? – спросил он у Широкова.

Тот пожал плечами.

– Камень, может. Или коробка. Кто его знает. Снег падал, таял немного днём, форма изменилась.

Кирилл не стал спорить. Он сделал ещё несколько снимков общего плана, потом подозвал Алину.

– Сфотографируй эти три сосны, с разных ракурсов. Особенно нижние ветви.

Она удивлённо взглянула на него, но без вопросов взялась за работу. Кирилл подошёл к ближайшей сосне, той, что была «главной» в этой странной композиции. Кора была толстой, покрытой смолой и трещинами. Он медленно водил взглядом по стволу, на уровне от полутора до двух метров. И нашёл. На северной стороне ствола, в тени, где снег почти не таял, была небольшая, но свежая засечка. Кто-то недавно ударил по дереву чем-то металлическим или твёрдым. Осколки коры лежали у подножия, слегка припорошенные снегом, но видимые. Он собрал и их в отдельный пакет.

– Зачем он бил по дереву? – задумчиво проговорил он вслух. – Или зачем это делал тот, кто был здесь с ним?

– Может, вешал что-то? – предположила Алина, подходя. – Фонарь, например.

– Ночью в лесу? Возможно. Но тогда почему не на сучке? Зачем делать засечку? – Он отступил на шаг, окинул взглядом всю поляну. Его мозг, годами тренированный для анализа трассы, мгновенной оценки обстановки, начал строить версии. – Представь: человек приходит сюда, с ружьём. Он не один? Или приходит один, но его ждут? Он что-то вешает на дерево… или, наоборот, снимает. Потом происходит выстрел. Но выстрел из какого оружия? Его ружьё чистое, смазанное. Но на руках – пороховой нагар. Значит, он всё-таки стрелял. Или… его рукой нажали на курок.

– Инсценировка самоубийства, – тихо сказала Алина. – Классика.

– Слишком чистая классика, – усмехнулся Кирилл. – Как сказал подполковник. Слишком аккуратно. Настоящее самоубийство – это хаос, даже если внешне всё выглядит спокойно. А тут… словно спектакль поставили. С декорациями и реквизитом. И кто-то забыл гильзу от другого оружия.

Он ещё раз обошёл поляну, но больше ничего примечательного не нашёл. Снег и время сделали своё дело.

– Едем к вдове, – сказал он наконец. – Надо понять, что за «старые долги» мучили Семёнова.

***

Дом встретил их теплом и запахом пирогов – обычная в таких случаях забота соседей, приносящих еду в дом покойного. В небольшой, но уютной гостиной с оконцами в резных наличниках их встретила Галина Семёнова. Женщина лет пятидесяти, с красивым, но измождённым лицом, сединой в тёмных волосах и глазами, в которых застыло недоумение и боль. Рядом с ней сидела девушка лет двадцати пяти – дочь, Ольга. Она была похожа на отца – те же скулы, тот же прямой, упрямый взгляд, но глаза – материнские, большие и печальные.

– Спасибо, что приехали, – тихо сказала Галина Васильевна, указывая на стулья. – Я… я не верю, что Игорь сам на это пошёл. Не верю.

Кирилл сел, достал блокнот. Алина села рядом, приготовив диктофон, но не включив его, пока вдова не даст согласия.

– Мы внимательно рассмотрим все обстоятельства, Галина Васильевна, – сказал Кирилл мягко, но твёрдо. – Для этого мне нужно задать вам несколько вопросов. Тяжёлых, но необходимых.

Она кивнула, сжав платок в руках.

– Расскажите о последних днях. О его настроении.

Галина Васильевна вздохнула, её взгляд ушёл куда-то в прошлое, за окно, в заснеженный сад.

– Он был… другим. Последние месяца два, наверное. Всегда был спокойным, немного замкнутым, но твердым. А тут стал нервным, часто сидел у окна, курил одну сигарету за другой, хотя бросил лет десять назад. Спал плохо, вставал ночью, ходил по дому. Я спрашивала – что случилось? Он отмахивался: «Дела, Галя, старые дела». А однажды, это было в начале декабря, он пришёл с почты, получил какое-то письмо. Не по email, а настоящее, бумажное. Конверт без обратного адреса, марка московская. Прочитал – и посерел весь. Сказал: «Они нашли меня».

– Кто «они»? – спросила Алина.

– Я не знаю. Я спрашивала. Он покачал головой: «Те, кому я должен. Те, кому мы все должны». Потом сжёг письмо в печке, прямо на моих глазах. И сказал странную фразу: «Если что, помни – красный флакон в синей коробке». Я переспросила – что? Он лишь повторил: «Запомни. Красный флакон в синей коробке». И всё.

Кирилл переглянулся с Алиной. «Красный флакон». Уже вторая загадка сегодня.

– А что он имел в виду под «старыми долгами»? Речь о деньгах?

– Нет, – качнула головой Галина Васильевна. – Не о деньгах. Игорь никогда не брал в долг, гордился этим. Он говорил о моральных долгах. О том, что в молодости, в спорте, приходилось делать выборы… не всегда чистые. Он редко рассказывал о своём времени в сборной. Говорил: «Тёмное было время, Галя. Не всё золото, что блестит». А в последний раз, за неделю до… до этого, он сказал: «Если меня не станет, не верь, что это случайность. И не верь, что я сам. Ищи дневник».

– Дневник? – насторожился Кирилл. – Он вёл дневник?

– Не знаю. Я никогда не видела. Но он говорил: «Он в архиве. Мёртвый архив для живых грешников». Такие странные, загадочные слова. Я думала, он в депрессии, уговаривала к врачу сходить. Он отнекивался.

– А что насчёт ружья? Вы уверены, что он его не брал?

– Абсолютно, – твёрдо сказала она. – После того случая с собакой он запер ружьё и патроны в старый металлический сундук в чулане и сказал: «Больше не хочу держать это в руках». Ключ от сундука хранился у него в письменном столе. Я проверила после… после того как его нашли. Ключ на месте. А сундук… он был открыт. Ружья и патронов в нём не было. Кто-то взял их.

– У вас есть предположение, кто мог иметь доступ к дому? Ключам, например?

Галина Васильевна задумалась.

– Ключи были только у нас троих – у Игоря, у меня и у Оли. И… – она запнулась. – И был запасной набор у его старого друга, тоже бывшего биатлониста, Сергея Миронова. Он живёт недалеко, иногда приезжал, если мы уезжали, поливал цветы. Но Сергей… он не мог. Они дружили с института.

– Всё равно, нам нужно будет с ним поговорить, – заметил Кирилл, делая пометку. – А что касается последнего дня? 26 декабря, что делал Игорь Васильевич?

– Утром он поехал в Мытищи, на работу. У него была группа подростков, тренировка. Вернулся около трёх дня, пообедал. Потом сказал, что нужно сходить в лес, проверить кормушки для птиц – он это делал каждую зиму. Ушёл около четырёх. Больше я его не видела.

– Во что он был одет? Что взял с собой?

– Тёплая куртка, шапка-ушанка, валенки. Из вещей – только фонарик и маленький рюкзак с кормом для птиц. Никакого оружия.

– А рюкзак нашли? – спросила Алина.

– Нет, – покачала головой Галина Васильевна. – Только… только его самого. И ружьё.

Кирилл задал ещё несколько уточняющих вопросов, записал контакты друзей, коллег. Потом попросил разрешения осмотреть кабинет покойного. Галина Васильевна повела их в небольшую комнату на втором этаже – спартанское помещение с письменным столом, книжными полками, заставленными спортивной литературой и классикой, и стеной, увешанной фотографиями. Молодой Семёнов на лыжне, с ружьём на спине. Семёнов на пьедестале, с бронзовой медалью, улыбающийся, с сияющими глазами. Семёнов с товарищами по команде, все в одинаковых синих тренировочных костюмах с эмблемой СССР. Потом фотографии постарше – с учениками, на фоне скромного тира, с детьми, держащими свои первые грамоты.

«Он прожил жизнь, – подумал Кирилл, глядя на эти снимки. – Не самую легкую, не самую богатую, но свою. И кто-то оборвал её в самом конце».

– Вот его стол, – сказала Галина Васильевна. – Я ничего не трогала, после… как было, так и осталось.

Кирилл сел в кресло, почувствовав под пальцами прохладу кожицы. Стол был аккуратным, почти пустым: стопка бумаг (счета, тренировочные планы), пара ручек, настольная лампа, старый календарь на 1997 год. Он осторожно открыл верхний ящик. Канцелярские мелочи, папка с документами на дом, несколько фотокарточек. Ничего необычного. Второй ящик – пустой, если не считать пачки писем в резинке. Кирилл вытащил её, перелистал. Старые письма от друзей, открытки с чемпионатов, несколько официальных конвертов от спортивных федераций. Ничего за последнее время.

Третий, нижний ящик был заперт на маленький висячий замочек. Ключа не было видно.

– Этот ящик он всегда держал запертым? – спросил Кирилл.

Галина Васильевна кивнула.

– Да. Говорил, там личные бумаги. Ключ носил с собой, на связке с ключами от машины.

– А ключи где сейчас?

– Их вернули мне из милиции, вместе с личными вещами. Вот.

Она протянула связку с двумя автомобильными ключами, ключом от дома и маленьким медным ключиком. Кирилл взял его, открыл ящик.

Внутри лежала одинокая, толстая тетрадь в тёмно-синем переплёте, без каких-либо надписей. И конверт. Кирилл открыл тетрадь – страницы были чистыми. Все. От первой до последней. Ни одной записи.

– Дневник? – тихо спросила Алина, заглядывая через плечо.

– Пустой дневник, – ответил Кирилл, перелистывая страницы. – Или не совсем. – Он поднёс тетрадь к свету лампы. На некоторых страницах, если смотреть под углом, виднелись едва заметные вмятины – следы от ручки, когда пишут на предыдущем листе. Кто-то писал в этой тетради, но потом вырвал листы, аккуратно, у самого корешка.

– Он уничтожил записи, – предположила Алина. – Или кто-то другой.

Кирилл положил тетрадь в пакет для вещдоков. Потом взял конверт. Он был запечатан, адресован рукой Семёнова: «В случае моей смерти – в редакцию газеты «Спортивный экспресс», журналисту Дмитрию Колесникову». Штамп почтового отделения – 24 декабря 1997 года, Мытищи. Письмо не было отправлено.

– Он приготовил это, но не успел или не решился отправить, – сказал Кирилл, осторожно вскрывая конверт макетным ножом, который всегда носил с собой. Внутри был один лист бумаги, исписанный тем же почерком, но не связным текстом, а колонками цифр, букв и дат. На первый взгляд – бессмыслица.

КФ-12. 18.03.87. Л-4. Ч/П.

КФ-12. 22.11.87. Л-4. Г/П.

СФ-5. 15.01.88. Л-1. Г/П.

И так далее, на весь лист. Внизу, под последней записью 1991 года, была приписка: «Истина в крови. Архив у К.»

