Читать онлайн Белые Лилии (рассказы) бесплатно

ПРОМЫСЕЛ БОЖИЙ

Ноги натруженно гудели, шагали в густом и высоком до пояса разнотравье впереступь, словно к ним были привязаны пудовме гири. Все чаще и резче простреливало поясницу. А спутник мой шагал и шагал неутомимо, то поднимаясь в гору, то спускаясь с горы в глубокий распадок, где после раскаленной знойной сухмени сразу же шибало в нос урманной сыростью, густым грибным духом и прелью.

Ранней ранью, как говорят местные бабы, на коровьем реву, когда по вскраю неба только-только начинала разливаться малиновая июльская заря вышли мы с моим спутником из дому, на охоту – не на охоту, по грибы – не по грибы, а просто так, побродить по распадкам и урманам, полазить по живописным уральским горам, подышать ядреным таежным воздухом, срезать какого никакого гриба на груздянку, а если подвернется зазевавшаяся копалуха или тетерев, то и подстрелить на ужин.

Спутник мой Андрей Васильевич Самарин был большим оригиналом, какие и в наше расхристанное, бурное и нищее духовной, да и материальной жизнью время еще довольно часто встречаются в дремучей провинциальной глуши, на задворках жизни. Последний отпрыск древнего русского дворянского рода был он человеком широко и всесторонне образованным, окончил когда-то курс в столичном университете, знал шесть иностранных языков, но по воле рока опростился, как говорили в старину, жил в глухой таежной деревушке в двадцать восемь дворов в небольшой кособокой избенке, доставшейся ему после смерти одинокой древней старушки, у которой он квартировал, на самом всполье, под самой тайгой. Жил одиноко и уединенно, кормился с небольшого бабкиного огорода, который возделывал своими руками, писал картины, которые никому никогда не продавал и иконы, которые сбывал за бесценок открывающимся в округе церквям. Вся небольшая изба и весь чердак были завалены этими картинами, этюдами, пейзажами и скульптурами, вырезанными из дерева рукой большого самобытного мастера.

Я несколько раз пытался вызвать его на откровенность и поведать мне, каким шальным ветром занесло его в эту дикую глухомань, но он махал большой волосатой рукой и с иронической ухмылкой на красивых полных губах бросал:

– Ах, кому это интересно? И зачем ворошить прошлое?

И надолго умолкал.

Более чудаковатых и неприхотливых в быту людей я еще не встречал в своей жизни и потому меня непреодолимо потянуло к этому человеку. Мы познакомились с полгода назад на моем творческом вечере в небольшом, но старинном уральском городке Кусе, где еще до сих пор гремит и скоргочет старыми костями демидовский железоделательный завод, теперь, правда, машиностроительный. Понял я также, что мой новый знакомый был большим знатоком уральской старины, чего я не мог сказать о себе.

Было Андрею Васильевичу ужк за шестьдесят с гаком, но в его небольшой, но густой как сапожная щетка бороде еле-еле начала пробиваться куржачковыми инеинками редкая седина. В волосах же, тоже густых, подстриженных по-кержацки в скобку вместо седины пучками кучковалась странная подпалинка. Был он невысок, но широк в плечах и комляст телом, в котором чувствовалась немалая сила. И хотя Андрей Васильевич родом был не из этих глухих мест, во всем его облике бросалось в глаза что-то таежное, медвежье. Высокий лоб, совершенно нетронутый морщинами, был гладок и по-здоровому смугл, и только от межбровья простреливали его две глубоких складки. Умные проницательные глаза смотрели на мир дружелюбно и весело и с лица редко сходила добрая, по-детски наивная улыбка.

Накануне вечером мы легли довольно поздно. Поужинали картофелем в мундирах с солеными огурцами и черным хлебом. Я достал было из своей походной сумки "адидас" бутылку старокиевской, думая обрадовать этим хозяина, но он наотрез отказался выпить даже рюмку.

– Не употребляю уже лет пятнадцать.

– А раньше?

– Раньше любил ее, грешную.

Поморщившись и вздохнув, пришлось убрать бутылку обратно в "адидас".

После ужина хозяин весь вечер показывал мне свои картины. Жанровые полотна из лагерного быта "В волчьей пасти" – где овчарки рвут зэка, "Шмон", "Шизо", "Начальство приехало", "В забое" и особенно "Утро в сосновом лесу", где аналогия с шишкинским "Утром" была и страшна, и гениальна, имела глубокий внутренний подтекст, меня потрясли пронзительная реалистичность, глубокая жизненная правда и тонкий рембрандтовский психологизм. Страшные изможденные лица заключенных, одетых в арестантскую форму в таком же испятнанном солнцем и пронизанном голубоватым сиянием раннего утра лесу, свирепые звериные лица охранников затавляли дрогнуть сердце и к горлу подкатывали слезы. Поразило меня и то совершенство тонально-колористического решения каждой детали в его картинах, которое достигается только долгими годами академического образования, а ведь Андрей Васильевич его не имел, он по образованию филолог и философ. Дело по-видимому все-таки не в образовании, а в Божье даре и тонком уме. Все, что Андрей Васильевич годами носил в своей душе, выражено в его картинах с потрясающей мощью.

"Боже мой, – думал я, рассматривая картины, – и такие сокровища пылятся и гниют на чердаке деревенской избы, стоящей особинкой, на всполье, в изножье вековой тайги. и ни следа, ни тропиночки нет к этим великим созданиям человеческого ума и таланта. Это – одно из многочисленных диких преступлений нашего проклятого времени, и нет, и никогда не будет прощения этим преступлениям…"

Поразила меня и сила типов, их психологическая достоверность. В каждой, даже мелкой детали, в каждом мазке просвечивали большой тонкий ум и доброе сердце.

– Вы, Андрей Васильевич, большой художник. Вы великий художник.

– Ну уж и скажете, – весело рассмеялся он, – большие художники самонадеянные, а я самодеятельный.

– Вы слишком жестко и жестоко относитесь к себе. А как по-вашему Репин и Саврасов были тоже самодеятельными художниками? А?

– Конечно. Они же не были членами Союза художников. Значит самодеятельные.

Мой вопрос его рассмешил. Он раскатисто хохотал, утирая слезы.

– Ха-ха-ха! Саврасов самодеятельный. Репин – самодеятельный. Суриков – самодеятельный.

И нахохотавшись, сразу же стал серьезным. По лицу прошла мрачная тень, только глаза продолжали излучать какую-то мягкую, еле уловимую теплоту.

– Почему вы не вступите в Союз художников, не устроите свою выставку? Ведь это бы была сенсация.

