Читать онлайн Рвань бесплатно

Нарушитель

Илья Беляев битый час колотил в ворота, тщетно пытаясь обратить на себя внимание. И хотя в этом месте время, как таковое, значения не имело, для него, всё ещё «свежего», оно тянулось невыносимо долго.

– Эй! – кричал он всё громче, целясь голосом в дремавшего арфиста. – Эй, мать твою!

Илья вновь схватился за прутья и принялся трясти ворота. Сила в нём не убывала – наоборот, казалось, он вот-вот вырвет створки с корнем. Он присел, будто готовясь к становой тяге, сунул руки под основание и рванул на себя. Металл заскрипел так пронзительно, что арфист вздрогнул и очнулся. Ему ещё не доводилось слышать столь уродливых звуков.

– Эй! – крикнул он, судорожно сжимая маленькую арфу. – Что ты там, чёрт тебя подери, делаешь?!

Беляев остановился и взглянул на него. Арфист инстинктивно прикрыл рот рукавом.

– Херли ты дрыхнешь на посту? – спросил Илья, выпрямляясь во весь рост и разводя плечи. Он смотрел на арфиста сверху вниз, и тому стало как-то не по себе.

– Я здесь просто подменяю, – поспешил оправдаться страж.

– В пижаме? – мужчина указал на его одеяние.

– Это туника, – отрезал арфист, горделиво вскинув подбородок.

Беляев залился искренним, громким смехом.

– Σουργελίνι δεν υπάρχει? – спросил он вдруг на безупречном греческом, – δεν έχω τίποτα να ρίξω στο μαρτίνι μου.

– Смешно? – хмыкнул арфист, не поняв ни слова, но уловив насмешливый тон. – Ну-ну, посмотрим, как ты заговоришь с высшими чинами.

Илья смерил его долгим, оценивающим взглядом.

«Дурачок», – подумал про себя.

Он отступил на шаг, раскинул руки и оттолкнулся от воздуха. Облако, служившее ему опорой, прогнулось под тяжестью тела и тут же распушилось вновь.

«Надо было ногой тарабанить, – мелькнуло у него в голове. – И эффективнее, и проще».

Теперь уже арфист с высоты своего места смотрел на него сверху вниз, и в его разуме теплилась ровно та же мысль: «Дурачок».

Чтобы скоротать ожидание, Илья начал отсчитывать время, мысленно отправляя в море по тысяче пружин. Они дружно тонули – следующая без тени сомнения шла за предыдущей. На каждое погружение уходило в среднем шесть секунд. На девятьсот тринадцатой пружине ворота наконец содрогнулись. Старые навесы взвыли, и арфист в ужасе зажал уши.

Беляев лениво поднялся, сел по-турецки. За воротами на него теперь взирали двое: смущённый арфист и высокий статный мужчина с длинным копьём. Пришелец хрустнул шеей – и у него за спиной веером расправились два чернёных крыла.

Илья тоже хрустнул шеей. В его положении ничего не изменилось.

– Как попал? – громогласно спросил Михаил.

– Помер, – пожал плечами Илья. – Можно как-то иначе?

– Чьего роду-племени будешь?

– Тут загвоздка, – улыбнулся Беляев. Подобное нарочито-важное чинопочитание тешило его донельзя. – Матерью брошен, об отце не ведаю. Но тот, кто воспитал, нарёк меня Ильёй. А рода я буду Беляевского. Того же, что и отец мой названный.

Михаил повернулся к арфисту.

– Раз пришёл, стало быть, достоин, – произнёс он, кладя руку на плечо подчинённого. – Попроси Гавриила снизойти. Пусть оценит деяния пришельца.

Арфист поклонился так низко, что Илья разглядел на его левой лопатке потрёпанное, ободранное крыло.

– Этот что, из тех, кто заслужил прощение? – спросил Илья, когда страж удалился.

Михаил едва заметно повёл головой.

– Откуда тебе ведомо?

– Да так, – отмахнулся Беляев, – сложил два и два.

Он смотрел на архангела, на его оружие.

– Приходилось сражаться?

Михаил кивнул.

– А братьев убивать приходилось?

Михаил кивнул снова, но с паузой. Илья поднялся, потянулся, как после долгого сна. Прошёлся вдоль ворот. Кроме них – ничего. Заглянул сбоку – пустота. Глянул сквозь прутья – страж на месте. Обошёл, чтобы взглянуть сзади, – и снова увидел архангела за решёткой. Илья скривил губы.

– Давно здесь? – спросил он, чтобы скрасить томительное ожидание.

– С начала, – ответил Михаил.

– Да… – протянул Беляев. – «И создал Бог два светила великие…» Так, кажется, писалось. Или об этом говорил какой-то блаженный…

Илья опёрся на ворота, просунул голову между прутьев. Страж не возражал. Всюду, куда хватало глаз, раскинулись бескрайние сады.

– Слушай, – он обернулся к Михаилу, – а если на заднице у того арфиста партитуру нарисовать, он сыграет?

Архангел слегка прищурился. Уголок его губ дрогнул, но выражение лица осталось каменным. Илья заметил это. Он ловко повернулся и… протиснулся в ворота. Обернулся. В замке торчал золотой ключ. Беляев хлопнул себя по лбу.

– Так можно было просто войти?! – он расхохотался. Его смех оказался заразительным: Михаил бросил копьё, схватился за живот и залился таким же искренним хохотом.

– А я уж думал, – начал он, давясь смехом, – ты как тот мужик просидишь у врат Закона, пока смерть не придёт.