– Шифр, – констатировала Алина, изучив записи. – Профессиональный, судя по лаконичности. КФ, СФ – вероятно, коды препаратов или процедур. Даты. Л-1, Л-4 – может, коды людей или мест. Ч/П, Г/П…

– Чистая проба, грязная проба, – вдруг сказал Кирилл, и в его голосе прозвучало острое понимание. – Допинг-контроль. Это же очевидно. Он вёл учёт. Кто, когда, что принимал, и как пробы маскировались.

Они переглянулись. В воздухе повисло тяжёлое молчание. Если это было так, то они держали в руках не просто запись, а бомбу, способную взорвать не одну карьеру, не одну репутацию. И убийство, если это было убийство, обретало ясный мотив.

– «Архив у К», – прочитала вслух Алина. – У Кого? У Колесникова, журналиста?

– Возможно, – сказал Кирилл, складывая лист обратно в конверт. – Или у кого-то ещё, чьё имя начинается на К. Но журналист – логичная кандидатура. Он должен был получить это письмо в случае смерти Семёнова. Но письмо не отправлено. Значит, либо Семёнов передумал, либо кто-то его опередил.

Он осмотрел остальное содержимое ящика – больше ничего. Поднялся.

– Галина Васильевна, мы возьмём эти материалы для изучения. И тетрадь. Это очень важно. Вы ничего не имеете против?

Она молча покачала головой. В её глазах читалась надежда – наконец-то кто-то воспринял её слова всерьёз.

– И ещё, – добавил Кирилл. – Вы упомянули «красный флакон в синей коробке». Вы не находили ничего подобного в доме?

– Нет. Я обыскала всё. Никаких флаконов, ни красных, ни синих.

Кирилл кивнул, поблагодарил её за помощь, оставил свои контакты. На прощание Ольга, дочь, молчавшая до сих пор, вдруг сказала:

– Папа иногда встречался с одним человеком. Не здесь, в Москве, в кафе около стадиона «Динамо». Я случайно видела их в прошлом месяце, когда ездила по делам. Они сидели, о чём-то серьёзно говорили. Тот человек… он выглядел нервным, постоянно оглядывался.

– Вы можете описать его?

– Лет пятьдесят, седой, в очках, в дорогом плаще. И… у него была странная привычка – он постоянно постукивал пальцами по столу, будто отбивал какой-то ритм.

Кирилл записал и это. Каждая деталь могла стать ключом.

Они вышли из дома в уже сгущающиеся зимние сумерки. Фонари в посёлке горели тускло, снег падал крупными, неторопливыми хлопьями.

– Что думаешь? – спросила Алина, когда они сели в машину.

– Думаю, что это не самоубийство, – ответил Кирилл, глядя на тёмный силуэт дома в окне. – Слишком много нестыковок. Чистое ружьё. Гильза от другого оружия. Пропавший рюкзак. И самое главное – этот шифрованный список. Человек, который вёл такие записи, знал слишком много. И, судя по всему, решил рассказать. Кому-то это не понравилось.

– Значит, идём к журналисту? Колесникову?

– Завтра. Сейчас уже позвоним, предупредим о визите. А пока… – он взглянул на часы, – пока едем в Москву. Мне нужно заглянуть в свой архив.

– В свой?

– Да. Я ведь тоже был частью этой системы. Пусть и в другом виде спорта, в другое время. Но принципы одни и те же. И если Семёнов вёл такие записи… возможно, я смогу понять хотя бы часть кодов.

Дорога назад заняла ещё больше времени – началась метель, видимость упала почти до нуля. Кирилл молча смотрел в темноту за окном, думая о Семёнове. О том, как тот, наверное, стоял на той поляне в последние минуты жизни. Чувствовал ли он холод? Страх? Или облегчение? И о чём он думал, глядя на сосны, на снег, на своё чистое, смертоносное ружьё?

Он вспомнил своё собственное завершение карьеры – не выстрел, но тоже внезапный, болезненный конец. Травма колена на тренировке, понимание, что больше никогда не выйдет на трассу на том уровне. Тогда ему казалось, что мир рухнул. Теперь он понимал: мир просто сменил декорации. Борьба осталась. Только правила стали сложнее, а противники – невидимыми.

В его двухкомнатной квартире на Ленинградском проспекте пахло одиночеством и старыми книгами. Он редко бывал здесь в последнее время, чаще задерживался на работе или ночевал у знакомых.

Кирилл включил свет в гостиной, снял пальто, прошёл в спальню. В шкафу, на верхней полке, лежала картонная коробка, затянутая пылью. Его личный архив. То, что он сохранил со времён спортивной юности: дневники тренировок, вырезки из газет, фотографии, несколько медалей в бархатных футлярах. Он редко открывал её – слишком много горьких воспоминаний. Но сейчас было нужно.

Он достал коробку, поставил на кухонный стол, сел. Первое, что попалось под руку – фотоальбом. Молодой Кирилл, худощавый, с горящими глазами, на лыжне где-то в Кавголово. Снимки с товарищами по команде, многие из которых уже ушли из спорта, а некоторые – из жизни. Потом официальные бумаги: приказы о включении в сборную, графики соревнований, медицинские карты.

И среди них – несколько листков, похожих на те, что были у Семёнова, но с другими обозначениями. Его собственные, скудные записи о приёме витаминов, назначенных врачом команды. Но в углу некоторых листков стояли странные пометки врача: «Курс А», «Контрольная группа Б», «Проба 3-я». Тогда, в восьмидесятые, он не придавал этому значения. Считал частью спортивной науки. Теперь, с высоты прожитых лет и опыта следователя, эти пометки выглядели зловеще.

Он нашёл свою медицинскую карту за 1985 год – год его лучших результатов, перед самой травмой. Лист с анализами крови. И на обороте – карандашная пометка, сделанная рукой врача команды, Зиновьева: «Индекс Г. Повышен. Коррекция курсом С-12».

Что такое «Индекс Г»? Что за «курс С-12»? Кирилл припомнил – тогда ему кололи какой-то «витаминный комплекс» раз в неделю, перед тяжёлыми тренировками. Говорили, для восстановления. Он чувствовал прилив сил, агрессии, желание выжимать из себя всё. А потом – спад, депрессия, бессонница. И в конце концов – травма, которая, как сказал один независимый врач уже в девяностых, могла быть спровоцирована «износом суставной ткани на фоне повышенных нагрузок и возможного фармакологического воздействия».

Он никогда не хотел копать в эту сторону. Боялся узнать, что его победы, его медали были не совсем чистыми. Что он, сам того не зная, был частью системы. Но теперь, глядя на шифр Семёнова, он понимал: избегать правды больше нельзя. Если система убивала, чтобы скрыть свои секреты, то молчание становилось соучастием.

Он взял блокнот, начал выписывать возможные расшифровки кодов Семёнова, опираясь на свои скудные знания и логику.

КФ-12 – возможно, «Курс фармакологический №12». Или «Комплекс препаратов Ф».

Л-4 – «Лаборатория №4»? Или код врача/лаборанта.

Даты – очевидно, даты приёма или даты контроля.

Ч/П – «чистая проба». То есть, в этот день спортсмен сдавал анализ, который должен был быть чистым. Значит, либо препарат уже вывелся, либо…

Г/П – «грязная проба». Проба, в которой могли найти запрещённые вещества. Но её, видимо, «обрабатывали» особым образом.

Семёнов, судя по всему, не просто принимал что-то. Он вёл учёт всей цепочки – кто давал, кто контролировал, кто подменял пробы. Это была карта целой сети. И он хранил её годами. Зачем? Как страховку? Как угрозу? Или как свидетельство, которое однажды должно было увидеть свет?

Телефонный звонок нарушил его размышления. Алина.

– Кирилл, я кое-что нашла. По этим кодам. «Л-4» – это, с большой вероятностью, обозначение одной из лабораторий при Центре спортивной медицины, той, что занималась допинг-контролем в восьмидесятые. Её возглавлял некий Леонид Сергеевич Вольф, химик, специалист по анализу крови. Он уехал в Германию в 1992 году, официально – по контракту. Но ходят слухи, что его «попросили», потому что он начал задавать неудобные вопросы.

– А «КФ»?

– Пока не уверена. Но копну в сторону фармакологических программ Госкомспорта. Там был целый отдел, который занимался «спецподготовкой» спортсменов. Он назывался отдел «Ф», как раз. Им руководил профессор Крылов.

Крылов. На «К». «Архив у К.» Мысли закружились с новой силой.

– Хорошо. Завтра в девять встречаемся у меня в кабинете, едем к журналисту. И попробуй найти всё, что можно, по этому Вольфу и профессору Крылову.

– Уже ищу. Спокойной ночи, Кирилл.

– Спокойной ночи, Алина.

Он положил трубку, снова взглянул на расшифровки. Ночь обещала быть долгой. За окном метель усиливалась, завывая в вентиляционных шахтах панельной высотки. Город спал, или делал вид, что спит. А где-то там, в этом снежном хаосе, бродили тени прошлого, держа в руках ключи от настоящего.

Кирилл подошёл к окну, смотрел на редкие огни машин на Ленинградском проспекте. Он вспомнил поляну в лесу, тёмное пятно на снегу. И тишину, которая наступила после выстрела. Не крик, не стон – тишину. Как будто лес, и вся страна, затаили дыхание, ожидая, что будет дальше.

Он знал, что будет дальше. Будет борьба. Будет боль. Будут попытки остановить их, запугать, купить. Как это уже бывало. Но он также знал, что отступать нельзя. Потому что за каждой строчкой в этом шифрованном списке стояла человеческая судьба. Карьера, сломанная здоровьем. Жизнь, отданная за призрачные победы. И честь, которую пытались похоронить вместе с телом в промёрзлой земле.

Он вернулся к столу, снова открыл блокнот. На чистой странице написал: «Дело №2. Игорь Семёнов. Версия – убийство, инсценированное под самоубийство. Мотив – сокрытие системы государственного допинга в 80-е годы. Ключ – шифрованный дневник. Направления: журналист Колесников, профессор Крылов, лаборатория Вольфа, друг Миронов.»

Потом добавил: «Красный флакон в синей коробке. Что это?»

И под самым низом, уже для себя: «Спросить у Зиновьева.» Врач сборной по лыжным гонкам в восьмидесятые, сейчас, наверное, тоже где-то на пенсии, или консультирует. Он должен знать расшифровки хотя бы части кодов.

Кирилл откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникла фотография Семёнова из папки – суровое, иссечённое морщинами лицо, умные, грустные глаза. Глаза человека, который видел слишком много и, возможно, слишком поздно решился сказать правду.

– Ладно, Игорь Васильевич, – тихо проговорил он в тишину квартиры. – Поможем тебе сказать то, что ты не успел. Хотя бы через нас.

За окном метель постепенно стихала, уступая место ясной, морозной ночи. Звёзды, редкие в городском небе, мерцали холодным, равнодушным светом. Но где-то там, за сотни километров, над тем лесом, над той поляной, те же звёзды смотрели вниз на тёмное пятно на снегу, храня молчание, которое уже никогда не будет полным. Потому что началось расследование. И тишина рано или поздно должна была быть нарушена.