– Во-первых, я не художник, а богомаз. Иконы я пишу душой, а картины, пейзажи и вот этих скоморохов, – он показал на скульптуры – для души. А в Союзе художников я не ко двору. Куда мне с суконным рылом в калачный ряд? Там в моде ложь, закамуфлированная правдоподобием. Там правили балда и по сей день правят шурпины с "Утром нашей Родины", Яковлевы с колхозными стадами и толпы им подобных. А выставки я время от времени устраиваю. Да, да, устраиваю. Соберу десяток баб деревенских, десяток древних стариков ну и ребятишек, это народ любознательный, и демонстрирую им свои картины. Ничего, умиляются, охают, ахают, иногда даже уголки своих запонов к глазам подносят.

И опять раскатисто захохотал.

– Да, удивительный вы человек. А как вы относитесь к авангардизму? Он сейчас в моде, особенно на западе.

Он задумался. Лицо стало серьезным, даже печальным.

– Авангардизм? К-х-м, к-х-м. Ох, уж эти мне "измы". Терпеть не могу. От этих "измов" и пошла вся наша русская жизнь наперекосяк. А авангардизм – это не от Бога, а от лукавого. Вывихнутым умом создается эта, простите меня, абстрактная мазня. Да, да, вывихнутым умом и злым сердцем. "Черный квадрат" и слепой мужик пяткой намажет. Вся эта фантасмагория – явление временное, преходящее, и долго жить ей рядом, например, с Василием Суриковым, Репиным, Рафаэлем и Рембрандтом время не позволит, история не позволит. Да, да, не позволит! А вот извольте посмотреть еще мои по ледние работы – иконы.

Я долго рассматривал еще не просохшие, сильно пахнущие краской "Вход Богородицы во храм", "Вознесение", "Вход в Иерусалим" и икону "Святого Николая чудотворца".

– На иконы теперь большой спрос, – улыбнулся он, – и живу я теперь почти безбедно, хотя отдаю их почти даром, особенно в только что открытую церковь в соседнем большом казачьем селе, станице вернее, и знаешь, какую забавную историю я там открыл. Все прихожане станицы, особенно бабы и старухи не нахвалятся своим батюшкой отцом Николаем, благоговейно кланяются ему и руки целуют. "Так благолепно батюшка службу правит, аж сердце млеет…" А я этого "батюшку" Николая Ивановича знал тогда, когда работал на лесоповале в тайге на крайнем севере, а он был парторгом в лестранхозе. Коммунист с двадцатипятилетним стажем, идейный был товарищ. И язык был хорошо подвешанный, умел заправлять мозги и лапшу на уши вешать. Вот и спрашивается, где он был самим собой? Тогда ли, когда проповедовал с пеной у рта коммунистические идеи и звал в светлое будущее человечества, в коммунизм, или сейчас, указуя перстом путь в царствие Бокие? А?

– Не был он ни коммунистом, ни духовным пастырем, – рассмеялся я. – И человеком никогда не был. Есть такая порода людей, точнее нелюдей, в облике человеческом, порожденная нашим лихолетьем, людей без идеалов, без принципов, без самоуважения, как язвой пораженная ложью, лицемерием, ханжеством, приспособленчеством. Многовато я знал таких типов и всегда поражался: как же такие люди живут на земле? И для чего живут. А вы бы, Андрей Васильевич, открыли православным глаза на этого "батюшку".

– Зачем? Всякое зло – есть зло, всякое предательство – есть предательство, предав его, я бы предал себя. Довольно с него и того, что увидав меня, он побледнел весь и на лбу испарина выступила.

– Узнал?

– Узнал. Теперь будет жить в вечном страхе разоблачения, а это – мука адская.

Втайне надеясь хоть в узкую щелинку заглянуть в его прошлое я спросил.

– А вы то, Андрей Васильевич, как оказались там, на крайнем севере, на лесоповале?

– Срок свой домолачивал после Норильска.

– В лагерях сидели?

– Сидел, брат.

– И долго?

– Долго. В общей сложности двадцать один год.

– Ого! А он?

– Он вольным был. Руководящим и направляющим, видеть за длинными рублями пожаловал в те гиблые края.

И что-то для меня не то чтобы прояснилось, и я заглянул в большую трагедию, я понял это еще рассматривая картины, на меня пахнуло мимолетным дыханием великой тайны этого необыкновенного человека, и я думал о том, как ненавязчиво, необидно вызвать его на откровенность и узнать всю правду его жизни.

Меня Андрей Васильевич уложил на узкую и жесткую железную кровать, а сам несмотря на то, что в избе было душно полез на печь. Я долго не мог уснуть. В голове теснились, путаясь и обрываясь мысли о хитросплетениий человеческих судеб, о торжестве зла и беззащитности добрых и светлых душ. В окно заглядывал тонкий и бледный серпик месяца и тяжело, утробно вздыхала тайга. Перекликались петухи. "Жива еще деревушка, петухи поют, – хоть и дышит она уже на ладан и многие подворья густо заросли крапивой, лопухами, коноплей, свербигой и другой сорной нечистью, которая на покинутой человеком земле прет как ерник по засыхающему болоту нахально, нахаписто и нагло", – подумал я и с этими мыслями уснул.

Позавтракали мы оставшимся после ужина холодным картофелем, выпили по две кружки крепкого чая и вот – весь день в тайге.

Неописуемо красив июльский уральский лес. Все живет, торжествует, ликует, поет вечную песнь радости. Смолянисто пахнет прогретая солнцем земля. Жарко дышат травы. Всю зрелость короткого уральского лета вобрала в себя пышная травяная густель. Розовым сиянием цветет вереск. Солнечные еланки усыпаны дроком, подмаренником, седмичником, яркими островками в густотравье и многоцветьи рассыпаны розовые соцветья кипрея. Стеной стоят резные кружева папоротников, мелькают среди них белые шапки дягиля и сныти, как драгоценные алмазы в короне сверкают венчики звездчатки. По склонам гор сплела свои кружева пятнистая купена, увешанная жемчужными сережками. А еще ниже по склонам гор, поближе к дну распадков вперемежку раскинулись рослые тысячелистники, медвежьи дудки мохнатые ястребинки, кипрей и зеленовато-белые зонты борщевика. А на самом дне распадка, поближе к ручью, исходит медовым ароматом и притягивает взор собранными в метелку кремовыми цветами таволга, или по- народному медовник. И всюду разлит многозападной травной аромат полыни, желтого донника, душицы и пряный запах мяты и зубровки.