Беляев хмыкнул, оценив шутку. Уселся на тёплую землю сада, прислонившись к воротам. Вдали, в высокой, колышущейся траве, показалась фигура в простой белой рясе на серебряных крыльях, с лицом, скрытым саваном. «Гавриил», – предположил Беляев.

Пришелец замер рядом с Михаилом, который уже поднял копьё.

– Этот? – сухо осведомился скрытый голос.

Страж кивнул. Гавриил протянул вперёд костлявые пальцы. Тяжёлая скрижаль материализовалась в его руках. Он повернул голову к Илье. Тот ощутил пронзительный взгляд даже сквозь плотную ткань. Воцарилась тишина. Смолк ветер, застыли запахи.

– Что помнишь перед смертью? – спросил Гавриил.

– Ηρεμία, – без раздумий ответил Илья.

– Что чувствовал, занося клинок над невинным?

– Спокойствие, – повторил он.

– Что же чувствуешь теперь, сын божий?

Беляев посмотрел туда, где должны были быть глаза вопрошателя.

– Спокойствие, – ответил он твёрдо. – А ты, посланник и судия, что чувствовал, когда с небес наблюдал за огнём своего Отца? Что чувствовал, когда твои дети задыхались под толщей вод?

Гавриил коснулся земли. Из-под рясы показались костлявые ступни. Он сбросил саван, но под ним не было лица – лишь тонкая щель. С мерзким, влажным звуком она раскрылась, и жёлтое око, будто пробуждаясь, медленно повернуло зрачок к дерзкому человеку.

– Чист, – проскрежетало что-то, и сад содрогнулся.

Гавриил хотел возразить, но все вновь услышали это тягостное:

– Чист.

– Не бойтесь, – Беляев поднялся, отряхнул штаны. – Я не превращу это место в сон смешного человека.

Гавриил скрыл лик.

– Ты бы и не смог, – так же беззвучно ответил он.

Илья подошёл и положил руку ему на плечо.

– Я так и не услышал, – тихо сказал он, – что же ты чувствовал в те мгновения?

– Ηρεμία, – прозвучало в его сознании.

И все трое снова рассмеялись – странным, освобождающим смехом, растворяющимся в внезапно ожившем воздухе.

– Ну что, – начал Беляев, когда смех утих. Ветер снова заиграл в тёмных волосах Михаила, наполняя мир ароматами. – Когда же я увижу Яхве? Или Элохима? Или как вы Его здесь величаете?

– ОНИ НЕ СМЕЮТ, – обрушилось в его сознание чистой, сокрушающей волной запрета. Илья скрючился от чудовищной боли. Архангелы вжались в землю. Сад залил обжигающий, неестественный свет, болезненный для него самого. Перед ними предстала Монструозная, необъяснимая фигура. Она не имела формы, но была исполнена формы; не была материей, но была плотней материи. Это была спираль, вибрирующая струна, геометрия, разрывающая разум, бесконечность, свернувшаяся в точку и взирающая сама в себя. Не Бог любви или гнева, а Бог как Ужасающий Факт, как Абсолютная Инаковость, чьё присутствие было пыткой для сознания твари.

Илья схватился за лицо. Его глаза – сама способность видеть – обугливались. Он хотел закричать от открывшегося откровения, но понял тщету крика. Всё, что ему оставалось, – ждать, пока сознание приспособится к боли. Но адаптация была невозможна. Он обращался в пепел – в ничто, в отрицание себя – быстрее, чем мог постичь крупицу Истины.

– Этот хотя бы дошёл, – прозвучала в пустоте мысль. И Существо исчезло.

Там, где секунду назад сидел Илья Беляев, медленно кружилась горсть холодного пепла. Михаил поднялся, его лицо было пепельно-серым. Гавриил вновь воспарил над землёй.

– Убери, – сказал хранитель греха, обращаясь к стражу. – Запустил ты это место.

Игрушка

У меня есть странный недуг: я помню всё. От первых размытых образов и непонятных звуков – до этой самой секунды. Ни одного пробела. Ни одной затёртой детали.

Эти воспоминания… от них не избавиться. Они оседают в мозгу, как пыль в забытом углу библиотеки.

Но не только память отличала меня от других. С самого детства рядом было оно. Я не знаю, как это назвать. Просто… оно.

Родители говорили, что я был тревожным ребёнком. Просыпался по ночам, плакал, пугался пустого угла. Никто не принимал это всерьёз.

«Пройдёт», – говорили одни. «Просто впечатлительный», – подхватывали другие.

Безразличные взрослые.

Я никогда не знал, когда оно появится вновь.

Силуэт у дальней стены – стоит лишь погасить свет. Или, может быть, прямо передо мной. В дверном проёме, когда я медленно, трясущимися руками, открываю дверь.

А может – в зеркале, в глубине отражения.

А если я обернусь – будет ли оно за моей спиной? И что тогда страшнее – увидеть его в отражении или прямо перед собой?

Знаете, что произошло, когда я однажды сделал это? Обернулся. По глупости, по наивности…

Оно коснулось моего плеча.

Вытянулось из зеркала – холодное, бледное.

Я развернулся – и увидел его оскал. Безмолвный.

Оно играло со мной. А я… я был игрушкой.

Я всё понимал. Если так можно выразиться – чувствовал.

Но не мог ни закричать, ни убежать. Да и зачем? Куда бы я убежал?

Мне оставалось только смотреть. Смиренно ждать, когда всё это закончится.