Глава 2. Код «Красный флакон»

Утро после метели встретило Москву ослепительной, почти болезненной белизной. Солнце, низкое и холодное, отражалось в миллиардах ледяных кристаллов, слепило глаза и рисовало на стенах домов длинные, искажённые тени. Воздух был звонким и колючим, каждый вдох обжигал лёгкие.

Кирилл пришёл в кабинет рано, до восьми. В приёмной ещё пахло ночной тишиной и пылью. Он включил свет, поставил на стол термос с крепким чаем – сегодня кофе казался слишком резким – и разложил перед собой материалы по делу Семёнова. В центре лежала фотокопия того самого листа с шифром, а рядом – пустая тетрадь и конверт с неотправленным письмом.

Он долго смотрел на строки цифр и букв, пытаясь увидеть в них не просто коды, а живую историю. Каждая запись – не просто дата, а день из жизни человека. Тренировка, надежда, страх, боль, инъекция, ожидание результата. За всем этим стояла гигантская, хорошо отлаженная машина, которая перемалывала судьбы, создавая миф о непобедимости. Миф, который сейчас, в 1997 году, уже трещал по швам, но его обломки всё ещё могли ранить.

В дверь постучали. Вошла Алина. Она выглядела уставшей, но глаза горели тем самым азартным огнём, который Кирилл уже научился узнавать.

– Не спала? – спросил он, отодвигая ей стул.

– Часа три, наверное. Зато кое-что есть. – Она опустила на стол увесистую папку и ноутбук. – Сначала о Леониде Вольфе. Леонид Сергеевич Вольф, 1948 года рождения, доктор химических наук, с 1979 по 1992 год – заведующий лабораторией №4 Всесоюзного научно-исследовательского института физической культуры и спорта, сокращённо ВНИИФК. Лаборатория занималась, официально, биохимическим сопровождением тренировочного процесса. Неофициально – всем, что связано с анализом биопроб и их… коррекцией.

Она открыла папку, достала несколько распечатанных фотографий. На одной – худощавый мужчина лет сорока в очках в тонкой металлической оправе, со строгим, умным лицом. Он стоял в лаборатории, на фоне громоздких советских спектрометров.

– Он был блестящим специалистом, – продолжала Алина. – Автор десятков научных работ, в том числе закрытых. В конце восьмидесятых начал выступать на внутренних совещаниях с критикой некоторых методик. Требовал ужесточения протоколов и полной прозрачности. В 1991 году его лабораторию… оптимизировали. Фактически расформировали. А ему самому предложили «почётную» отставку. Он уехал в Германию по приглашению университета в Лейпциге. По слухам, взял с собой часть архивов. Но доказательств нет.

– «Л-4» в записях Семёнова, – кивнул Кирилл. – Лаборатория Вольфа. Значит, Семёнов сдавал пробы именно туда. И Вольф, возможно, знал, какие пробы были «чистыми», а какие – «грязными». Он был тем, кто мог либо прикрыть, либо вскрыть правду.

– Именно. А теперь главное. – Алина перелистнула страницу. – После отъезда Вольфа, лабораторию №4 возглавил его заместитель, человек по фамилии Карпов. Анатолий Карпов. Но в закрытых документах, которые мне удалось… найти через старые связи, эта реорганизованная лаборатория фигурирует под другим названием – «Лаборатория №1». Или «Особая группа при отделе “Ф”». Её задачей было уже не исследование, а конкретное оперативное обеспечение «спецподготовки» сборных команд перед крупнейшими стартами. Фактически – система сокрытия.

– Отдел «Ф», – пробормотал Кирилл, глядя на код «КФ» в записях. – Крылов. Профессор Крылов.

– Да. Олег Леонидович Крылов. Он не просто руководил отделом. Он был, если угодно, архитектором всей фармакологической программы Госкомспорта с середины семидесятых. Гений, фанатик и абсолютно беспринципный человек, по словам тех, кто его помнит. Его боялись и ненавидели, но его результаты – медали – говорили сами за себя. После распада Союза он тихо ушёл на пенсию, живёт где-то в Подмосковье, пишет мемуары. И… – Алина сделала драматическую паузу. – И его имя фигурирует в недавнем расследовании немецкого журналиста о системном допинге в ГДР. Есть указания на обмен опытом между советскими и восточногерманскими специалистами. Крылов бывал в Лейпциге в конце восьмидесятых. Возможно, знаком с Вольфом.

Кирилл откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди. Картина начинала обретать чёткость, но от этого не становилась проще. Противник оказывался не конкретным убийцей, а целой системой, теневой структурой, которая, возможно, всё ещё существовала в новых реалиях, под другими вывесками.

– Что насчёт самого шифра? Удалось продвинуться?

– Да, и здесь интереснее, – Алина включила ноутбук, открыла файл со сложной схемой. – Я провела сопоставление дат в записях Семёнова с календарём соревнований и учебно-тренировочных сборов сборной СССР по биатлону с 1985 по 1991 год. И вот что получается.

На экране появилась временная шкала. Красными точками были отмечены даты с пометкой «Г/П» – грязная проба. Жёлтыми – «Ч/П».

– Обрати внимание: практически все «грязные пробы» стоят за 7-10 дней до крупных международных стартов: чемпионатов мира, этапов Кубка мира. А «чистые» – за 1-3 дня до отъезда на соревнования или непосредственно во время них. Стандартная схема: курс препаратов, который даёт суперкомпенсацию и пик формы, завершается за неделю до контроля. Потом идёт фаза «отмывки» – мочегонные, плазмаферез, специальные растворы. К моменту официального допинг-контроля проба чиста. Но! – Алина щёлкнула мышкой, и на схеме появились синие линии. – Судя по кодам «КФ-12», «СФ-5», речь идёт о разных протоколах. «КФ», я почти уверена, это «Комплексный курс, фармакология». «СФ» – «Спецкурс, фармакология». Разные коктейли, разная длительность, разная степень риска.

– А цифры? 12, 5…

– Пока гипотеза: порядковый номер курса в рамках сезона или конкретная комбинация препаратов. Я сверилась с медицинскими справочниками восьмидесятых. Некоторые анаболические стероиды, стимуляторы имели сленговые названия в спортивной среде. «Пятерка», «Десятка». Может, это отголоски той системы.

Кирилл подошёл к окну, глядя на залитый солнцем снег во дворе. Он вспомнил свои собственные ощущения перед стартами: не только волнение, но и странную, металлическую уверенность в теле, будто все процессы идут быстрее, чётче. И спад после – не просто усталость, а опустошение, будто из тебя выкачали всю жизненную силу. Он всегда списывал это на психологию, на стресс. Теперь же…

– Нужно понять, что такое «красный флакон в синей коробке», – сказал он, оборачиваясь. – Это ключевая фраза, которую он оставил жене. Не код в дневнике, а конкретное указание. Возможно, это нечто материальное. Улика.

– Или название протокола, – предположила Алина. – «Красный» может означать опасность, «синий» – маскировку. Флакон – очевидно, препарат. Но какой?

– И где его искать? «Архив у К.» – наша главная зацепка. Сегодня едем к журналисту Колесникову. Готовься к тому, что он может не захотеть разговаривать. Спортивные журналисты… они либо продажные, либо запуганные, либо идеалисты с разбитыми сердцами. Никогда не знаешь, кто перед тобой.

***

Офис газеты «Спортивный экспресс» располагался в старом здании недалеко от метро «Улица 1905 года». Лестница пахла типографской краской, старым паркетом и табачным дымом. В коридорах, увешанных афишами и вырезками, царила творческая, слегка нервная суета.

Дмитрий Колесников оказался мужчиной лет сорока, с усталым лицом, умными, насмешливыми глазами и постоянной сигаретой в уголке рта. Его кабинет был завален стопками газет, папками, видеокассетами. На стене – чёрно-белая фотография знаменитого футбольного комментатора, с дарственной надписью.

– Соколов и Воронцова, из СК, – представился Кирилл, показывая удостоверение. – По делу о смерти Игоря Семёнова.

Колесников медленно затянулся, выпустил струйку дыма в сторону открытой форточки.

– Читал в сводке. Самоубийство. Печально. Хороший был мужик, хоть и с приветом в последнее время.

– С приветом? – переспросила Алина.

– Ну, параноик, что ли. Звонил мне недели за две до смерти. Говорил: «Дима, есть материал. Взрывоопасный. Про старые грехи. Если что – ты знаешь, куда смотреть». Я спросил – что за материал? Он: «Пока не могу. Сам разберусь, потом принесу». И всё. Больше не звонил. Я, честно говоря, забыл. Такие звонки – не редкость. Каждый второй отставной спортсмен хочет либо мемуары издать, либо скандал раскрутить.

– Он упоминал «архив», – вступил Кирилл. – Сказал: «Архив у К.» Мы подумали, что у вас.

Колесников хмыкнул.

– У меня? Нет. У меня от него только этот разговор. Никакого архива. Хотя… – он задумался, потушил окурок в переполненной пепельнице. – «У К.» Это не обязательно «у Колесникова». Мог иметь в виду кого-то ещё. Крылова, например. Все в том кругу знали профессора Крылова. И боялись его, как огня.

– Вы с ним знакомы?

– Виделись пару раз на пресс-конференциях в Госкомспорте. Хитрая лиса. Говорил красиво, наукообразно, но глаза… холодные, как у змеи. После одного такого брифинга по «успехам советской спортивной науки» я попытался задать каверзный вопрос про расхождения в некоторых биохимических показателях у наших и зарубежных лыжников. Он так на меня посмотрел, что я, мужик не робкого десятка, смутился. Сказал: «Молодой человек, не надо искать черную кошку в тёмной комнате, особенно если её там нет». А потом его помощник подошёл, настойчиво поинтересовался, откуда у меня такие данные. Пришлось ссылаться на зарубежные журналы, отбрехался.

Кирилл достал копию шифрованного листа, положил перед журналистом.

– Это почерк Семёнова?

Колесников внимательно посмотрел, прищурился.

– Похоже. У него был такой наклон, угловатый. Да, это он. Что это?

– Расшифрованный дневник приёма препаратов. Система кодов. Вы можете что-то в этом понять?

Журналист долго изучал строки, его лицо стало серьёзным, вся насмешливость исчезла.

– Чёрт возьми, – тихо выдохнул он. – Да это же… это готовая статья. Нет, серия статей! «Г/П», «Ч/П»… Я слышал такие термины. От одного врача, который сбежал в Штаты в девяносто первом. Он болтал после третьего стакана, про «грязные» и «чистые» пробы, про подмену образцов в лабораториях. Я тогда не поверил, думал, брешет. А это… это документальное подтверждение. Игорь всё записывал. Педантично, как настоящий биатлонист.

– Почему он обратился именно к вам? – спросила Алина.

Колесников откинулся в кресле, снова закурил.