И весь долгий июльский день мн то поднимались на вершины гор, то продираясь через непролазь подлесков спускались в удолья, бродили по распадкам, по еланкам, на которых трава была уже скошена, и стояли копешки сена, то выходили на солнечные кулижки, окруженные густым пихтачом, трижды переходили вброд звенящую перекатами небольшую, но бурную речушку Аршу, стиснутую по берегам густыми зарослями черемушника и тальников. И на какую бы вершину мы ни поднялись – отовсюду был виден нам величавый и грозный в своей неприступности Таганай, окутанный легкой дымкой падымка. И вот уже настигало нас вечеровое первотемье. Встретили мы за день перепуганного зайчишку. Стреканул из-под куста, только задние лапы да хвост пушистый нам показал. В пихтаче натыкались на выводок тетеревов.

– Хлопнем одного на ужин? – посмотрел я на Андрея Васильевича. – Ружье у меня отличное и стрелок я меткий, не промажу.

– Не надо, – рукой опустил мое ружье стволами в землю, – пусть живут, лету красному радуются. Я за свою жизнь ни одного живого существа не убил, хотя и шляюсь по тайге с ружьем. Это так, для пущей важности. Рыбалку люблю, рыбы они народ бессловесный.

Над отрогами дальних гор истаяли малиново-золотистые полосы вечерней зари. Из таежных падей бесшумно наплывали сумерки. Из распадков потянуло сыростью и прохладой. В горах даже в июле по ночам бывает свежо. А ночь в горах наступает мгновенно. И нужно было подумать об отдыхе и ночлеге. Мы находились по моим расчетам где-то между Кусинскими Печами и Магниткой. И туда, и туда было далековато, придется ночевать в тайге.

– Ночь, Андрей Васильевич, на землю опускается. Не порал ли о ночлеге подумать?

– Пора, мой друг, пора. А что о нем думать? Нас с тобой каждый кустик ночевать пустит.

– Да, но засветло надо воды где-то найти для чая.

– Прислушайся. Арша рядом бормочет, засыпая.

– Да, где-то звенит. Рядом.

– Вот и устроим ночлег на ее берегу, в черемушнике, а она нам всю ночь будет сказки рассказывать. Никогда не спал на берегу реки или озера? Блаженство.

– Много-много раз спал. В детстве.

– Вот и вспомнишь детство. А мне и вспоминать нечего. У меня детства не было. Я инкубаторский, детдомовский.

И еще приоткрыл немного завесу своей тайны.

Рокзак у нас был набит по самую завязку преотличными груздями, рыжиками и белыми грибами.

– Я пойду на речку чистить и мыть грибы, а ты побольше собери хвороста и валежника, ночь хотя и коротка, но прохладная будет, надо поддерживать костер. Сварим сейчас с тобой груздянку, царская еда, Никакой убоины не надо. И вообще, я почти не ем мяса, больше овощами перебиваюсь, полезно для здоровья и долголетия: надо как-то наверстывать отнятые два десятилетия.

И действительно, скоро мы вышли на берег Арши и занялись приготовлением ужина, в желудке уже изрядно посасывало. Выбрали уютное тихое заветрие и еще до вечерового первотемья у нас пылал веселый костер и в казане побулькивала, исходя пряным парком, груздянка. Мы, расстелив брезент, удобно устроились у костра, блаженно вытянув гудящие от усталости ноги.

– Вы, Андрей Васильевич, выросли в детдоме? – не зная, с чего начать разговор, спросил я.

– Да, – неохотно ответил он.

– А ваша семья? Где были ваши родители?

– И мать, и отец, и дед с бабкой были расстреляны, а я пятилетним был сдан в детдом. Не надо больше об этом. Ни к чему это. Поговорим лучше о другом. О Боге, например. Светло и искренне говорится в тайге, у костра о вечном, о Боге.

– Вы верите в Бога?

– Искренне и убежденно. С молоком матери впитал в себя эту веру. И до смерти.

– И вы верите в бессмертие?

– Верю. Здесь, на этой чудесной земле, испоганенной человеком, мы гости. Настоящая жизнь каждого там, в вечности.

Он показал на небо, усеянное звездами. Стало совершенно темно, только вокруг костра, в густом черемушнике птицами метались тени от колеблющихся языков пламени.

– Вы хотели рассказать что-то о странных явлениях, которые приключились с вами в вашей жизни. Самое время. Груздянка варится долго.

Он снял пенистую накипь, розовыми пузырями вздувшуюся в казане, поудобнее умостился у костра и вопросительно посмотрел на меня.

– Я хотел бы поговорить еще о ваших картинах, не идут они у меня из головы.

– О картинах мы, друг мой, уже поговорили, а теперь послушаем ваши истории, вы сказали как-то, что есть в них что-то таинственное, недоступное нашему пониманию, потустороннее. Где и поговорить об этом как не в ночной тайге, у костра, когда над головой таинственно помигивают неведомые нам миры, а рядом сонно и загадочно бормочет во сне Арша.

В это время где-то совсем рядом, в густом пихтаче раздался жуткий, похожий на стон крик.

– Филин, – оглянулся на звук Андрей Васильевич, – зловещий у него крик, недаром в народе зовут его пугачом. Пугает, глупый. А мы уже и не так пуганые, а пострашнее. Кричи, дурачок, кричи. Ну-с, я слушаю, а то скоро груздянку хлебать будем, а когда я ем, то глух и нем.

Я встал, подложил в костер большую охапку сухого валежника, костер на мгновение осел, упал, обволокся облаком густого дыма, словно паровоз пустил пары, нас обволокла со всех сторон густая темь, но вот хворост пошипел и вспыхнул ярким высоким пламенем, звонко похрустывая и постреливая по сторонам золотыми искрами.

– Я не буду говорить о войне, через которую прошел с первого часа до последнего и где мог умереть тысячу раз. Значит, просто повезло, родился в рубашке. И не один я такой. Я знаю людей, которые всю войну были в окопах, в пехоте, и ни разу не были ранены. Я расскажу вам о нескольких странных вещах, случившимися со мной в моей жизни.

– Да, пожалуйста, я вас слушаю.