Теперь я вижу ту сцену иначе – как бы со стороны. Помню: стою у зеркала, ноги вдруг подкашиваются – и я валюсь на пол, теряя сознание. Никто не вышел. Родители были в соседней комнате. Может, спутали глухой удар с падением молотка у соседа сверху. Может, просто были заняты чем-то более важным.

А я?.. А что – я? Помню, как дрожь немного отступила, и я повернул голову.

Рядом, в той же позе, лежало оно. И я отключился снова.

Покончить с собой?

Да… я пытался.

Лезвие. Таблетки.

Вам когда-нибудь приходилось чувствовать, как из горла выдёргивают только что проглоченное? Это… не похоже на рвоту. Это будто чья-то рука лезет внутрь. С мясом. С болью. Видите, шрам – от челюсти и до плеча? Это вторая попытка.

Да, я – туго соображаю.

А представляете, каково это – когда твоя рука замирает в сантиметре от вожделенной вены? Пальцы дрожат. Но не от страха. Просто они больше тебе не подчиняются. И в тусклом металле лезвия ты видишь это.

Верёвка. Моя последняя надежда.

Она не порвалась под моим весом. Не подвёл и узел. Нет. Был только этот проклятый звук.

Щелчок. Хищная пасть сомкнулась и…

…закономерный вопрос, брошенный в пустоту:

– Почему я?

В ответ – холодная улыбка. И молчание.

Но всё-таки я кое-чего добился.

Видите ли, человек – существо адаптивное. Прожив с этой тварью бок о бок долгие годы, я… привык. Вздрагивал всё реже. Знал, где ждать подвоха.

И вот однажды, когда я снова погасил свет – оно появилось у дальней стены.

Я не шелохнулся. Просто ждал. Оно двинулось. Не плавно. Рывками – словно кто-то резко проматывал кадры плёнки. Ближе. Ближе. Рядом.

Но я не почувствовал ничего. Ни холода. Ни страха. Только пустоту.

И тогда я решился.

Ударил. Просто – наотмашь. Тыльной стороной ладони. Хотел закончить это. Хотел, чтобы оно разозлилось, бросилось, перегрызло мне горло. Хоть что-то.

Я просчитался.

Да, признаю: поступок был импульсивным. Глупым. Бесполезным. Оно схватило меня за руку. Я ощутил холод. Не просто прохладу – леденящий мороз. Кожа покрылась инеем. А потом – будто само запястье стало льдом. И тогда оно сжало хватку.

Хруст.

Рука треснула. Рассыпалась – как тонкий лёд под тяжестью. Я упал на колени. Кровь хлестала. А оно…

Оно наклонилось. Приблизилось.

Раскрыло пасть – чёрную, как провал в памяти. И провело языком по ране. Длинным. Шершавым. Обжигающим.

…Позже, в больнице, доктор смотрел на меня с недоумением:

– Чем вы это прижгли? Кислотой? Горелкой?

Я промолчал.

А что бы вы сказали?

Потом? Крыша.

Даю голову на отсечение, вы слышали о летающем человеке.

Так вот – он перед вами.

Самое страшное в этом было не падение. Не ветер. Не высота.

Лифт. Зеркала.

Оно было в каждом.

Я прижался к полу кабины. Лежал, как раненое животное. Боялся даже вздохнуть.

Всё выше. Этаж за этажом.

Цифры мигали. Воздуха не хватало.

Когда двери распахнулись – я вылетел, как безумный. Пара лестничных пролётов.

Крыша.

Ветер встретил меня – жестокий, пронизывающий. Но что он знает о боли? Для других – он холодный. Для меня – равнодушный. Хотя в одном он оказался полезен – указал путь.

Я сорвался в бег.

Ветер дул в спину. Будто торопил. Хотел увидеть: дойду ли я до края. Мне было всё равно. Я ведь уже говорил – я облажался. По-крупному.

Думал, его воля касается только меня.

Нет.

Я тогда вернулся из школы. Было тихо. В горле пересохло. Я снял обувь, прошёл на кухню…

…Картина, достойная Босха.

Мать – выпотрошена, лежит на столе. Отец – лицом в тарелке. Из его рта вываливаются внутренности. Но он почему-то всё ещё держит вилку. Крепко.

А дальше – только боль.

Я почувствовал, как оно сжало пасть у моей головы. Видите, эти шрамы у виска? Я попытался отвести взгляд. Но его пальцы держали мои веки. Держали, пока в квартиру не ворвалась полиция.

Газеты? Новости?

Было. Но быстро замяли. Хотя, если хорошенько порыться в архивах, непременно что-то найдёте.

Меня признали сиротой. Родных – нет. Только оно.

Как-то ночью я проснулся от странной боли. Подскочил. Левая рука – на месте. Не болит. Только шов на запястье. Грубый, неаккуратный. Будто кто-то в спешке сшивал куклу. Видимо, оно не выносит, когда игрушка ломается.

Потом я начал искать.

Зацепки. Подсказки. Ночами сидел, рылся в архивах, форумах, слухах, криминальных отчётах… Всё, что хоть отдалённо напоминало его.

Я думал, кто-то ещё должен был это видеть.

Кто-то, кто выжил. Кричал. Но никто не услышал.

Но нет. Ничего.

Я даже стал психиатром. Представляете? С таким-то багажом.

На удивление, оно не мешало. Ему нравилось наблюдать.

Так что… да. Постоянная улыбка – не часть образа. У этого есть эмоции.

Настоящие. Это я понял ещё тогда, когда лишился руки.

Нашёл ли я кого-то? Нет.