– Наверное, потому что я один из немногих, кто пытался копать эту тему. В девяносто третьем я опубликовал материал про внезапные смерти нескольких гребцов-каноистов в возрасте до сорока пяти. Сердечная недостаточность. Написал осторожно, намёками, но читатель понял. Мне потом выговоров надавали сверху, что чуть не выгнали. Но газета выстояла, тираж подскочил. После этого ко мне иногда приходили «информаторы» из старой системы. Но чаще всего – с пустыми руками или с такими фантастическими историями, что печатать было нельзя. А Семёнов… он был первым, кто пришёл с конкретикой. Жаль, я не отнёсся серьёзнее.

– Вы не знаете, где он мог хранить оригиналы? Полный архив, а не вот эту выжимку?

Колесников покачал головой.

– Нет. Но если он говорил «архив у К.» и имел в виду не меня… попробуйте найти бывших коллег по команде. Особенно тех, кто был близок к медицине. Массажисты, врачи… или те, кто увлекался техникой. Может, архив в электронном виде. У Семёнова был компьютер?

– В доме – нет. Стационарного телефона даже не было, только у жены сотовый.

– Странно. Но он мог пользоваться компьютером на работе, в спортшколе. Или в каком-нибудь интернет-клубе. Это сейчас модно.

Алина и Кирилл переглянулись. Эта мысль не приходила им в голову.

– Спасибо, вы очень помогли, – сказал Кирилл, вставая.

– Послушайте, – Колесников тоже поднялся, его лицо было напряжённым. – Если это правда убийство… и, если вы раскопаете эту систему… будьте осторожны. Люди, которые это создали, они не шуточные. Они не просто прятали допинг. Они строили целую империю лжи. А империи не любят, когда их раскапывают.

– Мы знаем, – сухо ответил Кирилл. – Нам уже оставляли предупреждения. Более наглядные.

Они вышли в коридор. За спиной Колесников крикнул:

– Если найдёте архив – дайте копию! Это будет сенсация века!

***

Спортивная школа в Мытищах оказалась типовым двухэтажным зданием брежневской эпохи, покрашенным в голубой и белый цвета. В холле пахло хлоркой, мастикой для лыж и детским потом. На стенах – стенды с фотографиями чемпионов, вышедших из этих стен, грамоты, кубки. Среди пожелтевших снимков Кирилл нашёл и молодого Семёнова в окружении подростков – он стоял с руками на плечах у двух мальчишек, улыбаясь простой, открытой улыбкой, которой не было на последних фото.

Директор, бывший лыжник с орденскими планками на пиджаке, встретил их настороженно.

– Игорь Васильевич был прекрасным специалистом, преданным делу, – говорил он, усаживая их в своём кабинете. – Трагедия, ужасная трагедия. Мы все в шоке.

– Пользовался ли он здесь компьютером? – без предисловий спросила Алина.

Директор удивился.

– Компьютером? Нет, у нас тут один компьютер на весь административный блок, бухгалтерия. Тренеры… зачем им? У них графики тренировок на бумаге, журналы учёта. Игорь Васильевич был человеком старой закалки, даже сотовый телефон не любил.

– А интернет? Мог где-то в городе пользоваться?

– Не представляю. Он был не из тех. Больше любил природу, книги.

Казалось, тупик. Они осмотрели его тренерскую – маленькую комнату с плакатами по технике стрельбы, стеллажом с медалями воспитанников и старым, видавшим виды письменным столом. Ничего. Кирилл уже хотел уходить, когда его взгляд упал на настенный календарь с видами природы. Висевший на гвоздике. И на гвозде рядом висела связка ключей. Обычная, с тремя ключами.

– Это его ключи? – спросил Кирилл у директора.

– Да, от раздевалки, оружейной комнаты и… от кладовки, кажется. Мы их сняли после… ну, вы понимаете. Документы его уже жена забрала.

Кирилл снял связку, внимательно рассмотрел. Три ключа: два похожих, явно от помещений, и один странный – маленький, плоский, с лазерной насечкой. Современный ключ, не от замка советского образца.

– Это от чего? – показал он директору.

Тот пожал плечами.

– Не знаю. Может, от личного шкафчика? Но у нас шкафчики с простыми замками.

Алина взяла ключ, повертела в руках.

– Это ключ от сейфа. Или от почтового ящика с повышенной секретностью. Или… от камеры хранения на вокзале.

Мысль ударила, как молния. Камера хранения. Архив.

– Ближайшая железнодорожная станция? – быстро спросил Кирилл.

– Мытищи, конечно. В десяти минутах езды.

***

Станция Мытищи была шумным, многолюдным местом. Камеры хранения располагались в подземном переходе. Ряды металлических ячеек разных размеров, некоторые – с электронными замками. Кирилл подошёл к дежурной, женщине в синей форме, показал удостоверение и ключ.

– Можете проверить, от какой ячейки этот ключ?

Женщина, покосившись на «корочку», взяла ключ, сверила номер, втиснутый мелким шрифтом у основания, со своим журналом.

– Ячейка 214. Сдана на длительное хранение 15 декабря этого года. Оплачено до марта.

Сердце Кирилла забилось чаще.

– Откройте, пожалуйста. По требованию следствия.

Женщина взяла мастер-ключ, щёлкнула замком. Дверца ячейки, размером примерно с обувную коробку, отскочила. Внутри лежала синяя картонная коробка из-под офисной бумаги. На ней – ни надписи, ни метки.

Кирилл, надев перчатки, выдвинул коробку. Она была тяжёлой. Они отнесли её в угол, под тусклую лампу. Алина прикрыла их от посторонних взглядов.

Кирилл снял крышку.

Сверху лежала стопка исписанных листов в линейку – продолжение тех шифров, но более подробных, с расшифровками на полях, сделанными позже, другим цветом чернил. Под ними – несколько фотографий: группа людей в белых халатах на фоне лабораторного оборудования; человек, похожий на молодого Крылова, вручает что-то похожее на флакон мужчине в спортивном костюме; снимок холодильника, забитого ампулами с разными этикетками.

А под всем этим, завёрнутый в полиэтилен, лежал тот самый «красный флакон». Стеклянный, небольшой, с резиновой пробкой и металлическим ободком. Внутри – остатки коричневатого порошка. Этикетка напечатана на машинке: «КФ-12. Протокол «Восхождение». Эксп. серия 045. Годен до 12.1990». И красной пастой от руки: «ОПАСНО. Контроль вл.».

Рядом с флаконом – обычная картонная коробка синего цвета, в которую он идеально вкладывался. «Красный флакон в синей коробке». Не метафора, а конкретная улика. Препарат, возможно, сохранивший свои свойства.

И на самом дне – дискета 3,5 дюйма. На наклейке надпись: «Архив. Резервная копия. 1996».

– Бинго, – тихо прошептала Алина. – Он всё сохранил. И спрятал здесь. Ждал, что кто-то придёт с этим ключом.

Кирилл осторожно упаковал всё обратно. Они расписались в изъятии, оформили протокол. Дежурная смотрела на них с нескрываемым любопытством.

– Мужик, который сдавал, – сказала она вдруг, – он интересно выглядел. Не богатый, но глаза умные. Я спросила: «Надолго?» Он ответил: «Возможно, навсегда». Я тогда не поняла.

Они вынесли коробку на улицу, в холодный, яркий день. Солнце уже клонилось к горизонту, отбрасывая длинные тени.

– Что теперь? – спросила Алина, когда они сели в машину.

– Теперь, – сказал Кирилл, глядя на синюю коробку у себя на коленях, – мы идём в логово зверя. Нам нужен эксперт. Кто сможет проанализировать и этот порошок, и данные с дискеты. И кто не побоится.

– Лаборатория судебной экспертизы?

– Нет. Там могут быть свои люди. Нужен независимый специалист. Из академии наук. Кто не связан со спортом.

Алина задумалась, затем лицо её озарилось.

– Я знаю. Есть один человек. Профессор МГУ, биохимик. Он читал лекции на моём факультете. Честный до мозгов костей, чудак. И он как раз занимался анализом метаболитов стероидов. Зовут Игорь Мельников.

– Рискнём? – посмотрел на неё Кирилл.

– Другого выхода нет.

***

Игорь Петрович Мельников жил на юго-западе Москвы, в районе, застроенном домами для научной элиты семидесятых. Его квартира оказалась царством книг, реторт, микроскопов и запаха старых фолиантов и реактивов. Сам профессор, сухонький старичок с копной седых волос и живыми, любопытными глазами, встретил их без особого удивления.

– Алина? Выпускница ’95? Помню, помню. Вы на семинаре по ферментам задавали неудобные вопросы про коммерческое использование исследований. – Он прищурился, глядя на Кирилла и коробку. – Следователи? Интересно. Проходите в кабинет.

Кабинет был ещё более завален, чем приёмная. На огромном столе стояли три монитора, мерцающие строки кода и трёхмерные модели молекул.

Кирилл кратко изложил суть дела, не вдаваясь в детали. Показал флакон.

– Нам нужно понять, что это. И проанализировать данные с дискеты – скорее всего, это база данных или электронные таблицы.

Мельников взял флакон, поднёс к свету настольной лампы, покрутил.

– «КФ-12». «Протокол «Восхождение». Любопытно. Этикетка самодельная, но серия указана. Если это из институтской партии… могли вести журнал. Порошок… – Он аккуратно открыл пробку, понюхал, сразу поморщился. – Характерный запах. Нафталин плюс что-то острое. Скорее всего, модифицированный анаболический стероид, возможно, в комбинации с амфетаминовым производным. «Восхождение»… подходящее название. Даёт мощный прирост силы и выносливости, но и нагрузку на сердце адскую. «Опасность» – это мягко сказано. Многие такие препараты в свободной продаже даже в те годы были запрещены. А для спорта… это просто яд замедленного действия. – Он положил флакон на стол. – Я могу сделать полный хроматографический и масс-спектрометрический анализ. У меня оборудование есть. Займёт день-два. Но вам нужны не просто формулы, а доказательства, что это применялось системно, да?

– Да. И дискета…

– Дискету посмотрим сейчас.

Мельников вставил дискету в дисковод одного из компьютеров. Машина зажужжала, на экране появилось окно с файлами. Это действительно оказалась база данных, написанная на устаревшем, но ещё читаемом формате dBase. Файл назывался «Архив_С.»

Профессор запустил программу, открыл файл. На экране выстроились столбцы с данными, гораздо более подробными, чем на бумаге:

Код спортсмена (инициалы, дата рождения)

Вид спорта

Код тренера

Код врача

Назначенный протокол (КФ, СФ и цифры)

Даты начала и окончания курса

Контрольные даты забора проб

Результат пробы («Чистая», «Заменена», «Утилизирована»)

Код лаборанта, проводившего анализ/замену

* Примечания (здесь были строки типа: «побочные эффекты – тремор, бессонница», «требуется кардиологическое наблюдение», «отказ от продолжения курса – снят со сборов»).