– В раннем детстве, мне было около пяти лет, я тонул. Совершенно. Был мертвый. Лежал на дне Ниапа, так называется река в селе, где я родился. Меня со дна вытащил за волосы приехавший в отпуск моряк. И вот что еще странно и недоступно нашему пониманию. Произошло это на Ивана Купала. Мама ушла с подругами по ягоды. Село наше как вот ваша деревушка было со всех сторон окольцовано дремучим бором, где в эту пору было море земляники. Мама мне потом рассказала, что наткнулись они на еланку, усыпанную земляникой, словно кровью была облита та еланка. Но ее какая-то неведомая сила толкнула: домой! Быстро домой! Дома несчастье. И бросив и подруг и полную пестерюху с ягодами, она птицей полетела в село, не чувствуя под ногами земли. И в тот самый момент, когда моряк достал меня мертвого со дна реки и хотел положить на землю, на поросший муравой берег, мама была уже рядом и крикнула: "Не кладите на землю! Не кладите! Качайте!" Собралась толпа и меня восемь часов откачивали на руках. Через восемь часов хлынула из горла вода, затем кровь, затем раздался слабый стон. Фельдшер начал делать искусственное дыхание. И я, мертвый, ожил, хотя и был еще без сознания. Последнее, что я помню перед тем, как погрузиться на дно, меня трижды выбрасывало наверх, я видел рядом мост, людей на мосту, и только я открою рот, чтобы крикнуть, позвать на помощь, в рот хлынет вода и я опять погружаюсь. После третьего раза я потерял сознание. Что это было, Андрей Васильевич? Какая сила гнала маму домой? Ведь если бы положили меня на землю…

– Материнское сердце – вещун. Господо Вседержитель подсказал ей и указал ей путь. Осанна. Твое спасение.

– Очнулся я в светлой горенке. На половиках прыгали солнечные зайчики. "Яма! – закричал я в ужасе, Я-я-м-м-а…" "Слава Богу, – сказал сельский фельдшер, друг папы, – пришел в себя. Будет долго жить, раз воскрес из мертвых…" Это я уже помню.

– Значит, тебе была предопределена Спасителем иная стезя и умереть ты не мог. Ты нужен был Всевышнему тут, на нашей грешной земле.

– В моей голове трудно все это укладывается.

– Потому, что нет в тебе веры истинной. Заглядывай в себя почаще. Ищи и обретешь.

Этот непринужденный искренний разговор в тайге, у ночного костра как-то незаметно сблизил нас, и мы тоже незаметно перешли друг с другом на "ты". Андрей Васильевич слушал меня внимательно, лежа на боку, согнув левую руку в локте и положив на ладонь голову. Умные глаза его горели любопытством.

–А это случилось, когда мне шел уже тридцать третий год....

– Возраст Иисуса Христа.

– Да. Поехал я на велосипеде в соседнее с городом село навестить тестя. Всего четыре версты и все лесом, не таким как вот наш, а лиственным: клены, грабы, дубы. Больше дубы, осанистые, вековые, с богатой кроной. Любил я тестя, да и он меня тоже. Любил беседовать с ним по душам. Царство ему небесное.

– Нет уже в живых?

– Давно. Так вот, неграмотный был, ни читать, ни писать не умел, а мудр был, ох, как мудр. Природный аналитический ум был у старика. И вообще я давно убедился в том, что самый сложный человек – это простой человек. Посидели мы с ним как полагается, по чарке пропустили, по другой, побалакали о том, о сем. Стал я домой собираться. "Погодил бы, сынок, – говорит он мне, – эвон какая туча накатывается, вот-вот дождь хлынет". Я посмотрел на небо. С запада, сглотив солнце, быстро наползала кроша просверки молний, большая толстобрюхая черно-фиолетовая туча. Дали замутились, померкли, землю сразу же заволокла вечеровая сутемь, хотя было еще едва за полдень. "А, чепуха, успею проскочу", – сказал я и попрощавшись нажал на педали. По сельской улице подняло пыль, проскакали один за другим исполинские вихри, поднимая в небо тучи песка до срока опавших листьев акации и мусора. Дед оказался прав, только-только выехал я за село, в дубовую рощу, как хлынул ливень. Я спешился и прячась от дождя, стал под высокий, стоявший немного осторонь дороги осокорь. Но дождь пробивал негустую листву осокоря. Я поглядел вверх – вершина у осокоря была усохлая. Оглядевшись, я облюбовал метрах в двадцати могучий дуб с богатой кроной, бегом перебежал к нему и только поставил велосипед и плотнее прижался к стволу дуба, как грозовой разряд страшной силы расколол небо и оглушил притихшую рощу. Меня ослепило. Я зажмурил глаза, а когда размежил их, то по всему телу судорогой прошла дрожь. Осокорь, под которым я стоял минуту назад как лучину расщепило с верху до низу. Весь он дымился. Димилась и земля под ним. "Боже мой! – мелькнула мысль, – ведь если бы я не перебежал под дуб…"

– Н-да, история, – задумчиво произнес Андрей Васильевич. – Хранит тибя Твой Ангел Хранитель. Всевышний хранит. И еще есть истории?

– Есть, Андрей Васильевич. И самая невероятная еще впереди.

Он помешал ложкой варево, попробовал пару ложек, бросил несколько лавровых листиков и посыпал черным перцем.

– Твердые еще грибы. Похрустывают. Пусть еще поварятся, а ты тем временем еще историю расскажешь.

– А не устал слушать? Не надоел я тебе? Ты, я заметил, человек неразговорчивый, больше помолчать любишь.

– Больше помолчать и послушать других. Я, между прочим, за свою прежнюю словоохотливость десять лет отмантулил, вот отсюда, и привычка молчать побольше.

– Ладно. Расскажу еще историйку только за плату.

– Какую еще плату?

– А чтобы и ты рассказал о том, как за привычку поговорить дают по десять лет каторги.

– Там видно будет. Давай.

– В тот день с раннего утра густыми пулистыми хлопьями шел снег. Шел он и всю ночь. Первый в том году. К вечеру его навалило по пояс. В курортном парке стоял хруст и треск, обламывались не выдерживающие тяжести ветви сосен. По улице была протоптана одна-единственная глубокая тропа. Я поздно возвращался с работы. И уже проходя по-над своим забором, а дом наш был угловой, я увидел, как через улицу навстречу мне идет человек в кирзачах, фуфаечке и суконной шапке с одним ухом. Посредине улицы он нагнулся, и я увидел, как что-то сверкнуло в его руке, "Эй, погоди! Дай кось мне прикурить, спички ночь была светлая, лунная. язви их кончились… " Спички у меня были и имел я привычку всегда, как бы я ни спешил, остановиться и предложить спичку либо папиросу. А тут кто-то шепнул мне: не останавливайся. "Некурящий", – ответил я, быстро вошел в калитку и щелкнул задвижкой. "Счастливый!" – зло рыкнул он и грязно по-блатному заматерился. – В рубашке, видать родился…" " Что это значит? – чувствуя, как по всему телу прошел озноб, – спросил я, останови шись уже в глубине сада. "А вот остановился бы, дал мне спичку, так и узнал бы, что это значит. Ладно, живи, коли счастливый…" До меня дошло: ведь он хотел убить меня. За что? Ни он меня, ни я его не знаем. Утром я встретил знакомого подполковника, начальника райотдела милиции. "Ну и ноченька была, – сказал он, – ночью в городе было совершено восемь убийств. Милиция с ног сбилась и только под утро поймала таки и арестовала злодея. Сбежал из лагеря строгого режима матерый волк и убивал просто так, ради забавы всех хорошо одетых и интеллигентного вида встречных. Просто убивал и ничего у убитых не брал. Маньяк. "А можно на него взглянуть?" "Зачем?" Я рассказал ему о вечерней встрече. Он немного поколебался и сказал: "Пошли!" Загремели запоры, заскрипели железные калитки, и мы вошли в камеру. Он. Мой вчерашний незнакомец. По лицу его скользнула даже тень улыбки. "А! Счастливчик! Узнал, небось, меня? Узнал. Ну, помолись за меня, грешного и будем квиты. А из этой клетки я все равно уйду…" И волком посмотрел на подполковника. Тот приказал немедленно одеть наручники и не спускать глаз.