Но появилась идея: оно ведь было со мной с рождения? Может, родовое проклятие?

Тогда логично – искать источник. Отец? Мать? Я перебирал в голове их реакции, поведение…

Ничего странного.

Звучит глупо? Понимаю.

Тогда вы просто не слушали. Или не хотели слышать.

Я женился.

Всё – как у людей. Свидания. Общие темы. Сначала не получалось. Я снижал планку. Постепенно. Методично. Чтобы выглядело натурально.

Ведь оно наблюдало.

Супруга жаловалась, что по вечерам мёрзнет живот. Я только разводил руками. А сам – наблюдал, как оно гладит её кожу. Синими, промёрзшими пальцами.

Потом – роды.

Я был рядом. Конечно. Видел, как оно тянется. Как нависает над ребёнком.

Как касается его лба.

И как малыш вопит. Не как младенец. Как загнанное животное.

Я надеялся, что ребёнок – это якорь.

Новый носитель. Переменная. Что не будь его, не станет и существа. Что проклятие – перейдёт. Так что… я избавил его от привязанности. Думал – этим всё закончится.

И знаете, что? Я услышал нечто новое.

Смех. Настоящий, живой смех. И, мне кажется…

Его услышали все.

Оно смеялось, пока я, с окровавленным ножом, стоял в полном недоумении.

Поэтому я здесь, офицер.

Сижу перед вами.

Детоубийца. С бредовыми оправданиями.

Но знаете, что по-настоящему страшно?

Вы ведь чувствуете дрожь? Это не злоба. И не ужас. Это оно. Оно разинуло пасть позади вас. И ждёт.

Ждёт, когда я закончу свой рассказ.

Дешёвые товары

Партия «Flesh Pixel» шла под лозунгом «Любовь без хлопот». А хлопот у них действительно не было. Первая же поломка – и силиконовую красотку отправляли в утиль. Дешевле заказать новую с конвейера лунной орбитальной фабрики «Эрос-7», чем ковыряться в подержанных мозгах. Тем более что эти мозги – биокомпозитные нейросхемы «Cogni-Cheap» – они закупали на распродажах банкротящегося концерна «Synapse Solutions». Система безопасности у кукол была соответствующей: дешевый крипто-замок, который взламывался за пять минут стандартным скриптом из глубинки Сети.

Я знал об этом, потому что знал Лёху. А Лёха как раз и был тем самым главным сисадмином, которого «Flesh Pixel» вышвырнул на улицу за неделю до этого. Перед увольнением, по классике жанра, его заставили за бесплатный обед в столовой и туманные обещания рекомендаций установить новую систему контроля качества. Лёха установил. А заодно вшил в ядро системы «спящего червя» – тихую, изящную заднюю дверь, которая должна была через месяц начать сливать данные о реальных затратах на производство. Мечтал продать их конкурентам, наскрести на билет с Земли. Не успел. Его мозги, вместе с модным кибернетическим глазом, размазали по стене в районе старых спальных модулей, когда он выходил из дешевого «караоке-клуба» «Синдикат». Не совладал, видимо, с фирменным пойлом «Горящая Проволока».

Мы как раз бухали с ним накануне в «Амнезии». Полуподвальная дыра в районе бывших доков, куда стекается вся техническая шелупонь, фрилансеры с пошатнувшейся лицензией и такие же, как я, сборщики электронного хлама. Здесь не было прослоек. Здесь был густой, маслянистый микс из пота, дыма дешевых сигарет и статического электричества. Лёха, бывший ёбарь подруги моего напарника Грея, был уже на взводе. Бурчал что-то про «китов», асинхронные помехи и корпоративную слепоту. Я пропустил мимо ушей. Зря.

Через три дня, когда адреналин и остатки дешёвого джина наконец покинули мой организм, я совершил свой маленький ритуал: наведался к корпоративным мусорным бакам «Flesh Pixel». Они стояли в слепой зоне, за углом от главного терминала выгрузки, пахли стерильным пластиком и тоской. Я искал запчасти – сервоприводы, датчики, хоть что-то, что можно было бы выгодно перепродать на чёрном рынке в «ЗапчастьМарте».

И нашёл её.

Она лежала поверх кучи бесформенного силикона, будто только что сошла с витрины. Модель «Нектар-Элизиум», высший потребительский класс. Кожа – биосинтезированный полимер с тактильной обратной связью, каркас – облегченный титан-графитовый сплав. Дорогая игрушка. Её голова была неестественно повёрнута, а глаза, матово-стеклянные, смотрели прямо в свинцовое небо. И когда я сделал шаг, зрачки с мягким сервоприводным шипением сдвинулись, поймав моё движение.

Инстинкт, более древний, чем вся эта кибернетическая мишура, заставил меня замереть. Потом я набросил на неё грубый брезент, валявшийся рядом, и стал ждать. Камеры на стене моргали рубиновыми огоньками, но их сектор обзора был строго дисциплинирован. Здесь не воровали. Здесь выбрасывали. Я был не вор, я был мусорщик. И мой приход был частью пейзажа.

Я дождался «серого часа» – короткого промежутка, когда муниципальные фонари ещё дремлют, а неоновые рекламные щиты уже вступают в первую фазу своего безумного спектакля. Завернул свою находку плотнее и потащил по задворкам в свой гараж-перевалочную. Клетушку три на четыре в бывшем промышленном ангаре.