Алина ахнула. Это была карта всей системы. Сотни записей, десятки имён, видов спорта – лёгкая атлетика, плавание, тяжёлая атлетика, лыжи, биатлон, коньки…

– Боже, – прошептала она. – Это же… тотальная слежка. Они знали всё про каждого. Контролировали не только приём, но и последствия. И если кто-то отказывался… «снят со сборов». Конец карьеры.

Кирилл молча смотрел на строки, мелькающие на экране. Его собственные инициалы и дата рождения могли быть где-то здесь. Его тренер, его врач… Он чувствовал, как внутри растёт холодная, спокойная ярость. Это было не просто нарушение правил. Это была преступная медицинская практика, эксперимент над людьми под флагом победы.

– Можно сделать поиск по фамилиям? – спросил он, и его голос прозвучал чужим, глухим.

– Конечно, – Мельников застучал по клавиатуре. – Кого ищем?

– Для начала – Семёнов И.В.

Результат не заставил себя ждать. Десятки записей с 1983 по 1991 год. Протоколы КФ-7, КФ-12, СФ-5. Примечания: «хорошая переносимость», «1987 – жалобы на тахикардию, снижена дозировка», «1989 – проба №0457 заменена по протоколу Л-4 (лаборант В.)», «1991 – добровольное прекращение, перевод в резерв».

– «Добровольное прекращение», – прочитала вслух Алина. – Он сам отказался? В 1991-м?

– Видимо, да, – сказал Кирилл. – И его «перевели в резерв». То есть, больше не включали в основную обойму. Карьера пошла под откос. А потом и вовсе завершилась. Он знал слишком много, и он перестал быть удобным.

– Искать Крылова О.Л., – приказал Кирилл.

Мельников ввёл запрос. Имя профессора фигурировало как «рук. пр.» – руководитель протокола – в большинстве серьёзных курсов. А также в графе «утверждающий» на замену проб.

– А Вольф Л.С.?

И здесь – множество записей. «Лаб. Л-4», «ответственный В.» Почти во всех случаях замены проб с 1985 по 1991 год стояла его метка. Но в конце, в 1991 году, появились записи: «Л-4 расформирована. Ответственный отозван. Протоколы переданы в Л-1 (К.)»

– Л-1. Карпов, – кивнула Алина. – Система перестроилась, но не умерла. Вольф, видимо, стал неудобен, и его убрали. А Крылов остался.

Кирилл подошёл к окну, глядя на тёмный двор. В голове складывался чудовищный пазл. Система, которая использовала людей, как расходный материал. Которая калечила их здоровье ради сиюминутных побед. Которая уничтожала тех, кто выходил из повиновения – карьерно, а может, и физически. Семёнов, с его архивом, был смертельной угрозой. Он хранил не просто список. Он хранил доказательства преступлений.

– Профессор, нам нужна полная распечатка этой базы. И её копия на несколько носителей. И анализ этого порошка. Официально, с заключением, которое будет иметь силу в суде.

Мельников смотрел на него поверх очков, его лицо было серьёзным.

– Молодой человек, вы понимаете, что поднимаете? Это не просто «дело о допинге». Это дело о государственной лжи, длившейся десятилетиями. Это сломает жизни многим людям, которые сейчас занимают высокие посты. Вы готовы к этому?

– Готовы ли вы, Игорь Петрович? – спросил Кирилл, глядя ему прямо в глаза.

Старый учёный помолчал, потом тихо улыбнулся.

– Знаете, в науке главное – истина. Как бы горька она ни была. Я помогу. Но будьте готовы, что как только мы начнём, против вас ополчится очень могущественная сила. Она уже убила одного человека. Не остановится перед другими.

– Мы это знаем, – сказала Алина. – Поэтому и пришли к вам. Потому что верим, что есть люди, для которых правда важнее страха.

Мельников кивнул, повернулся к компьютеру.

– Хорошо. Давайте работать. Анализ порошка я начну завтра утром. Базу данных… её нужно бережно экспортировать, чтобы не повредить. Дайте мне ночь.

***

Возвращались в центр уже глубоким вечером. Москва сверкала огнями, новогодняя иллюминация создавала иллюзию праздника и веселья. Алина молча смотрела в окно.

– О чём думаешь? – спросил Кирилл.

– О том, какая это грандиозная, уродливая машина, – тихо ответила она. – И как люди в неё верили. Игорь Семёнов ведь тоже верил, наверное, сначала. Что это во имя страны, во имя победы. А потом увидел изнанку. И не смог молчать. И поплатился.

– Он не просто не смог молчать. Он собирался рассказать. И кто-то его остановил. Наша задача – продолжить за него.

– Кирилл, а ты… ты не боишься, что найдёшь в той базе себя?

Он долго молчал, глядя на дорогу, освещённую фонарями.

– Боюсь. Но ещё больше бояться оказаться тем, кто закрывает глаза. Я уже прошёл через это однажды – когда закрыл глаза на свою травму, поверив, что «надо потерпеть ради команды». И проиграл. Больше я проигрывать не намерен. Ни в чём.

Машина подъехала к зданию на Следственного Комитета. Они вышли, забрали коробку с уликами из багажника.

– Завтра, – сказал Кирилл, – мы едем к старому другу Семёнова, Миронову. Посмотрим, что он знает. А потом… потом придётся принимать решение, как действовать. С этим архивом.

Они разошлись по своим кабинетам. Кирилл поставил синюю коробку в сейф, запер его на ключ. Потом сел за стол, достал из ящика старую фотографию – себя на пьедестале, с серебряной медалью, улыбающегося в камеру. Тогда он думал, что это вершина. Теперь понимал – это была лишь промежуточная станция на долгом, тёмном пути, который только начинался.

Он взял ручку, открыл новую страницу в блокноте.

Код «Красный флакон» – подтверждён. Система раскрыта. Ключевые фигуры: Крылов (руководитель), Вольф (лаборант-исполнитель, возможно, свидетель), Карпов (преемник). Архив – электронная база данных + вещественное доказательство (флакон). Мотив убийства Семёнова – сокрытие системы. Следующий шаг: опрос Миронова, поиск Вольфа (Германия?), осторожный выход на Крылова».

Он отложил ручку, погасил настольную лампу. В кабинете остался только тусклый свет из окна, падающий от уличных фонарей. Где-то там, за тысячи километров, в Германии, возможно, жил человек, который знал всю правду и который, возможно, тоже боялся. А где-то в Подмосковье жил другой человек, который эту правду создавал и защищал любой ценой.

И между ними – мёрзлая поляна в лесу, тёмное пятно на снегу и неоконченное дело, которое теперь лежало в сейфе, в синей картонной коробке.

Начало было положено. Дорога в ад – открыта. И назад пути не было.

Глава 3. Охотник за головами

Утро следующего дня началось не с победного настроения, а с тяжёлого, густого тумана, который спустился на Москву, растворив в своей молочной белизне очертания домов, машин, людей. Мир казался размытым, неопределённым, лишённым чётких границ – точное отражение состояния самого расследования. В руках у них теперь была улика – красный флакон в синей коробке – и цифровой призрак архива на дискете. Но между этими артефактами и живыми людьми, способными дать показания, лежала пропасть страха, молчания и времени.

Кирилл сидел в своём кабинете, глядя на синюю коробку, стоявшую теперь не в сейфе, а прямо на столе, как вызов. Рядом лежал конверт с дискетой. Он чувствовал её вес, хотя физически она была почти невесомой. На ней – целая вселенная лжи, система координат, в которой истина была отравлена с самого начала. Анализ порошка и расшифровка базы данных у профессора Мельникова займут время. Но расследование не могло ждать. Мёртвый звонок Семёнова журналисту Колесникову, его параноидальные слова о «старых долгах», его зашифрованная жизнь – всё это требовало движения по живым следам.

Первым из них был Сергей Миронов, старый друг, товарищ по сборной, владелец запасного ключа от дома Семёнова.

Они выехали в сторону Одинцово, где, по данным из паспортного стола, проживал Миронов. Туман за окном «Волги» был таким густым, что водитель едва видел край дороги. Фары выхватывали из молочной ваты лишь куски разметки, да внезапно возникающие тени деревьев.

– Похоже на туман в Кавголово, – вдруг сказал Кирилл, глядя в окно. – Помню, в ноябре восемьдесят шестого. Предсезонные сборы. Выходишь на утреннюю тренировку – и ничего не видно дальше десяти метров. Только хруст снега под лыжами и дыхание, которое тут же превращается в иней. Ориентируешься по звуку – где-то впереди скрипят лыжи товарища, где-то справа голос тренера. И чувство… будто ты не на земле, а в каком-то подвешенном состоянии. Между прошлым и будущим. Между правдой и ложью.

Алина смотрела на него с удивлением. Он редко говорил о своём спортивном прошлом так открыто, образно.

– И что было потом? Когда туман рассеялся?

– Потом? Потом оказалось, что мы отклонились от трассы почти на километр. Шли по компасу, но компасы в тех местах врали – железная руда. Вышли к какому-то лесному кордону, совершенно промёрзшие. Тренер ругался, но в глазах у него был страх. Потому что, если бы туман не рассеялся… – Кирилл умолк, снова уйдя в себя. – Иногда кажется, что мы до сих пор в том тумане. Идём по звуку, по чутью. И боимся, что, когда он рассеется, окажемся не там, где планировали.

Миронов жил не в коттеджном посёлке, а в старом пятиэтажном кирпичном доме, одном из тех, что строили для офицеров в шестидесятые. Подъезд с облупившейся краской, скрипучая дверь, в подъезде пахло капустой и старостью. Квартира на третьем этаже. Дверь открыл сам Сергей Миронов – мужчина под шестьдесят, но выглядевший старше своих лет. Высокий, сутулый, с лицом, изборождённым глубокими морщинами, и уставшими, водянисто-голубыми глазами. На нём был поношенный тренировочный костюм «Динамо», когда-то синий, теперь выцветший до серого.

– Входите, – сказал он глухим голосом, не спрашивая, кто они. Видимо, уже ждал. – Про Игоря?

– Да, – подтвердил Кирилл, показывая удостоверение. – Соколов, Воронцова. Следственный комитет.

– Догадался. Галя звонила, сказала, что вы были. Проходите.

Квартира была крошечной, захламлённой, но чистой. В гостиной – стенка с книгами, телевизор «Рубин», на стенах – те же самые фотографии из спортивной молодости, что и у Семёнова, только в более скромном оформлении. Миронов жил один – об этом говорили и одинокая кружка на кухонном столе, и атмосфера забытого временем пространства.

Он молча указал на старый диван, сам сел в кресло, достал пачку «Беломора», закурил. Руки у него слегка дрожали.

– Жалко Игоря, – начал он, не глядя на них. – Хороший был мужик. Настоящий. Не сломался, не продался, как многие.

– Вы были близки? – спросила Алина, включая диктофон с его разрешающего кивка.

– С института. Всегда в одной комнате на сборах жили. Он – тихий, педантичный. Я – более взрывной. Дополняли друг друга. После окончания карьеры поддерживали связь. Он – в Мытищах тренером, я – тут, на пенсии, подрабатывал сторожем на стадионе, пока здоровье позволяло.