– Ну и чем же он мотивировал на суде убийство восьми неповинных ни в чем людей?

– Не знаю, Андрей Васильевич. На суде я не был, да и не слышно было ничего о суде. В ту пору народ ведь о таких вещах не информировали. Мне кажется, что отправили его в тот лагерь, из которого он бежал, судили где-то в другом месте и казнили. Не знаю, одним словом. Но вот что удивительно: тогда, в камере, мне стало жалко его.

– Что? Стало жалко злодея, убившего восемь человек?

– Да, пожалел. искренне пожалел, до сердечной боли. Глаза у него были не злодейские, не злые волчьи, а страдальческие, мука душевная в глазах стыла. Мне показалось, что за всем этим кроется какая-то большая человеческая драма, трагедия. Залили по-видимому человеку под шкуру столько сала, что волком взвыл.

– Ты имеешь в виду, что это было проявлением протеста?

– Именно так я тогда подумал: стихийный протест против окружающего его зла. Заметь, убивал он людей чисто одетых, интеллигентного вида, то есть сильных мира сего.

– Но ведь дик и жесток такой протест.

– А загляни в историю. Не дик и не жесток был протест Разина, Пугачева, Болотникова? Лес виселиц и море крови.

– Может быть и так. Жалко, что ты не знаешь дальнейшей судьбы этого человека.

– Да что ж тут знать? Уже и кости сгнили. Я часто его вспоминаю. Уж больно не похож он был ни на маньяка, ни на отпетого головореза. Сидит на нарах обыкновенный русский мужик, на вид совсем не злой, скорее великодушный, простоватый, с непринужденной улыбкой на черных покоробленных губах. Жалость и жестокосердие, смирение и буйство, жестокость в русском человеке где-то рядом живут. Сложен, ох, как сложен душевный мир русского человека! Все в нем переплелось, все перепуталось: любовь и ненависть, доброта и жестокость, правда и ложь.

– Ну и перед груздянкой расскажу самую последное и самую невероятную. Это было уже недавно, лет пятнадцать назад, пожалуй, чуть меньше. Меньше. Сын мой старший Павлува на последнем курсе Харьковского университета учился. Летел я из Челябинска в Киев детей своих навестить. Стою в аэропорту в очереди за билетом. "Билетов много?" – спрашиваю девушку- кассира. "Всем хватит", – отвечает. До меня человек сто не меньше. Думаю: "Самолет летит через Харьков. Там стоянка сорок минут. Пойду-ка я дам сыну телеграмму, встретит в Харькове, сорок минут побудем вместе, повидаемся. Попросил очередь не забывать меня, отлучусь, мол, на минутку, телеграмму дам. Впереди меня стояла молодая блондиночка с лучистими голубыми глазами, такими голубыми как небо весеннее или незабудочки полевые. Стройна, изящна, и волосы эти льняные по плечам рассыпаны. Чудо земное. А я должен сказать тебе по-дружески к хорошеньким женщинам всю жизнь неравнодушен. Особенно к натуральным блондиночкам. Пошел я на телеграф, дал телеграмму, вернулся в очередь. "Не забыли?" "Ну, что вы, как можно?" и улыбнулась ласково, и потеснилась, дав мне возможность занять в очереди свое место. И я так плотно к ней стал, что волосы ее роскошные касались моего лица, и таким необыкнове ним ароматом пахнуло от ее волос, таким… Ах, как пахнут волосы молодой красивой женщины!

– Это уже лирика, – улыбнулся Андрей Васильевич, – после уголовного типа и такая красота.

– Ах, друг мой! Вся беда в том, что не лирика это, а человеческая трагедия.

– Извини. Ну, дальше.

– А дальше – стоим в очереди, иногда обмениваемся короткими фразами, так, о пустяках, через сколько минут, например, дойдет очередь до нас, мол, кассирша хотя и молода, а нерасторопна, работает очень тихо, очередь движется медленно. Не буду лгать, я был необычайно рад случайной этой встрече с очаровательной женщиной. Думал: еще три часа в самолете вместе, может быть и места попадут рядом, познакомимся. Но вот моя незнакомка, сияя, показала мне полученный билет, улыбнулась в последний раз и затерялась в толпе, а мне кассирша невозмутимо отрезала: "Билетов на этот рейс больше нет." "Но вы же сказали, – начал возмущаться я. " "Не возмущайтесь. Берите на следующий рейс. Вам же до Киева?" "До Киева." "Ну так какая вам разница? Следующий рейс через тридцать минут, только не через Харьков, а через Днепропетровск…" Чертыхнулся в душе, но делать было нечего: "Давайте через Днепропетровск". "И встречи с сыном не состоится, только зря побеспокоил телеграммой и очаровательная блондинка затеряется навсегда", – вздохнул я и пошел на регистрацию билетов.

