Читать онлайн Приливы и отливы. Книга вторая. Гильза бесплатно

ТОМ ВТОРОЙ

ГИЛЬЗА

Глава первая

Почти весь день, пока в городе слышалась стрельба, а в тюремном дворе продолжалась суматоха вокруг расстрелов арестованных /старых и новых, которых оккупанты на скорую руку хватали, приводили и во дворе убивали/, грудь Здравко сковывал страх от сознания, что и его могут расстрелять. Пристальный взгляд его был прикован к тяжёлой двери в ожидании её открытия и казалось ему, что откройся она, и судьба его будет решена. Если звякнет ключ в скважине – значит всё! Принимал он каждый топот солдатских сапог по мостовой, позвякивание штыков и винтовочных затворов, каждое громыхание железа вблизи, как признак предстоящего открывания двери, а происходящее откладывание собственной гибели казалось

ему нелогичным и бессмысленным. Почему именно его оставили в живых, если расстрелам, по крайней мере так выглядело, конца нет?

И только вечером, когда перестали раздаваться залпы, а с ними и то ритмическое повторение: Fuoco!1 -когда прекратились предсмертные стоны убитых у двери тюремной камеры, а солдаты покинули двор и тюрьму накрыла немая тишина летней ночи, первые признаки надежды на сохранение жизни прокрались к нему странным образом.

Костюм!

Что теперь будет с его новым костюмом из английского, сукна, который шьёт городской портной Жика Томич? Это сукно Миладин купил еще до начала войны с намерением сшить ему новый костюм к окончанию его учёбы в гимназии и сдаче экзаменов на аттестат зрелости, с тем, чтобы он пользовался им и позже, когда станет студентом и будет изучать юриспруденцию. Но после освобождения Прлевицы отец неожиданно передумал, захотелось ему увидеть сына, разгуливающего по центру города в новом костюме. В старом он казался ему слишком тощим и неказистым.

–Давай, забирай это сукно из маминого сундука и неси в город, пусть Жика сошьёт тебе костюм, – сказал он ему как-то однажды после обеда.

Жика снял с него мерку, как истинный знаток пощупал и похвалил сукно. Несколько дней тому назад он ходил на первую примерку. Хотя ещё не окончательно сшитое, костюм ему очень понравился. Хотелось ему в нём покрасоваться перед Цаной и теперь он жалел, что это желание не осуществилось и что костюм, видимо, пропадёт.

Вспомнил он затем и про Мартина Идна-книгу Джека Лондона, которую ему дали почитать всего на несколько дней. Осталась она недочитанной под подушкой в новой комнате. Запросто бы успел её прочитать, если бы позавчера послушался отца и остался дома. И тогда, вообще, его жизнь потекла бы совсем по другому руслу. Вспомнил он и про встречу на Стражарнице, назначенную в случае быстрого и неожиданного вражеского наступления. Где теперь его друзья? Что делают? 3нают ли, что он арестован? Где его родители и что с Таной? В этих мыслях пришёл к выводу, что война неумолимо и бесповоротно оборвала пуповину, связывающую его с родными местами и в будущем, если не лишится головы, мутная река войны понесёт его по чужим и неизведанным коловоротам судьбы.

Около полуночи вызвали его на допрос. Холодный, ночной воздух хлестнул его по лицу и вызвал лёгкую дрожь. Идя по двору взгляд его остановился на телах его мёртвых товарищей. Лежали они вперемежку вдоль тюремной стены. И снова ему навязалась мысль о его новом костюме, словно кто-то ему её назло подкидывал, чтобы подчеркнуть безысходность его положения.

–Не будет тебе костюма! Надо было, надо было сказать Жике, когда был на примерке, чтобы поспешил с шитьем, – шепчет ему знакомый, хотя и нереальный голос, не то Миодрага Стефановича, не то Воина Чёровича, упрекавшего его в трусости,

В канцелярии его дожидались комиссар Джани и сержант Жора беседуя о чём-то между собой. Разговор продолжали и когда Здравко вошёл. Потом повернулись и подошли к нему вместе. Сержант сказал ему, что осуждён он на смерть, но будет помилован, если будет искренним и расскажет всё что знает о людях, которые готовили мятеж и руководили вооружённой борьбой.

–Теперь всё только от тебя зависит. Всё, всё! – добавил сержант.

–Восстание возникло стихийно, и руководителей не было, – ответил он. И при этом его изумил собственный голос. Надтреснутый, униженный и разбитый, этот голос, помимо собственной воли и независимо от содержания сказанных слов, выдавал весь охвативший его ужас.

Жора перевел и Джани, видимо недовольный ответом, взял его за подбородок и спросил:

–Auanti anni hai?2 -

–Разве это имеет значение? – ответил, после перевода этих слов, Здравко с нескрываемым желанием изменить окраску голоса и поправить плохое впечатление, которое он так по крайней мере ему казалось, оставил своим первым ответом.

–Шестнадцать лет, – сержант поспешил затушевать бессмысленное петушение Здравко.

–Povero ragazzo! E perche cosi piccolo vuole morire?! Pensi un po di tua madre’, e del babo, che cosa farano Loro? Tu non sai ancora che cosa e la morte. Hai visto I tuoi compagnila nel cortile. Hai sentito come gridalano morendo. Pensa un po. Noi ti vogliamo del bene.3

Джани говорил медленно, участливым голосом, как артист, вжившийся в роль благодетеля. Требовал от сержанта быть внимательным и дословным в переводе. И пока сержант переводит, проверяет впечатление от сказанных им слов вглядываясь в глаза Здравко, ожидая появления в них слез. Они уже назревали, накопились в уголках и закапали бы вероятно, если бы комиссар не сказал что-то связанное с новой одеждой: как он молод и как бы был чудесным парнем, будь на нём хороший, новый костюм. Эти слова стеганули Здравко словно плетью. Показалось ему, что комиссар каким то таинственным образом дознался о чём он недавно думал в камере,

–Восстание возникло спонтанно, – повторил он упрямо. – Все участвовали! Все, кто в состоянии были держать в руках винтовки. У нас это так: если бы кто-то отказался от участия в борьбе против оккупантов, провозгласили бы его трусом и предателем. Не было, по крайней мере, в начале, никаких руководителей. Всеми руководило желание смыть позор апрельской капитуляции.-

–Ведь не все же участвовали, – прервал его сержант.

–Все участвовали. -

–И я? -

–Ты – нет, но другие жандармы – да! И ты бы участвовал, если бы жил в селе. -

– А Милета? Разве не он организовал штаб в Дубокальском ущелий?-

–Создал он его, но он дурак. Возомнил себя в роли Бонапарта. –

Жора это перевёл так:

–Арестант показал, что Милета Лукич был комендантом повстанческих сил и что из Дубокальского ущелья, где находился его штаб руководил захватом города. Заключенный так же сказал, что он недолюбливает этого старика, считает его зазнавшимся дураком, который вздумал играть роль Бонапарта.-

–E si anche tra noi altri u sono dei bonapartini. E chi lo aiutava. Chi erano I colaboratori di questo vostro Napoleone4. -

–Светозар Пантич и Пеко Ногавица тоже были в штабе, но чем там занимались – не знаю. Думаю, что ничем! Штаб во время восстания – это попытка одиночек как-то выделиться, от всенародного движения что-то урвать и положить в свою торбу. То, о чём после занятия города говорилось о роли этого штаба, почти ничего не соответствует действительности. Штаб был самоучреждённым и никто его не слушался.-

– E si, -повторил Джани.

Видимо и у него было подобное мнение о Бонапартах и бонапартизме, о роли штабов в боевых действиях, о строительстве собственной карьеры на чужих подвигах, о том, как пишутся боевые приказы post factum, после окончания боя. Удивился он откуда взялись такие умные рассуждения у сопляка, смерил его долгим, испытывающим взглядом и сказал сержанту:

–Mi pare che questo ragazzo sia abbastanze intelegente5 -

И получил ответ от него:

– E si, quando sitrata dele questioni di guera, ogni nostro ragazzo e intelegente. Lui proviene da una famiglia gheroica e populare dove di sempre parla di guera6. –

– Cosa faciamo con Lui, – сказал Джани не обращаясь ни к кому.

Жора понял, что это уже совсем не вопрос, а ответ типа: – Нет никакого смысла его расстреливать. За ним нет особой вины. Таким как он все были. Гони его в камеру, а потом видно будет, что с ним делать.-

Жизнь Здравко, очевидно, была уже вне опасности. Сержант повернулся к нему чтобы доверительной улыбкой в уголках губ дать ему понять, что это он его спас. И не столько из-за его самого, из-за его вчерашней наивности, а из-за, его сестры Таны, её доброты и тех нескольких пачек табаку, которые она ему просунула сквозь решётки окна.

– Боже милый, какое счастье ему досталось из-за этих её подарков!

Через несколько дней вражеское наступление и связанные с ним карательные действия пронеслись, наподобие весеннему наводнению, дальше на север и, набирая силы на новые разрушения, начали затухать в краях, которые уже опустошили. В сожжённых сёлах потухли пожары, по краям горизонта исчезли последние вспышки взрывов, баневичане вернулись, со стадами на Враняк, починили или сколотили новые загоны, на скорую руку соорудили временные жилища, попривязали собак и мало-помалу жизнь начала возвращаться в обычную колею.

Затем на лугах, по кустам и загонам появились сброшенные с самолёта воззвания, в которых командование оккупационных сил призывало повстанцев сдаться. Сдавшимся обещали помилование, а несдавшимся пригрозили смертной казнью. Среди людей начались раздвоение и обособление. Подождали баневичане несколько дней пока из окрестных сёл не поступило подтверждение, что оккупанты придерживаются данного обещания и тогда и они тоже начали спускаться с гор и сдавать оружие в приемный пункт, расположенный на Рашевом гумне. А затем, получив пропуска, кинулись в село собрать то, что осталось после пожаров. Участились грабежи. Те, кто вернулся первыми, грабили все, на чём их глаз останавливался и это стало причиной быстрейшей сдачи всех остальных.

Сдался и Миладин Попович будучи охвачен туманной надеждой, что только такая своевременная сдача оружия может спасти сына от погибели. Решил не выжидать. Это его решение ускорило и письмо, полученное от сержанта Пантича в котором было написано:

"Уважаемый хозяин Миладин.

Сын твой находится в тюрьме. Жизнь его висит на волоске. Спасти его может только твоя своевременная сдача оружия. Сделай это, бога ради, чтобы не затухла свеча твоей славной семьи".

Но Миладин и без предупреждения сержанта понимал, что попал в западню. После рассказа Миодрага о случившемся во дворе тюрьмы, он засуетился, жил как в агонии. Облик Здравко всё время был ему перед глазами, являлся ему в мыслях то в виде маленького, голенького малыша лежащего в кровати между ним и Марией, хватавшего его за усы и бормотавшего па, па, па; то слышал его голос, тот, лет десять тому назад в то незабываемое утро, когда Вукашин и Мария сажали его раненного на коня:

–Не надо, Деда, у папы очень рана болит, – звучит у него в ушах. Этот тоненький голосок сохранился в памяти словно назло, чтобы теперь причинять ему боль и усугублять и без того ноющую глубокую рану.