– Когда вы виделись в последний раз?

Миронов задумался, выпуская колечко дыма.

– Месяца полтора назад. Он заезжал. Сидели, пили чай. Говорил… говорил, что тяжело на душе. Что прошлое не отпускает.

– Что именно в прошлом его беспокоило?

Старый спортсмен посмотрел на них, и в его глазах мелькнуло что-то осторожное, испуганное.

– Вы же понимаете, о чём речь. О допинге. О той системе. Мы все были её винтиками. Одни – сознательно, другие – по неведению. Игорь… он сначала верил, что это необходимо. Ради победы, ради страны. Потом… увидел последствия. У товарищей по команде стали отказывать печени, сердца сдавать. Помню, в восемьдесят девятом умер наш штангист, Володя Комаров, тридцати двух лет отроду – инфаркт. Официально – наследственное. Но шептались, что это от «химии». Игорь тогда замкнулся. Стал что-то записывать.

– Записывать? – уточнил Кирилл, хотя уже знал ответ.

– Да. Он был дотошный. Вёл какие-то таблицы. Говорил: «Чтобы помнили. Чтобы знали, какую цену заплатили». Я его отговаривал: «Зачем тебе это? Прошлое не изменишь. Только наживёшь проблем». Он не слушал.

– Вы знали о содержимом этих записей? О конкретных людях, препаратах?

Миронов резко закашлялся, потушил окурок.

– Нет. И знать не хотел. Я сам… я тоже кое-что принимал, по указанию врача. «Витамины», говорили. Потом понял, что к чему. Но признаваться в этом… стыдно. Стыдно до сих пор. Лучше забыть.

– А если эти записи могут стать причиной его смерти? – мягко, но настойчиво спросил Кирилл.

Миронов побледнел. Его пальцы сжали подлокотники кресла.

– Вы думаете, его убили? Из-за этих бумаг?

– Мы рассматриваем все версии. В том числе и убийство, инсценированное под самоубийство. Поэтому любая деталь важна. В последнее время к нему кто-нибудь приходил? Незнакомые люди? Звонили?

Миронов закрыл глаза, будто вызывая из памяти образы.

– Был один случай… За пару недель до его смерти, когда он у меня был, ему на мобильный позвонили. Он отошёл в коридор, разговаривал тихо. Вернулся взволнованный. Я спросил – кто? Он сказал: «Охотник за головами». Я переспросил: «Какой ещё охотник?» Он махнул рукой: «Да один тип, представляется историком спорта, архив собирает. Суёт нос не в своё дело». И всё.

Историк спорта. Охотник за головами. В голове у Кирилла щёлкнуло. Колесников упоминал, что к нему тоже приходили «информаторы», но чаще с пустыми историями. А тут – активный сборщик.

– Больше ничего? Описания этого человека? Контактов?

– Нет. Только потом, когда он уже уезжал, я спросил: «Игорь, ты уверен, что тебе не грозит опасность с этими записями?» Он посмотрел на меня так… с такой грустью и усталостью. Сказал: «Серёг, опасность грозит не за прошлое. Опасность грозит за попытку это прошлое рассказать. А я, кажется, уже не могу молчать». И уехал.

В квартире повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только тиканьем старых настенных часов с маятником. Миронов снова закурил, его руки дрожали сильнее.

– Ещё что-нибудь, Сергей Петрович? – спросила Алина. – Может, он упоминал конкретные имена? Крылов, Вольф?

При упоминании этих фамилий Миронов вздрогнул, как от удара током.

– Крылова все знали. Его боялись. Вольф… Леонид Сергеевич. Он… он был другой. Честный, насколько это возможно в тех условиях. Игорь его уважал. Говорил, что Вольф в девяносто первом пытался что-то изменить, но его выдавили. А потом и вовсе в Германию смылся. Больше я не знаю. И знать не хочу.

Он явно лгал. В его глазах читался животный страх. Кирилл понял – дальше давить бесполезно. Человек сломлен, запуган, он хочет только одного – чтобы его оставили в покое.

– Спасибо за информацию, – сказал Кирилл, вставая. – Если вспомните что-то ещё, вот моя визитка.

Миронов молча взял карточку, даже не взглянув на неё.

На пороге, уже выходя, Кирилл обернулся:

– Запасной ключ от дома Семёнова был у вас. Вы им пользовались в последнее время?

– Нет, – быстро, почти испуганно ответил Миронов. – С прошлой зимы не пользовался. Он у меня тут… где-то в ящике лежит. Давно не брал.

Его тон был неестественным. Кирилл кивнул, не показывая вида, что заметил ложь.

Спускаясь по лестнице, Алина тихо сказала:

– Он что-то скрывает. И сильно боится.

– Да. И ключ… интересно, почему он соврал про ключ? Может, брал, но не хочет впутываться? Или его кто-то заставил взять ключ и что-то подкинуть, забрать?

– Нужно будет проверить отпечатки на ключе, если он ещё у вдовы. Хотя сомневаюсь, что найдём что-то полезное.

Туман на улице начал понемногу рассеиваться, превращаясь в морозную дымку. Солнце, бледное и холодное, пыталось пробиться сквозь пелену.

– «Историк спорта», «охотник за головами», – повторил Кирилл, садясь в машину. – Это новая нитка. Нужно понять, кто это мог быть. Частный детектив? Журналист-фрилансер? И главное – на кого работает?

– Если он собирает компромат на систему допинга, то потенциальных заказчиков много, – заметила Алина, доставая ноутбук. – Международные антидопинговые агентства, зарубежные СМИ, даже конкуренты в спортивных федерациях. Или же… те, кто хочет этот компромат уничтожить, выявив всех потенциальных свидетелей.

– То есть, сам «охотник» может быть либо союзником, либо врагом. Надо его найти, пока он не нашёл нас. Или не сделал что-то ещё.

Они вернулись в здание Следственного Комитета. В кабинете царила привычная рабочая атмосфера: гул компьютеров, запах кофе и бумаги. Кирилл сразу направился к генералу Петренко – нужно было поставить начальника в курс дела и, что важнее, запросить ресурсы для поиска таинственного «историка».

Кабинет Петренко, как всегда, поражал контрастом между показной строгостью и глубокой, почти домашней неухоженностью. На стенах – грамоты и фото с высокими чинами, на столе – гора бумаг, а в углу – поникший фикус, который генерал упорно пытался оживить уже пятый год.

Петренко, грузный мужчина с умным, усталым лицом и пронзительными глазами, слушал Кирилла, не перебивая, лишь изредка постукивая массивной зажигалкой по столу.

– Итак, – подвёл он итог, когда Кирилл закончил. – У вас есть подозрение в убийстве, мотив – сокрытие государственной системы допинга восьмидесятых, вещественная улика в виде флакона и цифровой архив. И теперь ещё появился некий «охотник за головами», который рыскал вокруг жертвы. Так?

– Так, – подтвердил Кирилл. – И мы просим санкцию на проведение оперативных мероприятий по установлению этого лица. Опрос соседей Семёнова в Лесном, сбор данных с возможных камер наблюдения в посёлке и на подъездах к нему, анализ звонков.

Петренко вздохнул, откинулся в кресле. Его лицо выражало ту самую смесь усталости и понимания, которую Кирилл знал слишком хорошо.

– Кирилл, ты понимаешь, на что ты замахиваешься? Это не какое-нибудь дело о взятке на стадионе. Это… это сама основа. Тот миф, на котором держалась спортивная мощь страны. Ты его тронешь – рухнет всё. Карьеры, репутации, возможно, даже международные отношения. Те люди, что стояли у истоков, они сейчас не в подвалах сидят. Они в кабинетах с дубовыми столами, их имена в учебниках, их награждают на старости лет. И они не сдадутся без боя.

– Я понимаю, – твёрдо сказал Кирилл. – Но если эта система убивает, чтобы сохранить свою тайну, то наше молчание делает нас соучастниками. Игорь Семёнов был убит. У него осталась вдова, дочь. Они заслуживают правды.

– Правды, – усмехнулся Петренко без веселья. – Дорогая штука. Часто оказывается никому не нужной, кроме тех, кто за неё платит. Ладно. – Он взял бланк, стал что-то писать. – Санкции даю. Но, Кирилл, будь осторожен. Очень осторожен. И держи меня в курсе каждого шага. Если начнётся давление… мне нужно знать, откуда ждать удара.

– Спасибо, генерал.

– И ещё, – Петренко посмотрел на него пристально. – Насчёт этого «охотника». Если он собирает компромат системно, то, скорее всего, он не одиночка. Ищи частные сыскные агентства, особенно те, что работают с иностранными клиентами. В последнее время их развелось, как грибов после дождя. И многие не брезгуют чёрным пиаром и шантажом.

Выйдя из кабинета, Кирилл почувствовал одновременно и облегчение, и тяжесть. Санкции были получены, но слова Петренко висели в воздухе предостережением. Они вступили в игру, где ставки были выше, чем просто раскрытие одного убийства.

Алина уже работала, запустив запросы через базы данных МВД и ФСБ на все частные сыскные агентства, зарегистрированные в Москве и области за последние пять лет. Список оказался внушительным – более двухсот.

– Нужно сузить круг, – сказала она, когда Кирилл подошёл. – Ищем тех, кто специализируется на спортивной тематике, расследованиях, работе с компроматом. И тех, у кого есть иностранные клиенты или партнёры.

Они просидели за отборами до вечера. На примете оказалось около пятнадцати контор с громкими названиями вроде «Альфа-Щит», «Факт-Сервис», «Спорт-Аудит». Но одна выделялась особо: «Бюро независимых расследований «Грифон»». Зарегистрировано три года назад, учредитель – гражданин России, но в открытых источниках проскакивала информация о контрактах с неким «Международным агентством по честности в спорте» – частной организацией, базирующейся в Лондоне и, по слухам, тесно связанной с WDA – Всемирным антидопинговым агентством.

– «Грифон», – прочитала Алина вслух. – Специализация: «сбор и анализ информации в сфере профессионального спорта, расследование инцидентов». Звучит солидно. И офис у них… смотри, на Новом Арбате. Не в подворотне, значит, деньги водятся.

– Проверим их первыми, – решил Кирилл. – Но сначала – к соседям Семёнова. Нужно подтвердить визит «историка» на месте.

***

На следующий день они снова выехали в посёлок Лесной. Погода сменилась: туман ушёл, небо было ясным, ледяно-синим, солнце слепило, отражаясь от снега. Дорога казалась знакомой, но теперь Кирилл смотрел на неё другими глазами. Каждый поворот, каждый дом могли хранить ключ.

Они начали обход с соседей, чьи участки примыкали к дому Семёнова. Первым стал тот самый Котов, бывший лесник, который нашёл тело. Его дом был неказистым, но крепким, с большой русской печью и охотничьими трофеями на стенах – чучелами ворон и шкуркой лисы.

Котов, коренастый, бородатый мужик лет шестидесяти, с глазами, прячущимися в сетке морщин, встретил их настороженно, но, узнав, что они из СК, смягчился.