И вот я в нашем старом добром доме, где было прожито двадцать пять самых лучших зрелых лет, где выросли мои дети, где все напоминало о от родимой ветки листок был прошлом. А я как оторванный шалым ветром заброшен волею судьбы в далекий и суровый край и влачил серую и нищую одинокую жизнь. Я ходил, прощаясь с прошедшим днем таким длинным и богатым впечатлениями по нашему большому саду, где каждое дерево, каждый кустик были посажены моими руками. Вишни и черешни уже отошли, а виноград и персики были еще зеленые. Я сорвал налитый медовым соком абрикос сжевал. Не было прежнего удовольствия и прежней радости. Что-то безвозвратно было утрачено. Попробовал крупную как яйцо сливу, и слива показалась кисловатой. Прошел по всем аллеям, всем закоулкам сада. Казалось, что все было прежним: так же горделиво возвышались над цветочной мелочью величественные канны, пышным цветом цвели пионы и махровые георгины, по бокам дорожки, ведущей к калитке, около которой меня чуть не зарезали, жарко пылали настурции, воздух насыщался опьяняющим ароматом цветущего табака. Все было прежним и почти ничего не было прежнего, только вечер, как и встарь, начинал задыхаться душной тьмой. "Папа! Ты живой?" – вспугнул меня громкий голос сына Павлуши, бежавшего бегом к калитке. "Павлуша! Вот радость! Молодец, что приехал… А что ты такой бледный, чем-то расстроенный? Живой, как видишь. А почему я должен быть неживым?" "А я тебя, папа, уже похоронил. Ведь тот самолет: на котором должен был прилететь ты, судя по телеграмме разбился". "Да что ты говоришь?" "Да, папа, разбился, идя на посадку, и взорвался. На глазах тысяч людей. Трупы по всей посадочной полосе раскидало. Ужас, что там было! Я видел все. Ведь я тебя встречал." Меня словно ледяной водой облили. И встали перед моим взором все, вся очередь: молодые мужчины, молодые женщины, девушки, дети, и очаровательная блондинка с душистыми волосами. И все они суетились, спешили, ликовали, получив билеты всего несколько часов назад. "И все погибли? – дрогнувшим, не своим голосом спросил я. "Все, папа. Двести сорок восемь человек. От самолета осталась груда дымящихся обломков." Все во мне похолодело. И это, Андрей Васильевич, все случайности? Не слишком ли много случайностей?

– Как тебе сказать? Случайно ли все то, о чем ты мне сейчас рассказал? Думаю, что не случайно. Видишь ли, мы, рожденные в наш страшный век, где огромная страна по имени Россия и ее народы были превращени в сумасшедший дом, мы, воспитанные на безбожии, на отрицании веры в Бога, воспитанные на ложных идеалах и ложных ценностях, настолько ограничены в своих познаниях, что нам трудно понять это. Мира невещественного, нематериального, а высшего, духовного, мы своим ограниченным, замусоренном "измами" разумом, постичь не можем. Мы не можем постичь такие загадки и оттенки наших внутренних стстояний, какие явно неземного происхождения. Мы не в силах понять постоянного действия на нас сил, которые отсутствуют в вещественном материальном мире. Большинство людей, а если быть искренними, то и мы с тобой живем или жили не духовной жизнью. Высшее таинственное начало в человеке, его дух оставалось и остается вне нас, вне нашего постижения его разумом. Понятие духа в нас заслонено повседневными эмоциями, чувственными переживаниями. Мы живем телесной, я бы сказал примитивной животной жизнью, а не жизнью духовной. Духовное начало в нас умерщвлено. Мы не в состоянии постигнуть того, что каждое дыхание нашей повседневной жизни имеет источник в Божественном начале и все существует Божественной силой, все пребывает в Божественном разуме. И все, о чем ты мне сегодня рассказал, есть не что иное, как Промысел Божий. Угодно было Всевышнему хранить тебя для каких-то ему одному известных свершений в земной жизни. Только так и не иначе. Человек предполагает, а Бог располагает. Нищие мы с тобой, и трудно нам сие постичь…

Он поднялся, попробовал еще раз варево, снял казан.

– Готова наша груздянка, давай будем ужинать. Нет ничего вкуснее сваренного на костре.

Мы расселись вокруг казана и с наслаждением заработали ложками.

– Ах, и вкусна! Недостает в ней знаешь чего?

– Чего?

– Коровьего маслица.

Буханка черного хлеба, порезанная крупными ломтями, таяла на глазах и аллюминиевые ложки скоро заскорготали по дну казана.

Поужинав, я подбросил в костер веток потолще и смолистый пень, чтобы дольше горело и попросил Андрея Васильевича хоть немного рассказать о себе.

– Ни к чему это. Да и ничего интересного. За нашу жизнь каждому из нас выпало столько ужасов, столько крови, грязи, варварского беззакония, что в человеке совокупностью внешних обстоятельств, страхом за свою жизнь, свое будущее развился животный инстинкт самосохранения, а душа, совесть были запрятаны так глубоко, что человек попросту изьял их из повседневного своего обихода. Первый срок я получил за маленькую ложь. Ложь во спасение. Окончив в детдоме школу с золотой медалью, я решил смело шагнуть в жизнь: "молодым везде у нас дорога…" Я скрыл свое происхождение, свои истоки. Ан не тут-то было. Университет я окончил благополучно, как бывший детдомовец, год работал в школе, преподавал язык и литературу. А потом черт дернул перейти в газету. Тут дотошные дяди из горкома партии начали изучать мою личность, хотя личность и человеческое "я" были к тому времени в человеке уже убиты. Ну и конечно, все раскопали. Детдомовец оказался сыном врагов народа, а яблоко от яблоньки и т д. К тому же и курьез такой подвернулся в тот день, когда я был дежурным редактором, выпускающим очередной номер газеты, в слове Сталинград во время печатания выпала буква "р" и получилось Сталин гад. С этого все и началось. Арестовали. Следователь попался по-чекистски дотошным и исполнительным. Допрашивал мало и лениво, с позевками, но понаписывал такое, что в здравомыслящей голове не укладывается: был членом контрреволюционной организации студентов, распространял нелегальную литературу, готовил террористические акты против руководителей партии и правительства и прочую чепуху. Правдой во всей этой писанине было только то, что я в студенческие годы действительно почитывал запрещенную литературу, которую с трудом удавалось добывать разными запрещенными же методами и делалось это с единственной целью заложить в свои мозги что-то существенное, истинное, всечеловеческое. Читали мы и Ильина и Николая Бердяева, и Бунина, Шульгина и многое другое. Следователь, конечно, никогда ничего подобного не читал и опасности в этом не видел, для него существеннее были подготовки терактов. Если бы его буйная фантазия и редкое трудолюбие (надо же столько бумаги исписать) нашли более достойное применение, то кто знает, может быть миру явился бы другой Шекспир. Одним словом – загудел Андрей Васильевич: тюрьмы, пересылки, лагеря, Воркута, Инта, Норильск. Все лучшие годы в каторжном труде, в мордобоях, в унижении. И так десять лет. Так что история ничем не примечательная.

– Не пытались написать об этом?

– Зачем? Детство мое босяцкое описано Виктором Астафьевым, а вся последующая жизнь Александром Солженициным. Комментарии, как говорится, излишни…

– А еще одиннадцать лет? – не унимался я.