Беспрерывное возникновение воспоминаний в сознании наводит в нём один единственный вывод: во всём случившемся он сам виноват. Мог он, мог, предотвратить несчастье, если бы в голове у него не забурлила дурацкая кровь: желание во чтобы-то не стало сохранить за собой первенство в хозяйствовании. Ведь накануне, когда только начали было палить пушки в горах, он мог спуститься в город, найти, забрать и увести Здравко с собой.

Чуть начинает дремать и тут же ему кажется, что слышит укоризненный голос Здравко:

–Мог ты, папа, спасти меня, если бы копание ямы для укрытия вещей и полив кукурузы не были для тебя важнее, чем поиски меня.-

И что он не предпринимая, чтобы как-то отделаться от этой тщетной и бесполезной попытки задним числом исправить то, что уже исправить было невозможно! Вставал он ночью, уходил в лес за древесиной, приносил ее, придумывал и выполнял разные трудоёмкие работы в надежде, что устанет и после этого заснёт глубоким сном, но безуспешно. Стоило лишь задремать, и опять овладевали им воспоминания, упрёки и голос Здравко:

–Помоги мне, о Миладин!-

Сдался он итальянцам уверенный в том, что его арестуют и таким образом спасёт сына от гибели. Он к этому был готов и удивился, когда ему дали пропуск и отпустили заниматься домашними делами.

–Видать Здравко не расстреляют, раз этого до сих пор не сделали. Ведь он ничуть не больше виноват меня и других сдавшихся, – решил спускаясь по лугам сверху, от Рашевого гумна, к селу и обхватывая взглядом всю Банечичкую котловину. Освещённая ранним утренним солнцем, казалась она ему схожей с разоренным муравейником в канун наступающей зимы. Везде вокруг пепелищ крутятся встревоженные люди, перекликаются между собой, спорят и матом ругаются из-за разбросанных по лугам обгоревших балок и досок, тащат охапки прутьев, колья – всё, что не сгорело в пожарах и каким-то образом может пригодиться в хозяйстве. Зерновые на полях перемяты и завяли от жары пожаров, по полям протоптаны дорожки. Только его кукуруза зеленеет, стоит стоймя с початками, налитыми как груди у девушки на выданье. Трава по лугам пересохла, полегла и тоже притоптана, но ещё можно "наскрести" её скоту на зиму. А слив на деревьях – полным полно. И если собрать всё что осталось после вражеского наступления, то, пожалуй, и люди и скот от голода не помрут. Но с чего начать? Сперва бы нужно было кров над головой с варганить, подумал и подошёл к пепелищу, дотронулся до ещё тёплых от пожара стен. Прошёл потом на сами развалины и начал палкой шарить по пеплу. Нашёл несколько кривых, обгорелых гвоздей. Хотел, было забросить их, но затем подумал, что и они еще могут понадобиться. Затем продолжил рыться в пепле тщательно делал борозды от стены до стены со скрытой надеждой на то, что может найти что-нибудь чего в комнатах и не было, но могло находиться на чердаке или в промежутке между балками и кровлей. Когда всё перерыл, собрал кучу гвоздей, два запора, висячий замок, несколько ключей от старых, возможно выброшенных замков, лемех, заржавевший еще до пожара, серп, цепи, керамический сосуд со сколом для выпечки хлеба и металлический горшок. Из всего найденного только горшок был пригоден для употребления. Смотрел он на собранную кучу как селяне на скелет, раскопав чей-то гроб и в мыслях воссоздавал эти вещи такими, какими они были до пожара. Вот и всё что осталось от дома-башни! Ни косы, ни мотыги. Серп гнулся и ломался будто сделан был из заржавевшей жести. Но где же мотыги и кирки?

И тут Миладин вспомнил, что весь инструмент он вместе с зерном закопал в яме, выскочил с пепелища, побежал и начал на том месте руками разгребать землю. Вскоре наткнулся на какой-то черенок, потянул за него, вытащил мотыгу и дальше раскапывать продолжил уже с ней. Среди скопища граблей, лопат и кос нашёл и новый топор, рукоятку на который он насадил накануне восстания. Топору он больше всего обрадовался, так как без него не смог бы начать постройку жилища.

В яме кто-то копался, в этом не было сомнения. Но кто? Итальянцы или местные грабители? Наверное итальянцы. Будь это здешние воры, то топор бы украли, подумал и чтобы догадку проверить опустился на колени и руками начал в земле выкапывать углубления – колодцы, наподобие тем, какие баневичкая детвора летом выкапывает в песке на берегу Вучьяка. Рука его быстро "утонула" в мягкую землю, а пальцы нащупали краешек мешка.

–Кукуруза! – воскликнул он обрадовано.

Затем пальцы нащупали и дыру в мешке, через неё он просунул руку, зачерпнул пригоршню, извлёк наружу, раскрыл ладонь и увидел зерно, смешанное с землёй.

–Мешки, видимо, протыкали штыками, вот зерно и рассыпалось. Но земля сухая, землю можно развеять, – подумал и встал. Рукавом пиджака обтёр вспотевший лоб и посмотрел на небо. Несколько тонких облачков растянулись по небесной синеве.

–Дождя не будет, – решил, готовясь неспеша и основательно очищать зерно от земли, но смутили его голоса, которые раздались снизу, от реки. Взгляд его скользнул в том-направлении и в ивняке у Вучьяка он увидел людей. О чем-то они там говорили под глухие удары топоров.

–Прутья рубят. Решили строить избушки из прутьев и завтра в ивняке не останется и веточки. Как я раньше об этом не догадался? – подумал и изменил своё прежнее решение. Сначала и он спустится к реке, нарубит прутьев, сплетёт из них избушку, а уж потом раскопает яму и перенесёт зерно в сухое, защищённое от дождя, место. Наспех он, засыпав раскопанную яму, замаскировал ее травой, выбранный инструмент перенес на пепелище, поставил в угол, а на выходе, как бы закрывая за собой двери, в дверном проёме стены поставил крест-накрест две обгоревшие доски. С собой он взял только новый топор и бегом, как на перегонки с кем-то, спустился по саду в ивняк. Про себя он уже выбрал место, где есть много молоди, которую не надо будет обтёсывать. Как только спустился к реке, залез в чащу и начал срубать прутья все подряд, как на покосе, довольный, что у него острый как бритва топор и что удалось ему захватить именно это место, где прутьев больше чем в любом другом ивняке вдоль Вучьяка. Толстые и кривые попадающиеся ему ветки он тоже срубал, но отбрасывал их в сторону, чтобы не портили ему вязанки. Позже и за ними придёт, если они понадобятся, а пока складывает в снопы и связывает вязанки только из прямых и приблизительно одинаковых по длине прутьев. Постепенно Миладин, после нескольких мучительных дней, в которых ему собственное существование казалось бессмысленным, начал чувствовать нечто от прежних радостей, которые им овладевали каждый раз после удачно выполненных дел.

–Всё может, с божьей помощью, хорошо закончится. Здравко жив и даже если его сошлют в лагерь, не так уж это великая беда: шанс остаться в живых там, пожалуй, даже больше, чем здесь. А что касается всего остального, то вышло даже лучше, чем я предполагал. Кукурузу от засухи я сохранил, урожаи ожидается отменный. Если бы не решился своевременно спуститься в село, все бы пропало. Получилось как в присказке: "кто смел, тот и съел". Вот и с прутьями мне повезло: лучшие мне достались и в нужном количестве. И скот я сохранил и постельные принадлежности. Ну, всё, кроме дома, – подумал, остановился, облокотился на рукоятку топора, и взгляд направил на восток. На красноватом вдоль горизонта небе временами вспыхивали отблески далёкой канонады.

–Должно быть и там, на восточном фронте, дела повернулись к лучшему, коли меня здесь радость обуяла. Может и немцам, наконец, достанется. Но на это надеяться не следует. Прослышется, если это окажется правдой. А мне теперь надо прутья перенести, сплести избушку, зерно из ямы вытащить, очистить от земли и в домик занести.

Но как зерно от земли отделить, если решета в селе не найти? Разыскать бы какую-нибудь каску и из неё сделать решето. Ели может из проволоки сплести?-

Мысли его прервали кваканья лягушек. Тут вблизи находилось болото полное лягушек и в любое время года, кроме как зимой, было покрыто водяным мохом. Миладин обрадовался словно песню девичью услышал, остановился на момент, подождал немного и когда кваканье возобновилось, пошёл в направлении болота.

III

Около полуночи узкая просека, которую Миладин прорубил в зарослях вербы, вывела его на песчаный берег Вуньяка. Пересчитав вязанки и надумав, что их ему хватит, решил напиться воды и отдохнуть немного у реки.. Сидя на берегу, смотрел он как вода, жуборя переливается через стихийно образовавшуюся природой плотину, а ударяясь в запруду крутится, образуя небольшой водоворот. Это журчание вызвало у него из забвения частицы воспоминаний. Сначала он вспомнил про форель в овраге перед наводнением. Должно быть это было предзнаменованием. Ведь потом всё пошло наперекосяк, одно за другим его настигали несчастия. Но зло, однажды возникшее, когда-то должно и закончиться. Может оно закончилось когда Здравко, по неожиданной случайности, остался в живых?

Перемещаясь вдоль русла реки, взгляд Миладина остановился на балке, застрявшей в наносе мусора. Если её извлечь, то можно было бы из неё сделать столбы для дверей избушки, подышал он, встал, подошёл к наносу, обхватил балку руками и попытался ее извлечь. Длинная она, эта балка, и тяжелая, утолщенным своим концом она застряла в наносе и песке. Убедившись, что он не в состоянии её просто так вытащить, начал разгребать нанос и извлекать из накопившегося ила и мусора обломки досок, куски верёвок, старое поломанное грузовое седло, каску, заржавелую и слегка помятую, но решето из неё все же можно сделать. Сразу он ее отмыл и положил отдельно. Тут оказалась и дырявая накидка с капюшоном, заполненным илом и песком. Всё это течение заботливо накапливало в нанос. И всё это после пожара, который уничтожил всё, могло в хозяйстве сгодиться. Куском верёвки лошадь можно будет привязать, а накидку можно, будет расстелить и на неё ссыпать зерно, вытаскиваемое из ямы. Понадобятся и доски, из которых можно будет настелить пол в избушке, соорудить забор или изготовить лавки. Но нанос затвердел как камень. Стволы деревьев скрестились, зацепились друг задруга и все вместе ветками и корнями уткнулись в берег, где их занесло илом. Выдёргивая кусок за куском Миладин вспомнил про утопленника Джуру. И он застрял в одном из таких насосов, "уцепился" мёртвыми руками за ветки, чтобы течение его не унесло дальше в чужие края, в желании, чтобы его тут нашли, похоронили на здешнем кладбище и по народному обычаю за ним попричитали.