Первым делом – полный отключ. Физический разрыв питания, затем сканирование на чип собственности. Ничего. Ни стандартного RFID, ни зашифрованного сигнала. Тишина. Я вскрыл черепную коробку, аккуратно отсоединил шлейфы. Вместо стандартного блока «Cogni-Cheap» там зияла более сложная архитектура – «NeuroWeave Prime», контрафактная, но качественная сборка. Настоящее сокровище. И на ней – едва заметный шрам, след перегрева. Диагностика показала то, о чём бубнил Лёха: кто-то запустил в их сеть «кита» – вирус, создающий хаотичные асинхронные импульсы. Защита серверов выдержала, но дешёвые нейросхемы в куклах ловили наводки и уходили в бесконечный цикл ошибок. Для корпорации это был брак. Для меня – шанс.

Полтора месяца я жил на стимуляторах, кофе из автомата и навязчивой идеей. Я латал сгоревшие контуры, выцарапывая детали со свалок и покупая за полцены краденые учебные чипы с курсов телемеханики «Вектор». Переписал её базовую прошивку, снял все ограничители (включая почасовой счетчик «активного времени», вшитый для экономии ресурса). Внедрил воспоминания. Не свои – у меня не было ничего, достойного такого носителя. Я взял обрывки из открытых архивов, старых фильмов, сентиментальных романов XX века. Создал призрак прошлого для существа, у которого его никогда не было.

Включение было обрядом. Я щёлкнул переключателем. Сначала – только тихое гудение кулеров. Потом её глаза вспыхнули бледно-голубым светом, затянулись калейдоскопом диагностических матриц, и наконец проступили глубокие, почти аквамариновые радужки. Они сфокусировались на мне.

– Дорогой, – голос был тёплым, с лёгкой, едва уловимой хрипотцой, будто от долгого молчания. – Я думала, ты на работе.

Сердце ёкнуло где-то в области солнечного сплетения. Не от чувства, а от чистой гордости ремесленника. «С первого раза, чёрт возьми. Вектор не зря ест свой хлеб».

– Выходной, – выдавил я, чувствуя дурацкую улыбку на своём лице.

Она осмотрела гараж, её взгляд, внимательный и оценивающий, скользнул по грудам хлама, паутине проводов, пустым банкам из-под энергетиков.

– Ну и бардак ты развёл, – сказала она без упрёка, с лёгкой, почти материнской заботой. И начала убирать.

В ту ночь я спал как камень. Без сновидений, без привычного вздрагивания от гуда поезда за стеной. Утром, перед сменой на завод по утилизации, она поправила мне воротник и оставила на щеке лёгкое, прохладное прикосновение губ. Это было лучше, чем всё, что у меня было.

Рабочий день пролетел в тумане. Я видел усталые лица коллег, слышал режущую музыку конвейера, но мой мозг был где-то там, в гараже, с этим голубым взглядом и тихим шуршанием тряпки. Иллюзия была хрупкой, но она была моей.

Я вернулся, и иллюзия лопнула с тихим, почти приличным звуком.

Он сидел в моём единственном кресле. Лысый, с имплантами золотистого свечения, обрамляющими виски. Одежда – дорогой минимализм из самоочищающейся ткани. В его руках была фарфоровая чашка с дымящимся кофе. Аромат настоящих бразильских зёрен бился в нос, вызывая тошноту. Я никогда не мог себе этого позволить.

– Милый! – её голос прозвучал с кухни радостно и непринуждённо. – Твой друг заходил! А я и не знала, что ты служил!

Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было угрозы. Только холодная, почти клиническая оценка. Как инженер смотрит на удачно работающий механизм.

– О таком обычно не распространяются, – пробормотал я, скидывая потрёпанную куртку.

Он кивнул, делая глоток. Я сел на ящик с инструментами напротив. Она принесла и мне чашку. Тот же кофе. Он обжигал губы и унижал своим качеством.

– Хорошая работа, – сказал он, ставя чашку на блюдце. Звук был невероятно громким в тишине.

– Знаю.

– Даже так, – уголок его рта дрогнул. – Элегантно. Нестандартно. Использовал контрафактный «NeuroWeave» как основу для кастомной прошивки. Снял ограничители, вшил сложный эмоциональный паттерн. Ручная работа. Штучный товар.

Меня бросило в холодный пот. Он знал не только «что», но и «как».

– Стало быть, догадываешься, зачем я здесь? – спросил он.

– Это всё ещё актив «Flesh Pixel». Если не списали в утиль, значит, есть реестр. Значит, можно вернуть и спасти отчёты. Где был чип? – спросил я, уже зная ответ.

– Его не было, – сказал он. – Мы их перестали ставить на модели «Элизиум». Клиенты жаловались на «ощущение собственности». Вредит продажам. – Он сделал паузу. – Но есть система анализа поведения. Камера на сортировочном конвейере у мусорного шлюза зафиксировала аномалию: единица не прошла процедуру деактивации. Потом – тепловая сигнатура, двигающаяся в сторону неавторизованного сектора. Потом – ты.

– Блять, – я рассмеялся, коротко и сухо. – Какой просчёт.

Он кивнул, почти с сочувствием.

– Ладно, – я опустил плечи, выпивая остатки кофе, который теперь горчил пеплом. – Отключу. Судиться не стану. И так проебу. Если не уволят, списывайте с зарплаты. Пока не покрою.

Он медленно поднялся. Он был выше, чем казался сидящим.

– Я хочу предложить тебе контракт.

Я уставился на него.

– Сканирование памяти, извлечение навыков, клонирование опыта – это дешево и массово, – продолжил он, поправляя манжет. – Но нам нужны не клоны. Нам нужны… изобретатели. Те, кто видит систему и думает, как её обойти. Кто может из брака сделать нечто с душой. Пусть и иллюзорной.