– Про Игоря жалко, – сказал он, усадив их за стол, уставленный банками с соленьями. – Хороший сосед был. Не пьянствовал, не шумел. По-соседски помогал, если что. А насчёт того, кто к нему приходил… да, был один.

Кирилл насторожился.

– Когда? Можете описать?

– Месяца за полтора до… ну, того. Стою я как-то у калитки, дрова колю. Вижу – идёт по улице мужик, не местный. Одет чисто, в дорогом кожаном пальто, портфельчик в руках. Лицо… обычное, ничем не приметное. Лет сорока пяти, наверное. Подошёл к дому Игоря, постучал. Тот вышел, они о чём-то поговорили на крыльце, потом зашли в дом. Часа на два, не меньше.

– Вы не слышали, о чём говорили?

– Нет, далеко. Только видел, что разговор был серьёзный. У Игоря лицо насупленное. А тот гость всё жестикулировал, что-то убеждал. Потом вышел, ушёл в сторону остановки. Я тогда подумал – коммивояжёр какой. Сейчас много таких по дачам ходит, то страховку впаривают, то окна.

– А на машине он приезжал?

– Не видел. Пешком пришёл, пешком ушёл. Но… – Котов почесал затылок. – Потом, уже ближе к вечеру, я пошёл в магазин на трассе. И видел там припаркованную иномарку, тёмно-синюю, «Ауди», кажется. С московскими номерами. Рядом никого не было. Может, его?

– Запомнили номер? Хотя бы частично?

Котов сокрушённо покачал головой.

– Куда нам, старикам. Номера не запоминал. Машина как машина. Их сейчас много.

– Больше этот человек не появлялся?

– Больше я его не видел. Но… – он понизил голос, – после того визита Игорь ходил сам не свой. Мрачный стал. Один раз встретил его у почтовых ящиков, спросил: «Что, Игорь Васильевич, гость неугодный был?» Он вздохнул: «Не гость, Семёныч, а искуситель. Предлагает продать память». Я не понял, но вижу – человеку тяжко.

«Продать память». Фраза отозвалась в Кирилле глухим ударом. Значит, «историк» предлагал деньги за архив. И Семёнов отказался.

Они опросили ещё нескольких соседей – пожилую учительницу на пенсии, молодую семью с детьми. Никто больше не видел незнакомца у дома Семёнова. Но одна деталь всплыла: учительница, Анна Павловна, заметила, что «примерно в те же дни» по посёлку медленно ездила «какая-то иномарка с тонировкой» и несколько раз останавливалась недалеко от дома Семёнова. Номера она не запомнила, но описала машину похоже – тёмно-синяя «Ауди» или «БМВ».

– Значит, он приезжал не один раз, – заключила Алина, когда они вернулись к своей машине. – Сначала – разведка, личная встреча. Потом – наблюдение. Классика сыскной работы.

– И он предлагал деньги. Семёнов отказался. Что могло случиться потом? – рассуждал Кирилл вслух, глядя на дом Семёнова, теперь пустой и печальный. – Либо «охотник» ушёл ни с чем, либо… он решил добыть информацию другим способом. Возможно, через шантаж, давление. Или через кого-то из близких. Миронова, например, с его страхом и, возможно, материальными проблемами.

– Нужно проверить финансовое положение Миронова, – кивнула Алина. – И заодно запросить данные с камер, если они есть. В посёлке вряд ли, но на выезде на трассу, на заправке – могут быть.

Дорога на трассу занимала около пяти километров. На выезде из посёлка стоял единственный продуктовый магазин с бензоколонкой. Камера наблюдения висела над входом, старая, советского образца, но, как уверял владелец, работающая. Он, толстый, весёлый мужик по имени Василий, оказался сговорчивым, особенно после того, как Кирилл показал удостоверение.

– Камеру поставил, чтоб воришек ловить, – пояснил он, ведя их в подсобку, где на столе мигал древний чёрно-белый монитор. – Записи храню месяц, потом стираю. Сейчас как раз декабрьские есть.

Они потратили несколько часов, просматривая записи за вторую половину ноября и начало декабря. Изображение было зернистым, углы обзора ограниченными, но они увидели то, что искали. 18 ноября, около 15:30. К магазину подъезжает тёмно-синяя Audi A6. Из машины выходит мужчина в тёмном кожаном пальто, с портфелем. Лицо размыто, но телосложение, походка – уверенные, деловые. Он заходит в магазин, через пять минут выходит с бутылкой минералки, садится в машину и уезжает в сторону посёлка.

– Стой, – сказал Кирилл. – Отмотай назад. Кадр, где он выходит из машины.

Василий отмотал. На кадре, когда мужчина обходил машину, чтобы сесть, на несколько секунд в кадр попал передний номер. Качество ужасное, но часть номера можно было разобрать: «МОРО», а дальше цифры: «7…4…». Последние две цифры сливались в месиво пикселей.

– «МОРО» – это серия, которую часто выдают на машины, зарегистрированные на юридические лица, – сказала Алина, записывая. – И «74»… может быть, что угодно. Но это уже зацепка.

Они поблагодарили Василия, взяли копию записи на кассете (владелец с гордостью заявил, что у него есть старый видеомагнитофон для таких случаев). По дороге в Москву Алина уже сидела с ноутбуком, запустив запрос в базу ГИБДД по частичным номерам и описанию машины.

– Audi A6, тёмно-синий, серия МОРО, цифры 74 в номере, – бормотала она, вбивая данные. – И зарегистрирована, скорее всего, на юридическое лицо. Если это «Грифон» или подобная контора, они могли оформлять служебный транспорт на фирму.

К вечеру, когда они уже вернулись в кабинет, пришёл первый ответ из базы. По заданным параметрам найдено шесть машин. Три – на частных лиц, две – на коммерческие фирмы, и одна – как раз на ООО «Бюро независимых расследований «Грифон»». Полный номер: МОРО 7459.

– Бинго, – тихо сказала Алина. – Машина «охотника» принадлежит «Грифону». Значит, он их сотрудник. Или они наняли его для работы.

Кирилл подошёл к окну. За стеклом темнело, зажигались огни. Город жил своей жизнью, не подозревая, что в одном из его стеклянных офисов на Новом Арбате может сидеть человек, знавший о визите к Семёнову. Возможно, тот самый человек, который стал катализатором трагедии.

– Завтра идём в «Грифон», – решил Кирилл. – Но не с обыском. С визитом вежливости. Попробуем понять, с кем имеем дело.

– А если они не захотят говорить? Ссылаясь на коммерческую тайну, конфиденциальность клиентов?

– Тогда найдём другие рычаги. Но для начала – просто поговорим. Иногда самое простое – самое эффективное.

Но простого не получилось.

Перед визитом в «Грифон» Алина провела глубинную разведку по самому бюро. Информации в открытом доступе было немного, но кое-что удалось выудить через старые связи в журналистской среде и через зарубежные базы данных.

«Грифон» позиционировал себя как элитное расследовательное агентство, работающее на стыке бизнеса, спорта и политики. Основатель и генеральный директор – Марк Александрович Трофимов, бывший офицер ГРУ, ушедший в отставку в начале девяностых и быстро нашедший себя в новом, диком капитализме. Агентство имело филиалы в Киеве и Алма-Ате, партнёрские отношения с несколькими западными фирмами, специализирующимися на кибербезопасности и всесторонних проверках. Но главное – у них был крупный, постоянный контракт с тем самым «Международным агентством по честности в спорте» (МАЧС), которое, по сути, было частным подрядчиком WDA для «особо чувствительных» расследований в странах Восточной Европы и СНГ.

– Получается, WDA, не имея прямых полномочий для оперативной работы на нашей территории, нанимает местных частников, – резюмировала Алина, показывая Кириллу распечатки. – И те, в рамках контракта, собирают информацию о возможных нарушениях, в том числе исторические, как в случае с Семёновым. Собирают для чего? Для официального обращения? Для шантажа? Для создания архива?

– Возможно, для всего сразу, – ответил Кирилл. – WDA заинтересовано в доказательствах системного допинга, чтобы усиливать давление на российский спорт, вводить санкции. А частное агентство зарабатывает деньги на этом. И, вероятно, не только на сборе, но и на… зачистке. Устранении неудобных свидетелей? Нет, это слишком. Убийство – не их метод. Скорее, компромат, шантаж, давление.

– Но Семёнов был убит. Значит, в игре появилась третья сторона. Та, которую компромат пугает по-настоящему. И которая готова на крайние меры.

Офис «Грифона» находился на одной из верхних этажей современного бизнес-центра на Новом Арбате. Всё здесь дышало деньгами и холодной эффективностью: зеркальные стены, мягкие ковры, бесшумные лифты, ресепшн из полированного чёрного гранита, за которым сидела безупречно одетая девушка с неприступным лицом.

– У вас назначена встреча? – спросила она, едва взглянув на них.

– Нет, – Кирилл положил на стойку удостоверение. – Следователи Следственного комитета. Нам нужно поговорить с руководством по вопросу, связанному с одним из ваших сотрудников или клиентов.

Девушка не дрогнула. Видимо, визиты силовиков не были для неё в новинку.

– Одну минуту, – сказала она, подняла трубку внутреннего телефона, что-то тихо проговорила. Через пару минут из стеклянных дверей вышел мужчина в строгом тёмно-сером костюме, лет сорока, с короткой стрижкой и внимательным, оценивающим взглядом. Он выглядел скорее, как корпоративный юрист, чем как бывший разведчик.

– Добрый день, – сказал он, протягивая руку. – Роман Игоревич, заместитель директора по правовым вопросам. Чем могу быть полезен?

– Соколов, Воронцова, – представился Кирилл. – Нам бы в более приватной обстановке.

– Конечно, пройдёмте в переговорную.

Он провёл их по длинному коридору в комнату с панорамным видом на Москву. Стол, стулья, кулер – ничего лишнего.

– Итак? – Роман Игоревич сел, сложив руки на столе. Его лицо было вежливой маской, за которой ничего не читалось.

– Ведётся расследование обстоятельств смерти Игоря Семёнова, бывшего биатлониста, – начал Кирилл. – Есть информация, что незадолго до смерти к нему приходил человек, представившийся историком спорта. Наша проверка показала, что этот человек приезжал на машине, зарегистрированной на ваше бюро. Audi A6, номер МОРО 7459.

Роман Игоревич даже бровью не повёл.

– У нас несколько служебных автомобилей. Я не могу сразу сказать, кто и когда им пользовался. Но если вы предоставите конкретные даты, я запрошу у отдела логистики данные по путевым листам.

– Дата – 18 ноября этого года. Место – посёлок Лесной, Московская область.

– Запомнил. Проверим. Но, коллеги, должен вас предупредить: наша деятельность лицензирована, мы строго соблюдаем законодательство о частной сыскной деятельности и о защите персональных данных. Если наш сотрудник и встречался с этим… Семёновым, то, скорее всего, в рамках выполнения договора с клиентом на сбор общедоступной информации. Ничего противозаконного.