Сверху от Вучьей головы, доносились звуки ударов топора. Видимо и другие

чекичане взялись разгребать наносы. Надо спешить. Не прошло и часа, как Миладин

вытащил груду досок. Если будет работать до зори то наберёт именно столько,

сколько потребуется, на пол избушки и на изготовление лавок, чтобы потом не мучиться поднимаясь на Враняк, срубая сырые ели, обтёсывая их и все это притаскивая в Баневицу. . .

Разобрав весь нанос, крепление балки ослабло, он раскачал её, извлёк из воды и сразу направился по берегу в поисках других наносов. Топор, который прежде казалось звенел далеко, прозвучал тут, вблизи. Крето Арсич обтёсывая большую колоду, которую только что вытащил из реки.

–Наверху есть еще наносы? – спросил его Миладин.

–Были, да сплыли! -

Крето даже не посмотрел на него, только ещё больше растопырил ноги, показывая таким образом, что этот нанос он полностью за собой закрепил.

Миладин вернулся назад, почувствовал усталость, решил разжечь костёр, но сон его с ног свалил. Спрятав топор под одну из вязанок, чтобы его не украли, он завалился на уложенные вязанки и заснул. Во сне он строил избушку. Ну, даже не строил, а видел её уже построенной. То это старая, закопченная хибара, то белая каменная двухэтажна с новыми, только что побеленными комнатами. И что чуднее всего, понимает, что всё это ему снится и во сне пытается растолковать это сновидение. Когда кому-то сниться, что он переезжает в новый дом – это не к добру: это означает, что кто-то из семьи скоро умрет. Кто бы это мог быть: я, Вукашин или может быть Здравко?

Затем ему приснилось, что он разрушает новую каменную башню и на её месте сплетает из прутьев избушку. И это к дурному – значит, семья его распадётся и домашний очаг затухнет. И наконец приснилось ему, что спит он среди бобовых стручков и что Црепуля вытаскивает у него топор из-под вязанки. Он пытается крикнуть и в ужасе сознаёт, что голоса его не слышно. Хочет встать и отобрать у неё топор, но не может. Ее муж, Пеко, связал ему ноги тем куском верёвки, который он недавно вытащил из ила, рот ему заполнил глиной и неспеша вытаскивает мешки с кукурузой из его ямы; не уносит их сразу, а складывает один за другим тут, рядом с ним, курит и выпускает круги дыма прямо ему в лицо.

–Думал ты, Милаш, всю зиму жрать смачную кукурузную кашу, а другие лишь смотреть будут и завидовать. Не бывать этому! Вот мы сейчас всю кукурузу утащим, а ты лежи и спи до утра. На рассвете мы тебя развяжем и выберем этот кляп глины изо рта. А ты будешь молчком молчать: гордость тебе не позволит признаться, что я тебя спящего связал как борова.-

–Что за дьявольская сила! – воскликнул Миладин после того как с большим трудом проснулся. – А может это и не просто сон, а предчувствие? Может Пеко, или кто-нибудь другой, действительно воруют зерно? Пока я здесь, у Вучьяка, разбираю нанос, они не спеша, вытаскивают из ямы мешки моего "золота" и уносят по лугам, – подумал, схватил вязанку прутьев и быстро, быстро направился к своему пепелищу.

В эту ночь в Наковане никто не спал, это от Миладинового двора хорошо видно было. Тут и там мигают костры освещая зазубренные стены развалин. Временами мелькала у костра тень человека, который ворошил огонь. Слышны сдавленные, тихие, почти нереальные голоса, словно исходят они от теней. И только, иногда в тишину вклиниваются отдельные стуки топора, скатывается сверху от дубравы чьи-то выкрики:

– 0, Томо! 0, Новица! Где вы, где? – которые подтверждают наличие жизни в селе.

Одни, как Миладин, несут вязанки с прутьями, другие стараются напитать кукурузу водой, третьи пытаются у вторых украсть воду и свернуть её на свои борозды, четвёртые бродят по чужим лугам в надежде найти что-нибудь из того, что каратели разворотили, передвинули на другое место и теперь уже непонятно чьё это. Но все запуганы, идут босиком на цыпочках, медленно и неслышно и от этого у всех навязываются мысли об одиночестве и опасности. Замолкают и эти едва слышные голоса, и шорохи, когда итальянская стража сверху от Орловой скалы или Рашевого гумна, разгоняя собственный страх, выпускает отдельные пулемётные очереди.

Принеся вязанку и убедившись, что яма у него нетронута, Миладин вздохнул с чувством облегчения, довольный выполненной работой. Завтра начнёт строить избушку, если в течение этой ночи перенесёт прутья, которые нарубил. Так решил и поэтому снова пошёл в ивняк. Пока он незагруженный спускался к реке, обдумывал, как же строить свою халупу. Столбы зароет глубоко, чтобы любой ветер не смог избушку опрокинуть или снести. Затем всё переплетёт прутьями и обмажет глиной. Внутри сделает перегородку чтобы образовались две комнатушки: одна, меньшая для Вукашина, а вторая для него и Марии.

На рассвете, когда все вязанки перенёс и сложил в кучу, опять уселся немного передохнуть, облокотился спиной на нагромождения прутьев, запрокинул голову назад и засмотрелся в небесную синеву. Побледневшая луна "столкнулась" с облачком, "побарахталась" в нём и исчезла во мгле.

–Дождь будет, – подумал, побежал за мотыгой и лопатой, а затем к яме, чтобы разгрести землю и вытащить зерно. – Если дождь зальёт кукурузу и будет она лежать в мокрой земле, то она набухнет и прорастёт, – сообразил. К тому же чего ему лежать? Ведь если приляжет, то тут же заснёт. А, заснув снова его, обуяют страшные сны. Обратил он внимание и на то, что небольшое облачко, которое только что "проглатило луну, уже не одиноко. Над Проклетиями нагромождаются тёмные Дождевые облака. Замаскированные под бесчисленные стада, волокутся по небесным выгонам тяжёлые вымени с водой.

Миладин подошёл к яме и спешно начал отбрасывать землю. Инструмент и постельные принадлежности откладывает в сторону, не беда, если и намокнут. Когда лопатой задел за мешки с зерном, опустился на колени и руками начал их отгребать. Два мешка оказались неповреждёнными, он их быстро вытащил из ямы и стряхнул от земли. Остальные мешки повреждены, зерно рассыпалось и смешалось с землёй, хотя и кучками. Если быть осторожным, то и его можно аккуратно выбрать. Разложил он на земле две подстилки: на одну горстями выкладывает помесь кукурузы и земли, в которой преобладает зерно, а на другую ту, где больше земли. Закончив и это, снова посмотрел на небо. Уже более чем на половину оно затянуто тяжёлыми мрачными тучами. Одна за другой три крупных капли попали ему на лицо. Растёр он их

пальцами словно давил комаров или мошкару и почувствовав влагу решил выбранное зерно срочно перенести к развалинам дома, и там его накрыть постельным бельём, и этим, насколько окажется возможным, предохранить от влаги.

Осень на Враняке наступила стремительно. Иней покрыл пастбища, трава пожухла и почернела, с деревьев осыпались листья, которые неутомимый ветер разносил и накапливал по котловинам, у загонов и изгородей. Собаки почувствовали дыхание приближающейся зимы и они, под завывание холодных ветров, лают целыми ночами. Овцы жалобно блеют, а коровы тянут шеи в сторону "зубастого" солнца и мычат, словно подсказывают пастухам, что пришло время спускаться в Баневицу, где ещё есть не прихваченная изморозью трава. Из села поступили наказы, что со спуском нечего медлить и баневичане начали упаковывать вещи для возврата в деревню.

Поповичи же были в нерешительности из-за распространенных оккупантами объявлений, в которых, наряду с Воином Чёровичем, Радивоем Огненовичем и другими организаторами восстания, был объявлен розыск и на Тану Попович. Понимали они и раньше, что ей возврат в село заказан и что оккупанты её разыскивают, но лишь с появлением этих объявлений в семью вновь вкралась прежняя довостанческая нервозность. Вукашин и Мария почувствовали, что это продолжение старого семейного несчастия и поэтому снова начали смотреть на Тану искоса и серчать на нее. Тана во всём виновата, это она своими придурковатыми и необдуманными поступками бросила чёрное пятно на их славное имя. Довела она семью до края пропасти и вот теперь снова стала поперёк пути извлечения Здравко из бездны погибели. Оккупанты её разыскивают и коли об этом объявили то, пока она не сдастся, у головы Здравко будет маячить петля. Напрямую они ей об этом не говорят, но и Мария, и тем более Деда, всегда ищут и находят повод, чтобы в чём-нибудь её укорить и этим окольным путём излить на неё хоть часть истинного повода своей злости.

То ей говорят: ты девушка и не тоже тебе у изгородей с парнями перешептываться; то: хватит этих всматриваний в зеркало и прихорашиваний, брат твой в тюрьме, лучше бы о нём подумала.

Слыша такие слова Тана лишь вздрогнет, побледнеет и, зная что это незаслуженные придирки, чтобы не ответить грубостью, впрягается в какое-нибудь трудоёмкое дело пока злость у неё не пройдёт. А потом всё же выскажется:

–Должна же я, мама, привести свои вещи и себя в порядок. Ведь не могу же я в землянку к парням голой придти.-

И хотя они уже раньше договорились, еще до ухода Миладина в Баневицу, что Тана останется на Враняке и перезимует в землянке вместе с партизанами, Вукашин и Мария, слыша из её уст слова о землянке и парнях в ней, воспринимали это как некий её новый вызов, новую попытку бросить тень на их семейное имя. Ничего их семье ее пребывание в землянке не может принести, кроме внебрачного ребёнка и нового позора. Девушка, и вдруг в одном землянке с парнями! Заранее известно, что из этого получится! Вчера с оккупантами, сегодня с партизанами, а завтра бог его знает с кем ещё спутается. И что хуже всего невозможно ничего предпринять против этого её нового падения. Скатывание по уклону, которое они раньше пытались остановить, получило размах и теперь его уже не затормозить.

Перед расставанием, когда уже были уложены вещи и Вукашин пошёл за скотом, Мария решила на прощание всё же сказать дочери несколько слов.

–Не легко это, конечно, – начала она подбирая интонацию голоса и вставая в позу классной воспитательницы, – жить девушке в одной землянке среди стольких парней. Бог наказан тебя красивой родиться, а красавицы видные и уважаемые пока они ничьи. Запомни то, что я тебе сейчас скажу: если сумеешь держать себя от всех на расстоянии, так что каждый может надеяться, но никто пользоваться, все будут тебя любить и уважать и, даст бог, удачно перезимуешь. Конечно, в народе будут говорить, что ты со всеми переспала, но ложь долго не продержится, вскоре правда восторжествует и разговоры прекратятся, а всё забудется. Воздержание для горячей крови, а наша, такова, конечно, не легко даётся. Но если кому-нибудь подашься, то не надейся, что это можно будет скрыть. Все остальные узнают и тебя возненавидят, пакостить будут во всем, чтобы тебе отомстить за то, что ты выбрала не их и этим унизила их мужское достоинство.