Он повернулся, взглянув на неё. Она стояла в дверном проёме, улыбаясь своей совершенной, запрограммированной улыбкой.

– Её мы, разумеется, оформим как твою супругу. Контракт «пожизненного сопровождения». Юридический отдел оформит всё чисто. Кто нас проверит? – в его голосе впервые прозвучала тень чего-то, отдалённо напоминающего человеческую иронию. – И да. +15% к базовому окладу инженера-нейропатолога третьей категории. Это тебе не утиль прессовать.

Воздух в комнате стал густым. Отказ означал не просто увольнение. Это означало стирание. Тихий уход в никуда, с клеймом вора. Его предложение было медной трубой, ведущей из ада… в другой ад, но с кондиционером и страховкой.

– Могу отказаться? – спросил я, уже зная ответ.

– Физически – да, – он сделал шаг к двери. – Но захочешь ли? Ты же сам сказал. Ты готов был грызть глотки, чтобы вырваться. Вот твой шанс. Без крови. С кофе.

Он вышел, оставив дверь открытой. В проёме виднелась мокрая от вечернего смога улица. Я смотрел на неё. На «Нектар-Элизиум». На свою работу. На своё единственное творение.

Она подошла, взяла мою пустую чашку. Её пальцы были тёплыми и невероятно реальными.

– Он симпатичный, твой друг, – сказала она задумчиво. – И кофе хороший. Мы пригласим его ещё?

Я посмотрел в её голубые, бездонные глаза, в которые вшил обрывки чужих снов. В них не было страха, вопроса, надежды. Только ожидание следующей команды. Следующей иллюзии.

– Да, – хрипло сказал я, глядя в открытую дверь, за которой ждал новый, стерильный клетчатый мир. – Мы его обязательно ещё пригласим. Собирай вещи. Уезжаем.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли понимания того, что только что произошло. А может, и была. Но это уже была тайна, принадлежащая не мне, а корпорации, которая только что купила нас обоих.

Выродок

Он продрог. Куртка была не по сезону, тонкая джинсовая ветровка. Каспар взял её потому что нащупал в кармане забытую пачку сигарет. Ну и потому что опаздывал. Его бабуля скончалась.

Не просто бабуля. Вера Павловна. В семьдесят пять она гоняла на «Запорожце», играла с ним в «дурака» на щелбаны и называла «Каспариком, моим единственным разведчиком». Последние три года он её не навещал. Собирался. Откладывал. Теперь вот приехал.

Парень был частью большой семьи, так что порыдать здесь было кому. Он слушал заунывные песнопения, вперемешку с рыданиями, и лелеял мысль о том, что всё это скоро закончится. Похороны, завещание, жизнь. Особенно жизнь. Ему было двадцать четыре, и он чувствовал себя выжженным полем.

Священник слегка покачивался, что-то невнятно зачитывая. Каспар подошёл чуть ближе, прищурился. – «Это и не Библия вовсе. Просто толстая книга в чёрной кожаной обложке – том стихов Ахматовой.» Бабка обожала Ахматову. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – «Вот ведь. Даже тут умудрилась всех обмануть, подсунув поэзию вместо псалтыря.»

Он расстегнул куртку, вынул пачку. Сигарета была одна, мятная, сломанная. Подкурил. Дым вклинился в ледяной воздух и повис неподвижно. Кто-то косо посмотрел в его сторону. Парень отвернулся, поймав взгляд на гробу.

«Стоит просто забить», – думал он. – «Мёртвым нет дела до живых. То, что делало её клёвой старушкой, исчезло вместе с последним вздохом. Осталась оболочка. Изношенная форма, которой и так повезло дожить до своих лет. А что осталось мне?» В кармане – тридцать семь рублей, ключ от съёмной конуры и эта сломанная сигарета.

Он запрокинул голову, вглядываясь в тяжёлый, низкий смог. Позади продолжали играть в людей. Он слышал, как кто-то обсуждал, кто заберёт сервиз.

Никто не ждал, пока гроб скроется под толщей земли. Все разбрелись по машинам. Каспар стоял в стороне, разминая замёрзшие пальцы. К нему подошёл мужчина в немодном, но добротном пальто.

– Каспар? Я твой дядя Женя. Поехали с нами, – голос был усталым, но без упрёка.

Парень видел его один раз на фото. Бабка показывала: «Вот твой дядя, учёный, в Новосибирске живёт». Казалось, другой вселенной. Важна была лишь его добродетель, и от неё Каспар решил не отказываться. В машине тепло пахло кожей и яблоком. Он устроился на заднем сиденье, рядом с подростком-дочерью дяди. Пристегнулся. Девушка оценивающе скользнула по нему взглядом.

– Планирую ещё пожить, – сухо пояснил он, откидываясь на сиденье.

Машина тронулась последней. Дядя Женя вёл аккуратно, неспешно. На парковке у поминального зала не оказалось места, пришлось вставать в конце улицы.

«Вероятно, это судьба», – подумал Каспар, глядя, как дядя терпеливо ищет место. – «Мужик слишком добрый. Поэтому терпит. Был бы чуть злее, смог бы и место урвать, да и жену получше найти». Он посмотрел на тучную, усталую жену дяди, перекачивающуюся перед ним, и какое-то странное, щемящее сочувствие теплилось в его продрогшей груди.