– Какой клиент? – прямо спросила Алина.

– Это коммерческая тайна. Мы не разглашаем информацию о наших клиентах без их санкции или решения суда.

– А если речь идёт об уголовном деле? О возможном убийстве?

Роман Игоревич чуть склонил голову набок.

– Возможное убийство – это серьёзно. Но пока у вас, как я понимаю, нет доказательств, что наша машина или наш сотрудник имеют к этому какое-то отношение, кроме как косвенное – он поговорил с человеком, который позже умер. Мы готовы сотрудничать в рамках закона. Предоставьте официальный запрос, и мы рассмотрим его.

Это был тупик. Чисто юридический, отточенный годами отпиской. Кирилл понимал – дальше разговора они не продвинутся.

– Хорошо, – сказал он, вставая. – Официальный запрос будет. Но, Роман Игоревич, скажите честно, как человек человеку: ваш сотрудник, который ездил к Семёнову, он мог оказывать на него давление? Угрожать? Шантажировать?

Лицо юриста на мгновение дрогнуло. В глазах мелькнуло что-то – не страх, а скорее раздражение, как у человека, которого застали за неприятным, но рутинным делом.

– Наши сотрудники – профессионалы. Они действуют строго в рамках контракта. Если клиент заказывает сбор информации, они её собирают. Методы – в пределах закона. Всё. Больше я ничего сказать не могу.

Они вышли из офиса в молчании. В лифте Алина взорвалась:

– Каменная стена! Они всё знают, но ни слова. И будут тянуть время, пока не уничтожат все следы.

– Не всё так просто, – задумчиво сказал Кирилл. – Он сказал «в пределах закона». Но что, если клиент заказал не просто сбор, а нечто большее? И что, если методы вышли за эти пределы? Нам нужно найти самого сотрудника. Того, кто ездил на Audi.

– Как? У них там конспирация на уровне спецслужб.

– У всех есть слабые места. У частных детективов они тоже есть. Обычно это деньги или амбиции. Надо копнуть глубже по самому «Грифону», по их сотрудникам, по клиентам. И… возможно, нам поможет тот самый журналист Колесников. У него могли быть свои источники в этой среде.

Они позвонили Колесникову, договорились о встрече в тот же вечер в нейтральном месте – в небольшом кафе недалеко от его дома. Место было тихое, полупустое, с камерой в углу, которую Кирилл отметил автоматически.

Колесников пришёл в том же потрёпанном виде, но на этот раз без сигареты – в кафе было некурящее помещение. Он заказал двойной эспрессо и, выслушав их рассказ о визите в «Грифон», усмехнулся без веселья.

– Марк Трофимов, да, – кивнул он. – Знаком. Вернее, сталкивался. После моего материала про гребцов ко мне приходил его «эмиссар» – молодой парень в дорогом костюме. Предложил «взаимовыгодное сотрудничество». Мол, у них есть информация по другим подобным случаям, они готовы делиться, если я, в свою очередь, буду «координировать» публикации с их интересами. Я, естественно, послал его подальше. Но многие коллеги, особенно из новых, гламурных спортивных изданий, на такое ведутся. «Грифону» нужна не столько правда, сколько управляемая правда. Они создают архивы компромата, чтобы потом его либо продавать, либо использовать для давления.

– А на кого они работают в основном? – спросила Алина.

– Круг клиентов широкий. Спортивные федерации, желающие убрать конкурентов. Бизнесмены, вкладывающие в спорт. И, да, международные структуры вроде WDA, которым нужно доказывать «системность нарушений» для введения санкций против целых стран. Для WDA доказательства по восьмидесятым – это золотая жила. Это позволяет говорить: «Смотрите, у них это в крови, в традициях». Им не нужны отдельные случаи. Им нужна система. И Семёнов со своим архивом был для них идеальным свидетелем. Мёртвым или живым.

– Вы думаете, они могли его убить? – прямо спросил Кирилл.

Колесников задумался, помешивая кофе.

– Прямо убить? Вряд ли. Это не их методы. «Грифон» – это белые воротнички преступного мира. Они ломают карьеры, а не шеи. Но… они могли невольно подвести его под удар. Если они активно интересовались им, выходили на него, это могли заметить те, кого этот архив пугал по-настоящему. Старая гвардия. Крылов и компания. И те уже могли действовать более… радикально.

Логичная цепочка. «Охотник» выходит на цель, начинает активную разработку. Этим привлекает внимание настоящих хозяев тайны. И те, чтобы защититься, устраняют и цель, и, возможно, следы.

– Нужно найти этого сотрудника, – повторил Кирилл. – Колесников, вы не знаете, кто у них занимается именно историческими расследованиями? По допингу в советское время?

Журналист почесал затылок.

– Слухи ходили, что у них есть специальный отдел, который возглавляет какой-то бывший архивист из Госкомспорта. Фамилию не помню. Но знаю, что они активно рыскают по бывшим спортсменам, тренерам, врачам. Предлагают деньги за истории, за документы, за любые плёнки или записи. И многие, особенно те, кто живёт бедно, идут на это. Продают свою память, как сказал ваш Семёнов.

Он замолчал, потом добавил:

– Есть один человек, который мог бы знать больше. Бывший сотрудник «Грифона», уволился полгода назад после какого-то конфликта. Зовут Артём. Фамилию не скажу, но он иногда подрабатывает таксистом. Водит чёрную «девятку». Я пару раз ловил его, когда спешил. Он болтливый, если напоить. Могу дать номер его телефона, который он использует для заказов.

Это была ниточка. Небольшая, но реальная.

***

Артём оказался мужчиной лет тридцати пяти, с усталым лицом и циничным блеском в глазах. Они встретились с ним на следующий день в загородном кафе на Минке, вдали от лишних глаз. Артём приехал на своей «девятке», заказал пиво и сразу предупредил:

– Я ничего не знаю и ничего не видел. Но за деньги могу вспомнить кое-что.

Кирилл положил на стол конверт с небольшой суммой – оперативные деньги. Артём заглянул внутрь, кивнул.

– Ладно. Что интересует?

– «Грифон». Отдел исторических расследований. И конкретно – человек, который ездил в ноябре к бывшему биатлонисту Игорю Семёнову в посёлок Лесной.

Артём отпил пива, закусил солёным крекером.

– Отдел исторических расследований – это громко сказано. Есть один чувак, который этим заведует. Виктор Сергеевич Лопатин. Бывший капитан милиции, ушёл в девяносто втором, когда понял, что на госслужбе не разбогатеть. Он у нас всеми «пыльными архивами» занимается. Поиск свидетелей, покупка документов, иногда – лёгкий шантаж, если человек не соглашается продавать. Методы… жёсткие, но без крови. В основном психология.

– Он ездил к Семёнову?

– Скорее всего, да. Если речь про старый допинг, это его епархия. Лопатин фанатично помешан на этом. У него дома целая коллекция всяких флаконов, ампул, документов той эпохи. Он считает, что восстанавливает «историческую справедливость». Хотя, по-моему, он просто хочет сделать себе имя и срубить бабла, продав всё это за рубеж.

– Опишите его.

– Рост около ста восьмидесяти, крепкого телосложения, короткие седые волосы, хотя ему всего сорок пять. Говорит тихо, спокойно, но глаза… как у маньяка. Всегда в дорогом, но неброском костюме. Водит ту самую синюю Audi. Любит показывать свою значимость.

– Как он обычно работает? Приходит, предлагает деньги?

– Да. Сначала – лесть, разговор по душам, мол, «ваш опыт бесценен для истории». Если не прокатывает – начинается давление. Мол, «всё равно информация утечёт, но тогда вы останетесь ни с чем». Если и это не помогает – могут пойти на более жёсткие меры: угрозы раскрыть какую-то другую тайну, компрометирующую информацию. У Лопатина доступ к базам, связям. Он знает, у кого какие скелеты в шкафу.

– А с Семёновым что было? Он согласился?

Артём пожал плечами.

– Не в курсе деталей. Знаю, что Лопатин вернулся с той поездки злой. Бурчал что-то вроде: «Упрямый старый дурак. Не понимает, какое сокровище держит». Потом ещё пару раз говорил по телефону, упоминая фамилию Семёнов, что-то про «альтернативные каналы». Думаю, он пытался выйти на кого-то из его окружения, чтобы повлиять.

– На кого, например?

– Ну, на друга, на родственника. У Семёнова был старый приятель, тоже биатлонист, кажется. Лопатин мог через него давить.

Миронов. Значит, Лопатин вышел на Миронова. И, возможно, тот, под давлением или за деньги, согласился помочь. Ключ… запасной ключ от дома. Мог ли Миронов впустить Лопатина в дом Семёнова в отсутствие хозяев? Чтобы поискать архив? А потом… что? Семёнов застал их? Или архив так и не нашли, и тогда было решено действовать иначе?

– Где можно найти Лопатина сейчас? – спросил Кирилл.

– В офисе на Арбате. Или у него есть дача под Звенигородом. Он там часто бывает, особенно когда хочет уйти от внимания. Место тихое, глухое. Если он чувствует, что за ним начали охоту, то может там схорониться.

Артём дал приблизительный адрес дачи – посёлок Борки, участок номер 12. И предупредил:

– Он не дурак. Если вы к нему поедете, будьте готовы, что он встретит вас не с распростёртыми объятиями. У него там, говорят, и оружие есть, и сигнализация. Параноик.

– Спасибо за информацию.

– Не за что. И, ребята, будьте осторожны. Лопатин – не самый опасный человек в этой цепи. За ним стоят те, кто платит. А они… они не любят, когда их кукловодов трогают.

Артём допил пиво, взял конверт, ушёл. Они остались сидеть в полупустом кафе.

– Едем к Лопатину? – спросила Алина.

– Сначала – на дачу. Если он почуял неладное, то в офисе его не будет. И нам нужно поймать его врасплох, пока он не успел уничтожить возможные доказательства или связаться с заказчиками.

Они выехали в сторону Звенигорода под вечер. Дорога была пустынна, снег по обочинам лежал нетронутым, синим в свете фар. Кирилл молчал, обдумывая стратегию. Просто так приехать и начать допрос – бесполезно. Нужен был повод, предлог. Или элемент неожиданности.

– У нас есть одна козырная карта, – сказала вдруг Алина. – Флакон. Мы можем сказать, что нашли его у Семёнова, и хотим понять его происхождение. Предложить Лопатину «экспертизу» или обмен информацией. Он же коллекционер. Это может его заинтересовать и разговорить.

– Рискованно. Если он поймёт, что мы ведём расследование, замкнётся. Но попробовать можно. Главное – не отпугнуть.

Посёлок Борки оказался небольшим, утопающим в соснах. Дачи здесь были разные – от развалюх до новеньких коттеджей с высокими заборами. Участок номер 12 представлял собой нечто среднее: старый, но крепкий бревенчатый дом, окружённый высоким деревянным забором с кованными воротами. На воротах – камера. Из трубы шёл дым – значит, кто-то был внутри.