–Понимаю это, мама, не ребенок уже, – сказала Тана чтобы её утешить, хотя все материнские нравоучения пропускала мимо ушей, а слова "одна среди стольких парней", которые Мария произносила как угрозу, щекотали ее сознание и разжигали в душе затаённую надежду, что среди стольких парней она сможет найти хоть что-нибудь из пока неосуществленного девичьего счастья. Кроме того эти слова разжигали в её сердце и новое чувство, а именно сознание, что она единственная девушка во всей округе объявленная в розыск, что имя её оккупанты внесли в чёрный список вместе с именами самых видных людей всего края и что она первая девушка, подавшаяся в партизаны.

Землянку она себе представляла в виде "комнаты", обширное подземное помещение с очагом посередине, столом у очага и скамейками вокруг него, а жизнь в землянке как какие-то бесконечные посиделки, на которых рассказывают про интересные приключения и поют песни, поэтому никогда там никем не овладевает чувство одиночества. Готовилась она к такой жизни тщательно, с хорошими мыслями и чувствами, почти так же, как баневичкие девушки готовятся к замужеству; чинила она и стирала платья, укладывала их в красивую, узорчатую, домотканую суму, думала о том, во что одеться в день перехода с Враняка в землянку и какие платья будет одевать потом, когда будет готовить еду, пойдёт гулять или даже на какие-нибудь боевые задания вместе с парнями. Думала и о том как и где будет переодеваться и спать; обо всём и всякой всячине и в каждой мысли проявлялось желание быть красивой и привлекательной, чтобы все на неё с удовольствием смотрели и любили. А про себя решила, что никому, по крайней мере, в начале, не будет давать предпочтения. Всех будет любить как братьев и со всеми будет одинакова в общении. И можно сказать, что судьбой она была довольна и даже счастлива, пока была одна и не видела обеспокоенного лица матери и не слышала её горькие слова упрёка:

–Не прихорашивайся, Тана! Брат твой в тюрьме в ожидании момента, когда ему петлю на шею оденут.-

А внизу, в Баневице, после раздумий о строительстве нового жилья, Миладин решил перегородить сожжённый дом на две половины. В одной части, после того как заделает оконные проёмы, поместит скот, а в другой оборудует помещение для хранения зерна, сена, инструмента и всего остального. Эти старые, обгорелые стены послужат ему как укрепление для обороны от многих местных напастей, которые будут возникать, как только по селу начнёт свирепствовать голод. Хибару для членов семьи он построит у входа в это укрепление, и она будет у него как сторожевой пост, чтобы никто ничего у него не мог украсть. В мыслях он быстро всё обмозговал, но в действительности дело делалось медленно, так что порою ему казалось, что он часами топчется на одном месте словно лентяй, который никак не может решить за что в первую очередь следует взяться. 0дин он здесь и боится оставить без присмотра зерно и инструменту надо бы сходить в лес и нарубить колья. Казалось ему, что чьи-то голодные глаза всё время за ним следят, ждут пока он куда-нибудь отлучится и тогда они заскочат в развалины и всё у него разграбят. Направляясь куда-нибудь, он постоянно оглядывался, а когда ему казалось, что удалился он от сгоревшего дома, слишком далеко, бежал назад как можно быстрее. Крестьяне целыми днями бродят по лугам и всё что находят тащат на свои пепелища. Каратели взламывали заборы, раскидывали по лугам и дворам посуду и постельные принадлежности, так что никто с полной определённостью не мог сказать найденная миска или ложка его или нет, тем более, что в Баневице миски и гончарная посуда, подстилки и покрывала у всех одинаковы. И со временем Миладин и сам засомневался действительно ли обилие у него инструмента: топор с новой рукояткой, два серпа, мотыги, лопаты и всё остальное и ранее принадлежало ему или он всё это где-то подобрал в ту ночь, когда он спустился в село и бродил вокруг пустующих пепелищ. Да ежели всё это и действительно его, то не справедливо всему этому лежать без употребления, когда в селе нет ни единой косы, чтобы хоть охапку сена скоту на зиму накосить.

Все кто к нему заходят и так, словно случайно, заглядывают в развалины дома, видят там какую-то кучу накрытую и замаскированную старым тряпьём, среди них и той накидкой, которую он из наноса реки вытащил. Невольно у всех возникают мысли, а нет ли в этой куче и чего-нибудь из их домашних вещей.

–Что это у тебя там под тряпьём, не покойника ли там скрываешь? – спрашивают, словно в шутку.

Не может Миладин из-за обуявших его забот и ночью спать. Да и как тут заснёшь, если никто в селе не спит? Вся баневичкая котловина превращена в одну сплошную комнату, в которой слышен каждый шорох и видно всё, далее если на той стороне Вучьяка кто-то высекает огонь огнивом и прикуривает козью ножку. А ежели сон его временами и сморит, то тут же во сне начинают его одолевать какие-то букашки, кузнечики, муравьи и другие ползучие твари, которые, когда стемнеет, расползаются и разгуливают под покрывалом, словно это уже и не его постель. Мыши заполонили развалины как только они остыли от пожара, воруют у него зерно, пищат, словно сорятся при разделе ворованного – не могут разделить между собой награбленное. И как только спустится сверху от Орловой скалы и зарумянится зоря, тут же нагрянут из окрестных дубрав вороны, гадки, сойки – слетаются стаями и склёвывают кукуруз у, орехи в саду у Шучё, каркают и не боятся ни расставленных пугал, ни бесполезных выкриков: хей, хей. Почувствовали, видимо, что никто в них не будет стрелять, видели, наверное, как баневичане сдавали оружие.

Ночью снится Миладину начатое строительство и выглядит оно красиво. Это двухэтажное здание с просторными комнатами, узорами у окон, с большим погребом, заполненным бочками и кадушками. А на яву это лишь сплетённая из прутьев хибара. По утру, когда приносит и начинает месить глину, а затем мазать стены, всё пространство вокруг в грязи, словно это свинарник. Кроме того, одолел его Милета своими подыгравками. Строит он на возвышении свою куполообразную хижину, видно ему всё сверху, рубит колья топором и кричит ему:

–О Миладин! Что ты там строишь: телятник или курятник?-

Надсмехаются над ним и другие селяне, хотя халупы строят ещё хуже, чем у него. А Миладин плетёт двойное плетение, пространства между сплетённым заполняет соломой, чтобы лучше тепло сохранялось. Затем плетение облепляет с обеих сторон глиной. Когда закончит строительство, то строение побелит известью. Но вопреки всему халупа не смотрится, какая-то она корявая и невзрачная. Пожалуй, лучше было бы если бы и он, как Милета, хижину куполообразной строил. В таком строении можно над очагом мясо повесить на копчение, шлаг при необходимости установить. Это исконный в этом краю вид постройки, так гайдуки и пастухи строят. Такая хижина более видная и долговечная, считается чем-то средним между жильём в пещере и каменным зданием.

Баневичане с Миладаном переговариваются как бы шутя, но в этих шутках просматривается и злорадство. Несколько десятилетий дом-башня Поповичей стоял словно крепость и, как красивая женщина, привлекая к себе взоры всех прохожих. Только эта башня сохранялась в памяти чужаков. Только о ней вспоминали, о ней говорили, словно других строений в селе и не было. А теперь её уже нет. Пожары сравняли всех. Те, у которых дома были хуже всех – теперь шутят больше всех.

А Миладин в этих разговорах улавливает и другое: чекичане наслаждаются не столько разрушением дома-башни, сколько несчастием из-за Здравко и возможного прекращения рода Поповичей.

Хотя о переходе Таны на зимование в землянку на Стражарнице было всё заранее решено. Деда и Мария с этим согласились и Тана к переходу была готова, а из Баневицы поступил наказ Миладина чтобы она держалась Данилы Лукича и Радивоя Огненовича, спуск Поповичи в село отложили ещё на один день.

– Давайте ещё один день проведём вместе, переночуем здесь, а завтра спозаранку, не колеблясь, как проснёшься, так и уходи не дожидаясь нашего провода, – сказал Деда и Тана согласилась. Затем все оживились и разговорились, словно расставание отложили в необозримую даль.

Пришло и это "завтра", быстрее, чем ожидали. Тана рано встала, оделась, поцеловала их ещё спящих, сперва Деда, потом Марию, таких молчаливых и безжизненных словно они мёртвые, расплакалась и, рыдая, пошла от Враняка. От всего этого и они проснулись и встали, чтобы Тану проводить. Марии Тана показалась маленькой, сгорбленной и несчастной – уходящей в незнакомый, чужой мир, вынужденная жить в пещере как умершая Елица, непременно беременная внебрачным ребёнком и стремящаяся эту беременность досрочно прервать, а если не удастся, то рожденное недоношенное дитя, скрываясь от всех, закапывать в овраге.

– Этот уход для Таны как бы свадьбой приходится, – сказала Мария с грустью.

Перед заходом в лес Тана остановилась и повернулась. Видела она их как стоят у сгоревших загонов неподвижные и чернеющиеся как два обгорелых пня. Махнула она им рукой, потом свёртком и снова рукой, а они так и стояли не двигаясь. Затем и ей навязалась мысль о замужестве. Девушки в Баневице покидают очий дом только единожды, а покинув его и уйдя из дома – возврата туда уж больше нет. Что-то в связи с этим вчера ей и Вукашин сказал:

–Что до сего дня было, то на этом и закончилось: родили тебя и вырастили здоровую, красивую и умную. А теперь действуй сама: как считаешь, что для тебя лучше. Чтобы не сделала – всё твое: зло сама переносить будешь, а добро с кем-то делить.-

Как заранее договорились, Данило её ожидал на поляне повыше Враняка. Обнял он её молча и она почувствовала, как пальцы у него задрожали от страстного желания.-

–Моя ты, моя, – прошептал он едва слышно. Она не ответила, хотя ей и не понравилось такое присваивание сразу в начале новой жизни.

Они пошли. Солнце только показалось и первыми утренними лучами залило длинную, скалистую косу, которая протянулась от Враняка до Стражарницы с обеих сторон обросшей захиревшим лесом. У крупных камней, раскиданных по выгонам, вытянулись тёмные тени похожие на всадников, поэтому в её мыслях снова возникло сравнение со свадьбой, той, несуществующей, которая ей снилась, а переживалась как действительность. И ей чудилось, что собрались во дворе перед старой башней девушки и парни в ожидании свадебной процессии, которая под гиканье и стрельбу, скачет по долинам. В этом ожидании молодёжь состязается в пении, девичьи песни радостные и нежные, а песни парней надменные и бессодержательные, наподобие рёву быков на выпасах.