– А это уже моя доверительность и моя болтливость виноваты. Как-то холодным воскресным вечером, а нам в тот день выходной дали, что редко бывало, пришла мне в голову шальная мысль попросвещать немного моих корешей, мою кобылку, которые кроме матерщины и блатного жаргона в большинстве своем ничего за душой не имели. За стенами барака дождь ледяной лупит, ветер бешеный во все щели торкается и лезет нахально, воет по дикому. Сначала рассказывал о Куприне, какой он был свойский парень, буян и скандалист. Слушали, раскрыв рты, вставляли свои реприки. В тюрьмах и лагерях умеют слушать. С Куприна перешел на Бунина. А потом бес толкнул в ребро рассказать о Василии Витальевиче Шульгине, думском деятеле, идеологе белого движения и незаурядном писателе. Рассказал, что помнил из его книг "Дни", "1920" и "Три столицы", где он поведал миру правду о вожде мирового пролетариата, злом гении России, величайшем безумце века. А наутро является охранник. "Самарин! К начальнику!" Понял сразу, что дурака свалял вечером, и кто-то уже стукнул. И знал ведь, что стукачи в каждом бараке и к каждому слову прислушиваются и доносят, а тут как на грех разговорился, о Шульгине речь завел, а за одно произнесенное это имя "Шульгин" расстреливали в те годы. И опять загремел костями: одиннадцать лет строгого. И опять тюрьмы, пересылки, лагеря, опять нары, вши, голод, каторжный труд. Вот и вся моя жизнь, если такое прозябание можно назвать жизнью. Верно сказал праведный Иов: человек рождается на страдание…

Ночь наливалась густой предутренней тьмой. Над головой попыхивали таинственные Девичьи Зори, по всему небу раскинул свой невод Млечный Путь. От реки тянуло холодком и сыростью. И такая на земле стояла тишина, что стрельнувший из костра огненный уголекзаставлял вздрагивать словно от выстрела. Лишь время от времени глухую тишину нарушали похожие на всхлипы вздохи взигрывала волна на речных перекатах.

Андрей Васильевич пошел к реке, вымыл ложки и казан, набрав в него воды.

– Чайком нет охоты побаловаться?

– Чай, наверное, будет уже лишним.

– Ну, тогда спать. Наговорились мы с тобой на всю оставшуюся жизнь.

– Пожалуй, спать.

Мы подбросили в костер побольше дров, залезли в спальные мешки и утихли. Но сна не было. Нахлынули думы. И вся жизнь прошла передо мной как на экране телевизора в эту короткую июльскую ночь. Многое я вспомнил, много передумал. И странную особенность такой длинной и такой короткой жизни открыл я впервые. Чем доверительнее, с чистой душой, добрыми помыслами и открытым сердцем идешь ты к людям, тем недоверчивее, даже озлобленнее принимают они эти твои движения души, и чем больше делаешь людям добра – тем больше хулы, неприязни и открытой злобы получаешь в ответ, тем больше подлости и пакости стараются люди сделать тебе. Почему же так? Кто нас научил этому? Ложны пути наши земные, мы идем по жизни слепцами. Во времена всеобщей тьмы и мудрецы бывают слепы…

Проснулся я с радостной мыслью: как много прожил я за истекшие сутки с этим удивительным человеком Сергеем Васильевичем Самариным. А день, который не приносит ничего нового – зачем он?

БЕЛЫЕ ЛИЛИИ

МЕТАСТАЗЫ СЛАВЫ

Холодным промозглым предутреньем, когда было еще совсем темно и по раскиданному по отлогам балки большому селу замелькали первые пугливые огоньки приехал я в колхоз "Светлый путь" на утреннюю дойку коров. В начинающем лениво и неохотно таять в сизом полумраке ясно выделились на фоне хмурого грязно-бурого неба три длинных коровника фермы, послышались звонкие и отрывистые голоса – сходившихся на дойку доярок. Обходя подернутые с краев ледком лужи и месиво непролазной грязи, нащупывая туфлями сухие островки, добрался я до первого коровника. Над широкой двустворчатой дверью цедила жидкий желтоватый свет забрызганная грязью и опутанная паутиной лампочка. Первой встретилась старая доярка Петровна, уже во всю колдующая над доильным аппаратом, расправляя спутавшиеся трубки и шланги.

– Здравствуй, Петровна! – громко и весело приветствовал я незлую, но всегда ворчливую доярку. Мы с ней старые друзья и много раз беседовали по душам о нашем житье-бытье. Баба она была прямая, откровенная и слово у нее в зубах не задерживалось.

– Свят! Свят! Свят! И не спится людям, – закинув аппарат на плечо, остолбенела она. – И чебо бы это я перлась в такую погоду и такую рань. Хай Бог милует. Вон и туфельки-то свои все в грязи да наземе испачкал. Чё робить-то чичас станешь? Корову дать? Доить почнешь? Поди и не умеешь. Али матаню себе присмотрел среди девок наших и сердце сохнет? А, Петр Петрович? Девки-то у нас сладки, одна другой глаже…

– Мы, Петровна, тоже люди подневольные. Начальство турнуло вот и приехал. Первый послал.

– Первый, второй, третий… Делать вам всем там нече вот и шляетесь спозарань по девкам. Молодые-то вон девчата пужаются вас, все из рук валится. И сесть-то к корове толком не может, все боится, как бы районному начальнику чё нибудь между ног не примерещилось. Бяда с вами. Ну, айда, садись куды-нито, карауль, как мы доить станем да следи, чтобы мы меж титек молока не набрали али в запазухи. Фенька, Дунька, Катька, – окликнула она приходящих и гремящих доильными аппаратами доярок,– вы там поаккуратнее, Петр Петрович вот пожаловал из райкому. Его аж сам первый послал, – и уже обращаясь ко мне сквозь смех проговорила тише: – у нас мужики у сельмага тоже на троих пьют, знать-то у вас научились…

Не кумекая ни черта лысого ни в утренних, ни в вечерних дойках коров мы, инструкторы райкома, почти ежедневно по давно заведенному правилу ездили в колхозы на утренние и вечерние дойки, чем, естественно, вызывали у доярок неприязнь и насмешки, но принимали все за шутки. Да и можно ли было обижаться на этих "богинь" в резиновых сапогах и в дождь, и в снег, и в раннюю рань, в четыре часа утра топающих за два километра на ферму, утопающих по колено в грязи и навозе, и исполняющих трудную, не всякой женщине по плечу работу. А насмешки мы глотали заслуженно. Я знаю инструкторов, пришедших в райком после пединститута и ничего не смыслящих в сельском хозяйстве, не умеющих отличить ячмень от овса и рожь от пшеницы, тем не менее дающих партийные указания агрономам и зоотехникам, вызывая у специалистов открытое презрение. "Яичко курицу учит", – говорят об этом в народе. Я-то хоть раннее детство провел в деревне и свеклу от кукурузы отличаю. Глупость дикая, но каждый каждого поучает.