Внутри было шумно и душно. Мест на вешалке не оказалось. Каспар, пробираясь, случайно скинул пару дорогих пуховиков. Спокойно повесил свою ветровку на освободившийся крюк. Дядя Женя посмотрел на него с тихим осуждением, собирая чужие вещи.

– Вам бы зубы поострее, – хрипло сказал Каспар. – Глядишь, и жизнь бы наладилась.

– Всё вы, молодёжь, знаете, – беззлобно вздохнул дядя, перевешивая три пальто на своё предплечье.

– Не всё, – ответил Каспар, глядя ему прямо в глаза. – Просто ваша жизнь кажется нам ошибкой, которую не хочется повторять. Только и всего.

Он занял последний свободный стул. За спиной послышались шаги. Выносили первое. Борщ, со сметаной. Каспар механически передавал тарелки, чтобы облегчить работу запыхавшемуся официанту. Его движения были точными, быстрыми – отработанная сноровка человека, привыкшего к случайным подработкам.

Второй разносил еду сам. Молодой, растерянный. Не удержал тарелку, и часть борща алым пятном расползлась по спинке чьего-то светлого пальто. Женщина взвизгнула и посмотрела на него с таким чистым, беспримесным презрением, что Каспар внутри весь сжался. Официант извинялся, чуть ли не плача, и скрылся в утробе кухни.

Каспар взялся за ложку. Размешал сметану, накрошил хлеба. Борщ загустел. «Славное хрючево», – подумал он. Зачерпнул, попробовал. Оказалось – вкусно. Настоящее, по-домашнему. Горло неожиданно сдавил ком. Бабка так варила. С сахарком, свёклой…

«Хорошо, что сам выбирал место».

На самом деле, это место посоветовал ему Мати. Его друг-паразит, гений социальной мимикрии. Тот частенько «гостил» на чужих свадьбах и поминках, толкал тосты и скорбел, а потом уходил с полными карманами бутербродов. Каспар всегда над ним смеялся. А теперь сам стал им, только без артистизма. Только нужда.

Принесли второе. Картофельное пюре и котлета. За столом закипела бартерная торговля: «Я тебе мясо, ты мне место под тарелку». Кто-то, потянувшись за солонкой, впервые за всё время налил и ему. Вероятно, перепутал. Рюмка водки застыла перед Каспаром как артефакт чужого ритуала. Он проигнорировал общий тост, поднял стакан лишь когда все опустили, и выпил залпом, чтобы сжечь ком в горле. Горячая волна ударила в пустой желудок.

Больше его никто не замечал. Каспар доел, тщательно очистив тарелку хлебом. Осушил стакан компота, положив в карман несколько кусочков яблока. Взял свою булку и ещё три, до которых смог дотянуться. На него смотрели, но молчали. В его движениях была не наглость, а отчаянная, звериная практичность.

Он поклонился в сторону стойки. Управляющая, пожилая женщина с умными, усталыми глазами, кивнула ему чуть заметнее, чем остальным. И один из вышел из-за стойки и сунул ему в руки плотную, тёплую сумку-термос.

– С дороги, – буркнул он, отвернувшись. – Там ещё немного. Она… Вера Павловна… Частенько тут бывала. Хорошая была.

Каспар не нашёл слов. Кивнул, сжав ручку сумки так, что костяшки побелели.

На улице стемнело. Он поставил сумку на землю, достал окурок своей последней сигареты. Развернул, вытряхнул остатки табака на ладонь, скрутил заново, долго ловил ветром огонь зажигалки.

Закурил. Ветер нёс с собой первые колкие снежинки. Он закинул тяжёлую, тёплую сумку на плечо и пошёл вниз по улице, туда, где за туманом горели жёлтые огни города.

Он шёл, и снег таял у него на лице.

К пяти он добрался до клуба «Молот». Обошёл здание, сел на замызганный ящик из-под пива у заднего выхода. Вытащил из сумки булку, начал медленно жевать. В 17:15, как по бою курантов, дверь отворилась, и на пороге с двумя полными чёрными пакетами показался Рубен – Руб. Узколицый, с живыми глазами, он вечно напоминал Каспару настороженного и умного паука. Тот молча обошёл Каспара, поставил пакеты возле ржавой урны. Вернулся внутрь, и через минуту вынес ещё один пакет, поменьше, но туго набитый. Оглянулся, посмотрел вдоль грязного переулка, бросил взгляд на Каспара. Их глаза встретились на секунду. Руб кивнул едва заметно, оставил пакет у ящика и скрылся в дверях, которые захлопнулись с глухим стуком.

Каспар встал, отряхнул крошки с колен, сунул добычу в свою термос-сумку. Она стала ещё тяжелее. Через две улицы, в промозглом дворе-колодце хрущёвки, была его съёмная конура. У подъезда, кутаясь в тонкую куртку и переминаясь с ноги на ногу, его уже ждала Силва. Увидев его во дворе, она лишь сдержанно махнула рукой – жест, больше похожий на сигнал «чисто».

– Привет, – буркнул Каспар, дотянувшись до подъезда. От его дыхания шёл пар.

– Замёрзла как собака, – сказала она, и это было её «привет».

Они поднялись на третий этаж. Ключ, туго поворачиваясь в изношенном замке, звякнул. Дверь открылась с долгим, просящим масла скрипом, впуская их в темноту прихожей.

Силва, не включая свет, ловко разулась и нырнула на кухню. Каспар бросил куртку на свои же кроссовки у порога, зашёл в ванную. Включил воду, долго ждал, пока из рыдающих труб пойдёт хоть какая-то струйка. Сунул руки под ледяную воду, потом резко умыл лицо. Холод обжёг кожу, смывая запах кладбищенского смога и поминального зала. Он высморкался, глядя на своё бледное, с резкими тенями под глазами отражение в потрескавшемся зеркале, и вышел.