Должно быть там, в конце косы, должен находится её новый дом: каменная башня с двумя дверьми на которых жёлтые ручки. Она так мечтала, чтобы в доме жениха все двери были с жёлтыми латунными ручками. На момент она отвлеклась от действительности и присутствия Данилы и предалась надприродному звучанию необыкновенной мелодии, исполненной обещаниями новой, безусловно, лучшей и более красивой жизни. Возникшая радость угасла, когда они прошли косу и зашли в лес, тот, настоящий осенний, с прогнившими пнями у тропинки, пахнущий грибами и перегнившей листвой. Тропинка спустилась к ручейку, обвела их вокруг нескольких елей и вывела на лесную лужайку, обросшую кустарником.

–Это твой новый дом, – сказал Данило, указав на вход в землянку. Тана вспомнила про двери с жёлтыми ручками и улыбнулась собственными беспочвенным мечтам.

Вошли. В помещении отдавало запахами картошки я истлевшей соломы. Данило нагнулся, поворошил огонь, в очаге и искры, оторвавшиеся от углей, осветила на миг помещение и тут же угасли. Тана успела увидеть длинную, как окоп, мрачную землянку со скамейками по бокам, с винтовками прислоненными к бревнам и мокрыми чёрными накидками, развешанными как пугала вокруг очага.

–Где твои друзья? – спросила его.

–Видимо ушли на задание, – ответил Данило продолжая раздувать огонь. Она видела его лицо. Освещённое язычками пламени, оно показалось ей загадочным и не очень красивым. Что-то он задумал, это она сразу поняла. Специально он подгадал, чтобы они оказались одни, когда её приведет.

После свидания в Бабьей дыре. Тана ожидала эту новую встречу с Данилой в желании получить ответ на её просьбу быть ему сестрой и до конца войны не вести себя иначе. А если он этого не захочет, то проверить саму себя в состоянии ли она выполнить обещание, данное недавно Деду и Марии. Или снова, когда останутся наедине, все её намерения сами по себе изменятся, как менялись столько раз при встречах с Антуном. Знала она, что не следует ей быть и грубой, чтобы не уязвить его мужское достоинство. Ведь должен её кто-то защищать, если это понадобится. Поэтому сейчас всё зависело от него, захочет ли он выполнить её просьбу.

–Захочет, если любит меня, – так она думала.

Пламя разгорелось. Данило поднялся и направился к Тане уверенными шагами, стремительно и непоколебимо, решивши добиться того, что ему, как он считал, уже давно принадлежит. Она пятилась назад, пока сзади её было свободное пространство. Затем остановилась, задрожала и залилась слезами.

–Не надо это! Не надо! Если я для тебя хоть что-нибудь значу. Не надо, если хоть немного меня любишь, – шептала, она всхлипывая.

Не помогали её просьбы. Данило обнимая её судорожно, до боли, целовал её лицо, глаза, губы. Её солёные, а для него сладкие слезы, вместо сострадания разжигали в нём страстное желание,

–Моя ты! Хочу, чтобы знала это! Больше тебя не отдам никому, ни на долю секунды! Не отдам ни твоего взгляда, ни улыбки, ни волос, хочу чтобы ты знала! – шептал он интуитивно, чтобы успокоить её, сокрушить бессмысленное сопротивление, которое, ему казалось, является обыкновенным притворством – обыденный приём поведения каждой особи женского пола. Все они, от суки до кобылы, отнекиваются вначале пока не разожгут страсть в противоположном поле. А ему этот розжиг ни к чему – вот уже несколько лет, как он чувствует себя мужчиной, весь горит от желания обладать ею.

–Хочу, чтобы знала, – шепчет он бессмысленно, потеряв рассудок. А Тане именно этот бессмысленный шёпот внушает уверенность, что он действительно любит её. Любит её, любит, не может без нее, поэтому он такой. И ей далее приятно, что он с ума сходит. Может это и к лучшему. Зачем сопротивляться, когда по всему миру бушует пожар войны и никто не знает, что ждёт их уже в следующем дне. Никто! Так для кого себя беречь?

Может, это их последние деньки? И Данило это почувствовал! Так пусть будет так, как он надумал. И всё же она в нерешительности. Наряду с решением отдаться, в памяти у неё Деда, Мария, да и Миладин. Они вроде здесь, вблизи и она слышит их голоса:

–Не позволь, Тана, честь свою замарать! Пусть каждый надеется, а никто не пользуется!-

И она опять начинает сопротивляться, вырывается из объятий и просит:

–Не надо, это, не надо, мой Данило, милый мой! Ты же обещал быть мне братом пока для нашего народа зло не минует!-

И слёзы у неё потекли сильнее. Те, девичьи, и горькие и сладкие одновременно, как натура молодая, как сама, жизнь.

VII

Как накануне какого-то тяжелого заболевания, когда ослабленный организм ещё сопротивляется натиску заразы, а жертва чувствует обманчивый прилив сил и бодрости духа, так и в жизни Таны возникли несколько счастливых дней. Партизаны искренне обрадовались ее приходу и приняли её в свое общество как сестру.

–Хорошо, что пришла и эту землянку своей красотой украсила, – говорят. Не скрывают ни старые симпатии, ни возникающие мужские желания, которые появляются с вечера, когда она полураздетая залезала в постель, или на рассвете, когда она, ещё тёплая, с растрёпанными волосами, вставала разжечь огонь и приготовить всем завтрак. Но всё это в шуточку обращалось.

От этих милых взглядов ее желание "принадлежать" всем и в то же время никому окрепло и, как большинства особо красивых женщин, она начала приспосабливаться к такому образу жизни. Она была, счастлива от сознания; что все её любят и в мыслях решила, что замуж вообще выходить не стоит»

–Ну, может когда-нибудь позже, за какого-нибудь хиляка, который будет позволять мне заглядываться на кого мне вздумается и благословлять глазами каждого, кто мне мило улыбнётся. Антонио – это моя ошибка. Данило – тоже. Надменный он и самовлюблённый, как и его отец. В рябину бы меня превратил, ему я нужна лишь чтобы переспать когда откуда-нибудь вернётся. И мужское дитя, чтобы ему родила, землю обрабатывала и за скотом ухаживала. И чтобы было, кого отлупить, когда рассердится: ежели молоко у меня подгорелое или хлеб перепечённый. По любому поводу, как Милета Добрицу или Миладин Марию, палкой или верёвкой. А он будет воевать за свободу отечества, также как и его отец. После войны будет прогуливаться по центральной улице, и позвякивать медалями и орденами. Сохрани меня, господи, от такой жизни. Мария и Деда были правы, когда говорили: "красивые женщины счастливы только пока они ничьи".-

Пугалась она предстоящего будущего не только с Данилой, но и с кем бы то ни было из парней в землянке. Все они ничем не лучше. Они все "обручены" со своими идеями, винтовками и патронташами. Любовь для них что-то попутное без чего можно прожить. Из всех её ухажеров пожалуй лишь Жора являлся тем, кто бы ей подошёл, такое вот приложение к ней, так называемый муж, при котором она бы могла, делать всё что ей вздумается. Но и это вряд ли бы её устроило, лишь мучением бы было. Кому приятно спать в одной кровати с хиляком? Лучше всего, пожалуй, не выходить замуж и жить так, как сейчас. И как бы ей здесь не было трудно, как бы много дел у нее не было: стирка белья и приготовление еды для всех, поддержание чистоты в помещении, всё же здесь ей было намного лучше, чем дома в Баневице. Главное – она не одинока, есть с кем поговорить. К нем все внимательны и доброжелательны, всегда находятся для неё ласковые слова, состязаются в том, кто нарубит дрова или принесет воды. И довольны если могут помочь ей очистить от шелухи картошку и так, попутно, дотронуться, до ее руки или волос. Словно и нет на свете других девушек, все только о ней думают, любят её и целуют в мыслях. А вечером, как только уснут, дневные желания во сне осуществляются. И каким-то, необъяснимым образом это до нее доходит, щекочет душу и по-своему делает счастливой. Разве может быть большего счастья для женщины, чем сознание, что все люди из её среды обитания ее одинаково сильно любят? 0на была бесконечно им признательна за эту их любовь, чувствовала себя должником перед ними и поэтому старалась каждому оказать хоть какую-нибудь услугу. Чинила им носки, стирала бельё, вставала ночью и покрывала одеялом если кто-нибудь случайно раскрылся., согревала им воду и по очереди, одного за другим, погоняла искупаться, пришивала пуговицы на рубашках и пиджаках нарочно прямо на них, как та черноокая итальянка о которой Деда рассказывал, чтобы они почувствовали её дыхание и запах волос. И ни разу за всё это время не возникло желание с кем-либо переспать, более того, больше всего её пугала мысль, что Данило ночью может подкрасться, лечь к ней и этим испортить всё. Эта боязнь усиливалась хмурыми дождливыми вечерами, когда все остальные засыпали, а Данило сидел на краю своей постели обхватив голову ладонями, вздыхал и что-то сосредоточенно обдумывал. В эти мгновения скручивалась она перепугано под одеялом, претворялась спящей, а он вставал, выходил из землянки, а в проходе, как бы нечаянно задевал за неё. Или бы засовывал руку под покрывало, брал её за икру ноги и сжимал изо всех сил, чтобы показать ей как ему тяжело. А она еле сдерживалась, чтобы не закричать. Терпела, плакала, думала о том как поступит, если он всё же залезет под покрывало и была, счастлива, когда он, наконец, ложился в свою постель. Молча, она терпела эти его выходки, но он на, следующий день улыбался загадочно, словно спрашивал: "Знаешь кто тебя вчера, обжимал или тебе это безразлично?"

– Знаю, Данило, знаю, – говорила она, хотя вопрос и не был им поставлен вслух. – Твою руку бы узнала и среди тысячи других. Но не делай больше этого. Ты мне большой синяк наставил.-

Настало "бабье лето" и на Враняке наступило несколько тёплых, солнечных дней. Туманы опустились вниз к подножью гор, заволокли впадины и русла ручейков, а наверху, на плоскогорий, трава вновь зазеленела, в лесу запахло грибами, раздались крики орлов над кустарниками и лесами. Для Таны же самые приятные были те часы, когда все жители землянки вместе выходили на прогулку и где-нибудь у одинокой ели на лугу разжигали костёр, садились вокруг огня и пели. И начинались разговоры о будущем и послевоенном образе жизни. В этих гаданиях и предположениях что и как будет, все парни ей казались одинаково хороши. Да, они наивны и увлечены, как и её Здравко, но все добрые и в этой вере и убеждённости в хорошем "завтра", воплощены все самые положительные человеческие желания. Они мечтают о счастье для всего, народа и во имя этого готовы и погибнуть.

В эти моменты она их всех по братски любила, жалела и пока они говорили у неё на глазах наворачивались слёзы умиления.