Посидев на сухой и чистой скамейке под молочным резервуаром по которому по молокопроводу уже потекло бесконечной струей молоко, я пошел по длинному проходу, любуясь сидящими нараскарячку молодыми доярками, белыми как молоко икрами их сильных красивых ног. Ух, один соблазн! А доярки как на подбор были красивыми, тонкостаными, грудастыми. Кровь с молоком. Они лукаво постреливали из-под черных бровей карими, голубыми и серыми глазами, усмехались, а иные, горластые и бойкие покрикивали звонкими девичьими голосами.

– Ну, Лысуха, давай молока побольше и пожирнее, не видишь – начальство. Гляди ж у мене…

– У, уродина! Чё ноги-то расшаперила, не видишь – уповноваженный ходит…

– Пооглядистее будьте, в бяку не наступите, а то туфельки спачкаете, Петр Петрович.

– Ой, девоньки, а я бы, если б моя воля, спала бы о сю пору сладким сном и жениха бы во сне видела, чистенького, обходительного, вот навроде Петра Петровича, и чтобы ручку целовал…

– Дура, кто ж твою ручек целовать станет, она ж бякою пахнет. Это у барышень и дам целуют, у их ручки беленькие, нежные, а ты доярка, твое дело со скотиной…

В длинные узкие окна под потолком уже начал цедиться мутный утренний полусвет. Большинство коров были уже подоены и вразнобой мычали, требуя корма. Доярки гремели аппаратами. Заглянула Оксана Сергеевна, заведующая фермой, полная красивая женщина, лет под сорок, завидев меня, поспешила навстречу.

– Доброе утречко, Петр Петрович. Не поленились, приехали. Ну, как тут? Порядок?

– Полный, Оксана Сергеевна.

– Девочки у меня славные, труженицы.

– Да, девчата умницы, и за словом в карман не полезут.

Оксана Петровна вскинула черные души бровей.

– Что? Аль охальничали?

– Нет, нет, Оксана Сергеевна, говорю, бойкие девчата, веселые.

– А, а я уж подумала, не обидели ли вас чем по глупости своей.

– Нет, нет. Все отлично. Да и не глупые они все.

А про себя подумал: "Не правы вы, девочки, с целованием-то рук. Я бы каждой из вас целовал не только руки, а и ваши точеные ножки. Вспомнилась строчка из Адама Мицкевича: "Панна плачет и тоскует, он колени ей целует…" Вот и у девчат такие колени, которые только целовать. И все вы – панны…"

Рассвело. И в понизи, там, где небо спаялось с землей, все еще такилась дрожащая сутемень, шел дождь. Пошутив и распрощавшись с девчатами я пошел с Оксаной Сергеевной в другой коровник, беседуя о последних сельских новостях. По удольям грязными клочьями ваты неприкаянно слонялся гнилой туман. Сверху то побрызгивало, то лениво сеялся редкий снежок, последний посмех зазимка.

– Новостей, Петр Петрович, в селе особенных нет. Старуха одна померла, Никодимиха. Может и знал. В активистках, сказывают старики, ходила когда-то, в красных делегатках, колхоз организовывала, церковь помогала зорить, иконы в печке палила, а умирая, плакала и просила с попом похоронить. Да где ж его по нашим временам попа-то взять? Похоронили позавчерась с оркестром. И вот Ульяна Новозыбкова сводит меня с ума и лишает покоя.

Я посмотрел на заведующую с удивлением.

– Ульяна? Героиня ваша? Что же с ней?

– Ума не приложу, что с ней поднялось. Ведь какая была работница, все в руках горело, залюбуешься, бывало, глядя на ее работу, ее ласку к животным, уросы всех-то она знала, всех понимала, и к каждой корове у нее свой подход был, свои слова заветные.

– Да, это и я примечал и выделял ее среди подруг. Сердце у нее большое и доброе.

Оксана Сергеевна тяжело вздохнула.

– Было…

– Не пойму. Что значит, было? Сердце оно от рождения и до смерти у – с таким и проживешь человека одним остается, каким мама наградила жизнь. Читал я в притчах Соломоновых хорошие и мудрые слова: "Больше всего хранимого храни сердце твое, потому, что из него источники жизни…"

– Видать, не ухранила, не смогла ухранить, уж сильно тяжелая ноша обрушилась на ее хрупкие плечи, не сложила, сдала.

– Говорите, Оксана Сергеевна, толком, что стряслось?

– Не узнаю я ее, другим человеком стала. От рук совсем отбилась. Раньше, бывало, все замены ей делала, то пленум, то партактив, то конференция, то слет, то в Москву, на сессию. А теперь и вовсе на ферму глаз не показывает, уже две недели не видела ее. Растолкала ее коров девчатам, хоть и дуют губы, но доят, коровы-то не виноваты, что доярка ихняя героиня, их доить и кормить надо.

– Не было последние две недели ни пленумов, ни партактивов и в райкоме я ульяну уже давненько не видел.

– Значит, гуляет.

– То есть как гуляет?

Оксана Сергеевна вскинула на меня насмешливый взгляд, глаза ее цвета спелого каштана блестели. Лукаво блестели.

– В толк не возьмете, как бабенки молодые да на мордашку смазливые гуляют? Подолом вертят? В городу по ресторанам прохлаждаются, веселятся, шампанские разные и коньяки пьют. Ульяне-то ведь только тридцать третий пошел недавно. В самом прыску баба. Да где баба? Она теперь не баба, а соваристократка.

– Не может такого быть! – вспылил я.

– Все может, Петр Петрович. И не может, а уже есть. Нехорошее говорят в селе об Ульяне. А все вы приучили. После актива – банкет, после конференции – банкет, после пленумов – ресторан. А к худому-то быстро привыкают, худое-то липнет как банный лист к одному месту. И слава у нее головокружительная, бьет в голову как хмель. А наша Ульяна оказалась шибко славохотливой. Славили, хвалили да подгору и свалили. А ведь лоди старые, Петр Петрович, так говорят: добрая слава до порога, а худая – за порог…

В раскрытых настежь воротах второго коровника нас встретила толпа доярок, уже окончивших дойку.

– Проспали, Петр Петрович, проспали, – хором заговорили они звонкими голосами, – без вас управились.

– А я думаю, чё это моя Зорька седни мало молока дала, зажилила половину, а оно вот в чем дело оказывается, приметила востроглазая, что начальства из райкома нет и схитрила, не отдала молоко, теленочку своему приберегла, – расталкивая локтями подруг, пробилась вперед Софья Селезнева, девка бойкая и языкатая. – Здравствуйте, Петр Петрович!

– Здравствуй, Соня. В следующий раз к вам первым зайду, а то я сегодня у Петровны задержался.

– Хи-хи-хи… Петровна старуха уже, а вы, Петр Петрович, у молоденьких задерживайтесь, молоденькие скуснише…