Силва вышла из кухни с двумя чашками. Просто горячая вода, в которой плавало по жёлтому пятну дешёвого лимонного джема. Запахло кисловатой сладостью.

– Спасибо, – вновь буркнул Каспар. Силва опять промолчала, просто села на пол в комнате, прислонившись спиной к чуть тёплой батарее. Он последовал её примеру. Пол был холодным, линолеум проступал сквозь тонкие носки. Комната была почти пуста: матрас в углу, гитара без струн, стопка книг у окна и тяжёлый, советский диван, обтянутый колючим дерматином.

– Как прошло? – наконец спросила девушка, понимая, что сам он, как бульдозер, не станет разгребать эту целину молчания.

– Была когда-нибудь на похоронах? – спросил Каспар, не отрывая взгляда от круга в своей чашке, где джем медленно растворялся.

– Приходилось, – её голос был ровным.

– Такое же ощущение. Только вперемешку с похуизмом. И чувством, что ты на самом деле уже сам умер, просто ещё не лёг в землю.

Девушка не ответила, лишь сделала глоток. В её молчании было лишь понимание – редкая роскошь в его мире.

Входная дверь скрипнула, затем громко хлопнула.

– Ну и дубарь, – послышался низкий, раскатистый голос из коридора. Это был Роберт – Роб. Послышались звуки борьбы с обувью, затем Роб поднял куртку Каспара, повесил её на единственный гвоздь рядом со своей, такой же потрёпанной. Шелест. Роб вошёл в комнату, неся тяжёлую термос-сумку Каспара и свой рюкзак. Бросил всё на диван с таким видом, будто водрузил трофеи. Вернулся и принёс гитарный кофр.

– Руба ещё нет? – спросил он, кивая на пустой угол, где обычно стояла барабанная установка.

– Скоро будет, – впервые за день уголки губ Каспара дрогнули в подобии улыбки.

Роб фыркнул, коротко и звучно. Их было двое – Роберт и Рубен. Барабанщик и гитарист. Они все – Каспар, Роб, Руб, Силва – познакомились на одном и том же душном квартирнике года три назад, когда полиция нагрянула с проверкой. Прыгали в одно окно во двор-колодец, прятались в том же вонючем подворотне, задыхаясь от смеха и адреналина. Обнаружили, что дышат в унисон. Так и прилипли друг к другу.

Теперь они собирались у Каспара. Среда и суббота. Среди недели – репетиция, тухлая и нудная, с бесконечными спорами о риффе, который никому, кроме них, не был нужен. Под конец – выпивка, разговоры, то самое веселье, что рождается не от радости, а от краткого перемирия с миром.

Роб развязал рюкзак. Достал завёрнутую в фольгу рыбину холодного копчения. Затем вскрыли пакет: там оказалась почти целая нарезка колбас и сыров с вечеринки какого-то банка, горсть помятых, но чистых пирожков с капустой, и контейнер с оливье – уже слегка заветревшимся, но съедобным. Силва, не говоря ни слова, встала и принесла с кухни чёрствый батон, пачку сливочного масла с надорванным уголком и три помытых, влажных луковицы. Еды было много – сегодня был удачный день.

Роб вытащил главное сокровище – литровую пластиковую бутылку с бесцветной жидкостью. Самогон. Добротное, ядрёное пойло, которое варил его дядька-дальнобойщик по старинному рецепту, настаивая на хрене и мёде. Бутылка была под завязку.

– А у меня – гостинцы с поминок, – хрипло сказал Каспар и поставил на пол две литровые бутылки дешёвого виски. Пирожки, литровую банку борща. Этикетки на бутылках были мокрыми и отклеивались.

В этот момент скрипнула дверь, и вошёл Рубен. Он снял куртку, подошёл к столу, оценивающе оглядел расклад. Достал из кармана куртки потертый мерный стакан от шейкера.

– По старой схеме? – спросил он, уже откручивая крышку виски.

– По старой, – кивнул Роб.

Рубен аккуратно, с концентрацией хирурга, отмерил по стакану из каждой бутылки виски в общую, пустую банку из-под солёных огурцов. Это была их «дань» поварам из «Молота» – плата за молчание и будущие «сюрпризы» из чёрных пакетов. Остальное – их. Часть уходила на кухню, часть – в них. Круг обмена замыкался: еда за выпивку, молчание за долю, тепло компании – за ломтик колбасы и глоток жгучего самогона в ледяной комнате, которая на пару часов становилась крепостью.

Рубен поставил банку у двери, разлил самогон по простым гранёным стаканам. Сел на пол, прислонившись к дивану. Без тостов, без церемоний. Просто тихий, одновременный глоток. Огонь прошёл по горлу, разлился теплом в желудке, прогнал остатки кладбищенского холода. Каспар закрыл глаза на секунду. Наконец-то. Он был дома.

– И как обычно без меня, – голос был как струя холодной воды. Каспар открыл глаза. Похоже, задремал на несколько минут, пока тепло самогона боролось с усталостью. Над ним, заслоняя тусклый свет от торшера, возвышался Мати. Его длинные, чуть влажные от уличной сырости волосы падали на лицо. Он вытащил из кармана потрёпанного рюкзака свёрток новых струн и, не глядя, спустил на пол синтезатор в чёрном чехле, который мягко удалился об пол.