VIII

Неожиданно и без всякой видимой причины, так по крайней мере баневичанам казалось, подразделения войск вышли из гарнизона, разошлись по дубравам, заняли Орловую скалу и Чиров перевал, выдвинули две батареи горных пушек повыше Поповой корчмы и начали обстреливать Яворак и Стражерницу.

–Что-то они надумали. Может опять начнут сжигать наши лачуги? – испугались баневичана. Но вся эта на вид объёмистая военная операция закончилась арестом Милеты Лукича. Схватили его в момент, когда он достраивал свою хибару, связали и связанного препроводили в город. По тому сколько солдат они задействовали и как они планомерно окружали сперва всю Баневичкую котловину и уж только потом Милетину халупу, как его затем связанного вели между колонами построенный в два ряда вооружённых до зубов солдат, видно было какое, огромное значение командование придавало этой операции. Все случившееся имело свою предисловию. Сначала тайная разведывательная служба, выясняя, кто организовывал восстание, разузнала о факте существования штаба, который выпускал боевые приказы и руководил мятежом из дубокальского ущелья. А то, что некоторые утверждали будто штаб не сыграл никакой роли в овладении городом, полиция пропустила мимо ушей. Высшие органы государства, начиная от Генерального штаба в Риме и заканчивая штабом в Тиране, требовали однозначного ответа: кто руководил восстанием? И ответ был найден: восстанием руководил Милета Лукич. Это подтверждали многие факты. Да, вождь существовал и что чуднее всего он сдался, легализовался и живёт в Баневице, строит себе жилище и, как Гарибальди в своё время, дожидается удобного случая, чтобы вновь поднять мятеж.

Одно за другим, по разным каналам, сообщения поступали в Рим, и там было принято решение предводителя арестовать, сопроводить в Цетине и там предать скорому военному суду. А когда приказ поступил, ни у кого не хватило смелости, а главное желания, его оспаривать. Должно быть всё про него правда, Милета Лукич опасен, он и являлся вождем, коли в самом Риме об этом известно.

Милета же в это время, вернувшись в село и сдав оружие, почти что и забыл какую роль, он пытался сыграть во время восстания. Казалось ему, что всё произошло давным-давно, если вообще и было что-то; где-то там в Первую мировую войну или далее ещё раньше. Было, прошло и быльем заросло. Он сдался и теперь ничем не отличается от остального люда. Итальянцы не такие дураки, чтобы из-за одного дряхлого старика нарушать объявленную ими амнистию. Да в конце концов и не виноват он больше других, никого не убивал и восстание не вспыхнуло из-за его прихоти покомандовать. Есть свидетели, которые это подтвердят. Светозар Пантич всё о штабе итальянцам рассказал. Он и сам был начальником штаба, а теперь свободно разгуливает по городу.

Уверенный, как редко когда в своей жизни, что с ним уже ничего не случится, Милета принялся строить свою халупу. Самую тяжёлую часть дела по рубке стволов деревьев, приволакивании их из леса и вкапывании стволов в землю он уже закончил. Осталось, сделать перекрытие и отделку, хотя дело и нудное, но физически менее трудоёмкое. Каждый день он перекрывал по одному ряду и накрывал эту часть крыши папоротником. Л вечером разжигал очаг внутри строения, ложился на спину и смотрел на неперекрытую часть крыши, просчитывая, сколько рядов ещё ему осталось сделать. Так он увлёкся этим строительством, что когда его арестовали, то искренно и без задних мыслей попросил офицера, который ему связывая руки:

–Дай мне закончить строительство, мне, трёх дней хватит. Честное слово тебе даю, что затем я сам приду в город и явлюсь в полицию. -

А когда убедился, что просьбу его не собираются удовлетворить, ему стало обидно, что только его одного из всей Баневицы уводят в город, а Миладин остаётся достраивать свою лачугу. Видел он его проходя мимо его хибары как тот шёл согнувшись под бременем огромного тюка сухого папоротника.

–Запомнится, Миладин, всё это в народе, – выдавил он из себя еле слышно.

И эта мысль в одно мгновение затмила в мозгу всё остальное. Он начал смотреть на себя как бы со стороны – глазами народа, этих солдат, сопровождающих его, глазами будущих поколений.

–Вон он, знаменитый Милета Лукич, вождь мятежников! Его схватили и об этом сегодня сообщат газеты, а завтра будет отражено в книгах. А то как же? Сегодня, да будет тебе известно Шучё, именно это идёт в зачет, а не то вчерашнее Вукашина. Об этом, сегодняшнем, завтра учитель будет спрашивать учеников:

–Кто был вождём восстания?-

–Милета Лукич, а кто бы ещё? – ответят учащиеся.

–Когда его оккупанты схватили?-

–В таком-то и таком году, когда итальянцы произвели стратегическое окружение всей Баневичкой котловины.-

Это новое чувство усилилось у него в городе, когда в окнах начата появляться любопытные головы горожан, а сопровождающие его солдаты подтянулись, приосанились и начали отбивать шаг по мостовой как на параде. Гордятся они. И есть чему! Не шуточное это дело поймать вождя восстания, который еще, недавно со своими отрядами занял город и разгромил находящийся в нём гарнизон. А потом ловко закамуфлировался.

Теперь и Милета про себя согласился с тем, что он действительно затаился дожидаясь момента, когда скова нанесёт со своим войском улар по оккупантам. В ушах, у него зазвучала песня гусляров, которую они сочинят, когда пройдут года и его уже не будет в живых:

Враги схватили сокола смелого,

Милету Лукича вождя умелого!

И он тоже выпрямился и приосанился, как только что солдаты. Шаг его стал тверже, лицо строгое, но бодрое. Это уже не тот вчерашний Милета, голодный и сгорбленный старикашка в потрёпанной накидке, рухлядь настоящая, стремящийся лишь любую крышу соорудить к зиме для себя и семьи. Теперь это человек с большой буквы, народный гайдук, которого сопровождают два батальона вооружённых до зубов солдат с заряженными винтовками и глазами исполненными страхом в опасении как бы он от них не сбежал. Из-за него спозаранку пушки палили. Это народу известно и запомнится. Теперь он не принадлежит себе и своей семье, и даже дню сегодняшнему. Он ещё жив, а уже превратился в героическое прошлое, всего народа. И не случилось бы это не будь войны. И если эту возможность прославиться упустит и опозорится, другой такой уже не будет. А если оплошает, то может умереть провонявшийся заживо тухлятиной как покойный Милия Златичанин, от которого за год до смерти несло гнилью от вскрывшихся язв на животе словно от падали.

–В народе, видать, уже известно, что это из-за меня все утро столько пушечных выстрелов гремело, а, итальянцы играли тревогу и всю Баневичкую котловину солдатами наводнили.-

А из окон выглядывало все больше и больше любопытных горожан. Всё громче до него доносится то таинственное:

–Вон он, вон! Схватили знаменитого Милету Лукича!-

Чрезмерное внимание, которым итальянцы подчёркивали всю важность происходящего, продолжилось и в канцелярии тюрьмы. Сначала пришли на него посмотреть два офицера высших чинов. Ничего его не спрашивали, но и без этого видно было, что они его и ненавидят и уважают. Затем появился военврач и произвёл его медосмотр. Внимательно прощупал его тело, прослушал биение сердца, пересчитал во рту зубы и после осмотра, шевеля губами словно обнаружил во внутренностях Милеты что-то необыкновенное, чего нет у других людей, занёс в формуляр какие-то сведения. Потом подошёл ещё один офицер и с помощью переводчика-сержанта Жоры записал все его личные данные. Когда всё это закончилось, ему развязали руки, препроводили через двор и заточили в камеру где находился Здравко.

–Ты ли это Здравко? – спросил Милета чересчур серьезно, с той напыщенной высотой, на которую он взобрался пока его водили до городу.

– Да, я! -

–Ну и как ты здесь и спрашивали ли тебя обо мне?-

– Да, спрашивали. -

–И что ты им, сказал?-

–Сказал я, что восстание вспыхнуло стихийно, народ сам взялся за оружие и никаких руководителей при занятии города не было.-

–А зачем тебе понадобилось врать? 3нают они не дураки, что восстаний без предводителей не бывают до Рима докатилось кто такой Милета Лукич. Прозвучало это, сокол ты мой ясный. Поэтому и говорю тебе, не надо было утаивать то, что всему миру известно. Впустую всё это. Для оккупантов имеет значение факт, что поймали они вождя и этим обезглавили восстание, а для меня что я есть тот, кем был в то время. Пока меня держат в заточении как вождя, солдатская мелкотня не посмеет и приблизиться ко мне. Ничего против меня в этой темнице, без ведома и согласия престола в Риме, предпринять не посмеют. А будь я никем и ничем, как тот калека, который пушку вам чинил, могли бы со мной делать все, что им вздумается. Рассказывал мне Миодраг про того пушкаря, как героически он себя вёл, да что проку, коли он знаменитостью не был. Сперва, парень, надо героическое имя себе завоевать, чтобы потом и сама смерть прозвучала, -разглагольствовал Милета.

Здравко только было вернулся с допроса. Еле на ногах держался, а лицо всё в синяках. Увидев это, Милета спросил:

–Били тебя? -

–Били. -

–Заплатят они мне за это, если живы останемся. А если и не останемся, то заплатят другим нашим.-

–Да и не так страшны эти побои, дядя Милета, терпимо. Наши жандармы до войны больнее били мешками с песком по почкам, – сказал Здравко с желанием показаться храбрецом.

–Да, ну?-

–Да, да, правда. У некоторых почки отбивали. А я что? Многих расстреляли, а я вот пока, живой. Скажи лучше, известно ли тебе что-нибудь о моих?-

–Известно, а как же. Живы они и здоровы. Отец твой давно сдался, среди первых вернулся в село, отлил водой кукурузу и халупу у сгоревшего дома сооружает нечто наподобие свинарника. Но коли ничего лучшего нет и это сгодится.-

У окна камеры собрались солдаты, всматриваются в сумрачную темноту тюрьмы стараясь увидеть заключенного.

– Dove il cappo dei risorti?7 – спрашивают.

Милета же выпрямился, заложил руки за спину и начал прогуливаться у окна

наподобие артисту, выходящему на сцену на бис и кланяющемуся публике после

окончания спектакля.

В довоенные годы, разъединённые летом баневичкие семьи осенью опять собирались вместе и в селе наступало веселье, подобнее тому, весеннему, когда уходили на горные пастбища. Вернувшись с гор женщины хвалились кадушками собранных сливок и сваренного сыра, кофтами, свитерами и чулками, которые в течение лета сплели, а их мужья – стогами сена, поспевшими зерновыми и садами с налитыми к сбору фруктами. В такие дни прежде жарили ягнёнка на вертеле и объединённые семьи, собравшиеся вечером у костра, рассказывали друг другу о всех происшествиях минувшего лета.

Частицы этого, возведенного в обычай, осеннего счастья Миладин почувствовал и теперь, когда Вукашин и Мария со скотом спустились с Враняка. Правда разгружать было нечего: не привезли они ни кадушек со сливками и сыром, ни мешков с настриженной овечьей шерстью. Всё это на Враняке сгорело, но овцы блеют, волы мычат во дворе, а привязанный уже цепью пёс заливается лаем. И что самое главное – он уже не в одиночестве, как все минувшие дни. Мария рядом, внимательная и нежная как бывало в дни молодые, когда случалась, что они надолго расставались. Последние дня он часто о ней думал. Казалось ему, что молодость быстро и незаметно пролетела. Жалел он её и винил себя за то, что в своё время, когда оба были молоды, не наслаждался в достаточной мере её красотой, а очень часто, даже когда в этом и не было необходимости, находил какие-то вроде неотложные дела, оставлял её в одиночестве и уходил в горы рубить лес. Возвращался усталым и ему уже было ни до чего. Вспоминая обо всём этом, казалось ему, что и нет у них хороших воспоминаний из совместно прожитой жизни, кроме как осталась она ему в памяти молодой и красивой. Поэтому решил, хотя и понимая что делает это с опозданием, больше не оставлять ее одну. Увидев её теперь, показалась она ему ещё вполне привлекательной. Сохранилось в ее еще стройной фигуре, румяных щеках, да и в голосе, что-то от той прежней девичьей красы.

–Может она, если вдруг со Здравко непоправимое случится, ещё и мальчика мне родить, – подумал про себя.

Как только оказались одни, обнял он её горячо с безумным желанием наверстать всё пропущенное. В её глазах навернулись слёзы, те нежные и тёплые, которые всегда возникали у неё в тех случаях:, когда женская радость, смешивалась с печалью и страхом материнским.

–Как ты, Мария, похудела! Не заболела ли? -

–Да нет, здорова я. А похудела из-за забот. – Нарочно не упомянула она о Здравко и Тане, о сожженных доме и загоне на Враняке, чтобы не помрачить возникшие моменты счастья. Только спросила:

–Что случилось с тобой, что ты под старость в неистово пришёл?-

Про себя же рада была, что он так себя ведёт и что хочет наверстать то, что безвозвратно упущено. И она в последнее время часто думала о их совместной жизни. Молодость проходит, а она при муже почти что в одиночестве была, будто вдова уже. Серчала на него и слёзы на глаза наворачивались каждый раз когда, вглядываясь в зеркало, обнаруживала новую седину в волосах. Чтобы немного казнить его за это, сказала:

–Постарел ты. Раньше, надо было так поступать.-

Отдаваясь и лёжа в его объятиях, в памяти возникали обрывки всей её прежней жизни: сначала босоногое детство на лугах Баневицы; потом Иво – её первая платоническая любовь; затем неожиданное замужество и Миладин после свадьбы. Вспомнила, как вошёл он в новую комнату, лёг к ней в постель; молча овладел ею, а на следующий день оседлал коня и уехал куда-то. А воспоминания всё продолжали одолевать: родильные муки в новой комнате; голос Миладина – "нет в новорожденной ни капли нашей крови", затем мысли о Здравко, о том как она просила у Господа, пока носила дитя в утробе, чтобы родился мальчик и сколько усилий вложила в то, чтобы его вырастить. Всё время он чем-то болел: то кашель, то воспаление лёгких, то ангина, то чирей, то какие-то другие детские болезни с высокой температурой. Дол бог, выходила его и вот теперь новое зло настигло его. Подкралась к ней мысль, что уже случилось то, самое плохое и ужасное, что Миладин знает об этом, но не говорит ей. Испугался, что род его угаснет и хочет ребёнка ей заделать. Весь при этом напрягся, целует ее, дрожит и бормочет что-то невразумительное и полубезумное.

–Не позволь, Мария, сатане род наш уничтожить и жизнь загубить, чтобы весь век свой в печали и тоске мы просуществовали.-

Она Миладина обнимает, а в мыслях другое: где рожать будет, если забеременеет? И как вырастит дитя, если Миладин погибнет, что может случиться, а Вукашин умрёт, что неизбежно? В этом обмазанном глиной курятнике, без куска хлеба, за душой и всего необходимого? Родить ребёнка, чтобы затем он на ее руках, с голоду помер? Не хочет она этого – не время сейчас. Но и сказать это Миладину не может. Да и не послушает он её. Неистовствует, ну так пусть и делает, что надумал, а там что бог даст. От судьбы не уйдёшь. Человеку на роду написано мучиться пока жив. Ведь и Миладину не легко! Какие муки перетерпел, пока это место для ночлега соорудил? А встретил её счастливый, что всё же кровом над головой и куском хлеба обеспечил. Жизнь же без детей бессодержательна. Вукашин без Миладина уже давно бы помер. Умрут без времени и они, если останутся без Здравко. Ну так пусть и родит, если бог даст и она забеременеет.

Вукашина в доме не было. Пошел он по селу поглядеть на сожженные дома и посмотреть кто как обустроился. Начал он снизу, от Вучьяка и по привычке, как прежде на семейные славы8, начал подниматься по лугам от двора ко двору заходя на каждое пожарище перекинуться несколькими словами с домохозяином. И так продолжалось пока не дошёл до двора Милеты. Знал он, что его вчера арестовали, а домашние ещё не вернулись с Враняка. Всё же громко крикнул издалека:

–Есть кто-нибудь?-

Два человека, разглядеть которых он не успел, с небольшими свёртками наворованного выскочили из недостроенной халупы и метнулись вниз по саду.

–Стойте, сукины сыны! Заплатите вы мне за это!-

Взгляд Вукашина скользнул вниз но ниве Милеты и там, среди стеблей кукурузы, увидел как мелькнули ещё несколько тёмных теней. Схватил он увесистый камень, размахнулся и кинул в том направлении.

–Кто такие?-

Вместо ответа лишь зашуршали засохшие листья, а тёмные тени кинулись вниз по откосу словно куча, барсуков, утаскивающих в свои норы наворованные початки кукурузы.

–Так бы завтра и наше грабили, случись что со мной и Миладином. Да и со всеми! Как только на соседа обрушится несчастье – грабь его не дожидаясь пока завтра твой черёд придёт. Так всегда было и будет пока войны бушуют и жизни людские зависят от украденной овцы и десятка початков кукурузы. Жалко ему стало Милеты. – Правда это что он самодур, всегда стремится выдвинуться, но вот такое никогда бы не совершил. Правда и то, что все люди, где-то глубоко по существу, одинаковы, но человек, уважающий себя, на погань решается труднее. Милета в этом отношении значительно лучше многих.-

В этот день, когда последние стада хозяевами покинули Враняк, принёс Косто Огненевич партизанам на Стражарницу тягостную весть:

–Собирал Светозар Пантич в пятницу после обеда большой сбор народа у Орловой скалы. Тем кто запишется в четнике9 обещал муку, сахар и макароны. А кто откажется – грозил ссылкой в лагеря.-

–Ну и что народ решил? – спросил Миодраг.

–Пока ничего. Но уже заранее известно: у кого нет за душой ни горсти муки и нечем детей кормить, то наверняка, запишутся.-

–Светозар за горсть муки даст вам итальянское оружие и погонит против своих же братьев его применять.-

–Он этого не скрывает. Но оружие на то и оружие; что его в любую сторону повернуть можно. Оно и в вас, партизан, выстрелить может, но так же может и в немцев или итальянцев. -

–А знаешь ли ты, дядя Косто, что Светозар изменник? 0н арестовывал в городе честных людей, тех, которых затем итальянцы расстреляли. Его руки погрязли в братской крови.-

–А он и про тебя, Миодраг, тоже самое говорит будто ты предатель. Слух распространил, что ты вовсе не удрал, а тебя итальянцы отпустили. Говорит: "Знают оккупанты что делают. Своего шпиона хотят иметь в лесу среди восставших." -

Миодраг лишь слегка улыбнулся. Эти слова показались ему до смешного глупыми. Значит решил сержант ему подлянку подкинуть. Но оглядевшись и увидя, что никто вокруг не поддержал его улыбки, подкралась к нему страшная мысль: неужели народ в эту клевету поверить может? Может, а почему бы и нет? Ведь спасся он случайно, убежал при просто невероятных стечениях обстоятельств, и сам собой напрашивается вопрос – как? Почему другие не сбежали, ведь условия для всех были равными? Почему он и их не позвал бежать? И где свидетели, которые бы могли рассказать все подробности? А раз их нет, то его правда ничуть не надёжнее вранья сержанта.

–И ты веришь ему, дядя? – спросил Миодраг.

–Я то могу и верить и не верить. Но в народе об этом говорят и есть такие, кто ему поверил. А почему могу и объяснить: убежал ты оттуда, откуда не убегают и этим как бы бросил тень на тех, кто остался и героически смерть принял. Ты меня понимаешь? Ты кинулся бежать, а другие – нет! Почему? Чья смелость больше: твоя или их? Если твоё бегство за подвиг принять, то их действия за малодушие сойти могут и их смерть подлежит забвению, как любая другая трусость. Это во-первых!-

–А во-вторых?-

–А во-вторых: ты среди них был наподобие капитана корабля. И как это случилось, что ты один спасся во время кораблекрушения? Капитан и как заяц от охотников улизнул! Вот и соображай: кому слава, а кому позор! Матросам, которых морская пучина проглотила или капитану, который как крыса один смылся с корабля. У нас о мертвых, погибших героически за свободу отечества, никогда плохое не говорят, а о тех, кто свою задницу спасал, не принято песни сочинять и под гусли их петь. У многих есть и другие причины больше верить сержанту, чем тебе, – продолжил Косто.

–Какие причины?-

–Он сдался вместе со всеми и вернулся в свое село, а ты – нет. Он как бы доказал, что, как и все, был вынужден так поступить. А твои действия как бы всех, кто вернулся в село, позором клеймят. Спрятались вы здесь в норе и обвиняете других в измене, хотя и знаете, что весь народ в горы, в партизаны, не может податься. Ведь есть и такие, кто, рискуя потерять голову, вынуждены были вернуться на свои пепелища: детей кормить и вам, сюда в лес, пищу поставлять. И где здесь геройство, а где трусость? Каждый, кто в состоянии соображать, неминуемо скажет, что легче податься в горы, чем возвращаться в село под нож злодеев. Вот так-то парень ты мой! – закончил Косто.

Напрасно они потом пытались убедить Косто, что он не прав. Ведь верно: не все могли податься в лес, но так же верно и то, что не все могли и сдаться. Так испокон веков было: одни уходили в народные мстители, а другие обрабатывали землю, подстраховывали ушедших и кормили их. Косто же отворачивая от них голову и не желал их слушать. Ни к чему ему это их бля-бля и мля-мля – пустые разговоры о свободе и равноправии. Хватит ему их разглагольствования пока они ещё были гимназистами и набивали свои животы родительскими сливками и сыром.

Разговор этот велся в лесу пониже Стражарницы. Косто даже знать не хотел где находится их землянка. К чему ему это? Если итальянцы его завтра припрут, он не выдержит и укажет это место. А на Враняк он пришел, чтобы встретиться с сыном Радивое и передать ему немного одежды. И видать не упрямничал бы так, если бы было у него что принести как бывало в довоенные годы. Тогда он, принося Радивое "пайки" в Прлевицу, выбирал неспеша из торбы масло, сыр и вяленое мясо, улыбался при этом удовлетворённо и лишь изредка напоминал, что ничто из всего этого само собой не возникает, а всё с превеликим трудом надо произвести. А теперь, коли не было возможности, похвалиться принесённым, а зима уже грядет, смотрел он на покрытые туманом вершины Држалицы, предчувствовал большие несчастия, которые всех ожидают и в злости высказывал горькую истину. Напоследок передал он Радивое небольшую торбу.

–На, возьми, это тебе мать чулки шерстяные сплела, а пищи, нет никакой. Всё у нас сгорело, – сказал не глядя на него.

С уходом Косты, на Враняке закончились пригожие осенние дни. Ветер сдул с деревьев последние листья. Зачастили дожди. Как-то внезапно прекратились мелодии промчавшегося лета. Не слышны ни кукушки в кустах, ни сойки на лесных полянах, ни сверчки на лугах, нигде ничего. Только облезлая лисица иногда прокрадется к опустевшим загонам. Поблекли и те красивые узоры, которые по вечерам и на заре проявлялись по краям горизонта. Солнце целыми днями запрятано в награждениях мрачных облаков. Прекратились и костры на возвышениях у горных пастбищ. Только их костёр на Стражарнице замаячит иногда как одинокий маяк в морской пучине. Только над их землянкой в ясную ночь, когда поднимаются и растворяются в небесной синеве осенние туманы, измывается в небо серенькая струйка дыма. И если оккупанты попытаются их разыскать, то найдут их по этому дыму, по отсвету зажженных сигарет, по следам, которые остаются на земле, раскисшей от осенних дождей.

Невозможно в эту пору года, когда опавшая пожелтевшая листва мягким покрывалом устилает землю; когда от дождей раскисает всё вокруг, скрыть на Враняке признаки наличия живых существ. К тому же всё чаще и чаще подкрадывается к партизанам мысль: зачем им скрываться и от кого? Сила всякого вооружённого движения в его связях с массами. Мысль о том, что они изолировались от всех, преследует их всё чаще. А для людей, которые верят в то, что они борются за счастье всего общества, которые готовы в этой борьбе не задумываясь сложить свои головы, нет большего наказания, чем одиночество и обособленность. Где теперь те незабываемые мартовские дни с их посулами и обещаниями и вера народа в то, что эти обещания осуществятся? Разве в глазах народа угасла та пламенная и неприкрытая любовь к ним, носителям идей национального, и социального освобождения? Пожалуй, что да! Правда, их авторитет и сила освободительного движения во многом зависит от успехов или неудач советов на восточном фронте. А оттуда пока никаких обнадеживающих известий нет. Красная армия всё отступает, хотя и клянутся ленинградские рабочие, что не допустят фашистов в город Ленина. Кто же им поверит, когда уже позволили немцам занять Белоруссию и Украину и дойти до Москвы? Если русские проиграют войну, проиграют её и баневичкие партизаны, выиграют её немцы или англичане и Светозар Пантич вместе с ними. Видимо народ это почувствовал, замкнулся в себя и выжидает – чья возьмёт.

Тянутся дождливые осенние дни. Туманы заволакивают горы. Моросят мелкие, холодные дожди, влага, незаметно смачивает одежду, проникает через земляной накат в землянку, смешивается с дымом и паром из котлов. Дрова намокли и не горят как горели, а шкварчат как шкварки на сковородке, чадят испуская ядовитый дым, который щипет глаза и вызывает чихание. Со всего Враняка мухи слетелись в землянку, залезают одна на другую висят на балках над очагом, а когда пламя достигнет до них и обжигает, падают в костер.

–А может нам спуститься в село и поприсутствовать на очередном сборе? Ведь есть же директива разгонять сборища четников, – спросил Миодраг сквозь стиснутые зубы.

Рассказ Косто усилил его желание встретиться с сержантом и докончить ранее начатый разговор сквозь решётку тюрьмы.

Известие о сборище четников и дележе муки, которую выделили итальянцы, а четники привезли к Орловой скале, начало кружить над селом как призрак, "клокотать" в пустых котлах баневичан и "издавать"– запах печёного хлеба. Таращат голодные глаза беженцы из Метохии и ежедневно поднимаются по лугам к скале посмотреть на барак с мукой с близкого расстояния и прикинуть сколько в нём может быть муки, чтобы потом, когда её будут делить, в пустую не приходить. Вроде как бы проходили мимо, просто так присели и как бы между прочим спрашивают караульных:

–А сколько товара привезли? -

–Хватит и муки и сахара поесть досыта тем, кто готов сражаться за короля и отечество под мудрым руководством Светозара Пантича, человека, которого сам Господь бог послал спасти народ от голодной смерти, а престол из Лондона провозгласил главным баневичким воеводой, – отвечает обученная стража, сыпя слова пулемётной очередью.

И хотя многим кажется нелогичным и чудным: с чего это итальянцы дают четникам муку, если те решили бороться за короля и отечество, следовательно против оккупации и тех же итальянцев, голодные баневичане всё же поверили, что сержант является их спасителем.

–Видит бог, умён и способен он. И генералом ему быть без сучка и задоринки. Знает про народные муки и днём и ночью только о народе и думает, – говорят.

А сержант действительно думает и о народе и о собственной роли, которую он сыграет в спасении нации от погибели. Возникшее положение после вражеского наступления и разгрома восстания он расценил так:

– Коммунисты соблазнили народ, обманули и вовлекли в опасную игру преждевременным восстанием, оставили без крова над головой и куска хлеба на пороге тяжелейшей зимы и завтра, когда снега заметут и горы и дороги, начнётся сплошной мор от голода. Никто и ниоткуда куска хлеба народу не подаст. Единственная надежда на итальянцев. Если с ними не договоримся, голод нас погубят как турки на Косово.-

Мысль о спасении нации зародилась у него одновременно с желанием самому

сыграть ведущую роль в истории страны. Это с одной стороны. А с другой – надо было как то выпутаться из того положения, в которое он попал после поражения восстания и гибели в тюремном дворе людей, которых он арестовал и держал под стражей. Как и все баневичане, я Светозар Пантич больше всего на свете боялся слова – предатель, которое раз прилипнув, потом никакими подвигами не отодрать. Поэтому он и придумал историю о спасении нации и всюду, где только это было возможно, твердил о большом несчастии которое навлекли на народ коммунисты и которое они ещё некоторые умные и ответственные люди попытаются смягчить, коли его уже не возможно предотвратить. Не будь этой заботы о народе, никогда бы он не опустился до того чтобы идти в город и унижаться перед лягушатниками с просьбой о выделении бедноте по пуду муки.

–Не будь вас и ваших немощных детей, если бы была у меня возможность от этих забот освободиться, подался бы я с винтовкой на плечах в горы истреблять по дорогам оккупантов и был бы я тогда самым счастливым человеком на свете.-

Верил ли ему народ или нет это никогда не станет известным. Слушают его внимательно, подтверждающее кивают головами когда он говорит о муке и громко его называют своим спасителем.

–Из твоих уст, да в божьи уши! Если ты нас не спасёшь, то голодной смертью помрём. -

Пожилые женщины даже крестятся проходя мимо него. Затем останавливаются, поворачиваются и шепчут ему вслед: "Оче наш иже еси…"

Как то перед раздачей муки нашлись и гусляры, которые в его честь сказы сочинили. Ожили б памяти и старые семейные связи, которые существовали и те, которых никогда и не было. Но уже ежедневно кто-нибудь приходил к его матери – Евросиме с вопросом: "Как поживаешь, кума?" А если при этом и Светозар дома, расхваливают его, вовсю.

–Правильно все делаешь. Прямо царские у тебя задумки.-

Но Светозару хотелось быть не только сиротской матерью, этакой доброй тётей, раздающей детям подарки. Ему больше нравился герои Караджордже, чем святой Савва. В мыслях он себя представлял в роли великого полководца-освободителя. А это теперешнее – мука, макароны, сахар, все это лишь стартовая площадка, эпизод, который в конечном счёте будет вычеркнут из его биографии. Поэтому он мало говорит о муке, предоставляя эти разговоры своему сотруднику – Врле. Сам же чаше упоминает об освобождении Косова и Метохии от шиптаров-албанцев.

–Должны, мы, братья и сестры, вооружиться, воспользоваться этим смутным временем и освободить Косово. Только таким образом, сразу и навсегда, мы решим вопрос с питанием, чтобы в дальнейшем не мучиться и не голодать, как голодали после то го, как потеряли Косово. -

Сработало это. В Баневице было много беженцев, которые мечтали вернуться в Косово и Метохию на те плодородные нивы, которые у них отобрали шиптары как только началась война.

XII

Как было объявлено, в пятницу после обеда собрались у Орловой скалы голодные баневичане. Пришли они с закинутыми на плечи разноцветными мешками, сшитыми на скорую руку из старых самотканых подстилок, солдатских одеял, плащ-палаток, юбок или шаровар с завязанными штанинами. Просачиваются сквозь дубравы, побочными тропинками, поодиночке, украдкой, таясь друг от друга словно на кражу собрались. Одолевает их нерешительность, вроде как бы нехорошие дела творят, боятся что завтра их могут обозвать перебежчиками и жополизами. Ведь муку дали итальянцы, а они ничего не делают без задних мыслей. Есть в характере баневичан такая черта, которая способна вызвать несчастие: нет у них гибкости и не умеют приспосабливаться, а, взявшись за что-то, держаться этого до конца, как пьяный забора. Гордые они и с достоинством, хранят свою честь, кичатся геройством, порядочностью и, следовательно, больше других стремятся скрыть свои недостатки и выпятить добродетель. Бедность их часто принуждает к краже и обману. И если это проскочило незаметно и до народа не просочилось, то сами об этом забывают, начинают бить себя в грудь и хвастовством затушевывают в себе нечестность. Да даже когда и нет острой необходимости не прочь они поживиться за чужой счёт. А если их кто-то в непорядочности уличил и это обнародовал, то его возненавидят как самого лютого врага, считая, что тот из личной неприязни, на зло, подвох им устроил, чести лишил и перед народом опозорил. Ведь не обнародуй тот, всё бы быстро забылось как забывалось все и ранее, с тех пор как люди существуют. И они бы по-прежнему пользовались репутацией честных людей, как и их предки, о которых доподлинно известно, что грабили они и воровали. Все баневичане считают себя честными, что в целом и соответствует действительности. А то, что иногда, когда беда их подожмёт, могут слегка и поскользнуться, вовсе не порок, а сам дьявол, являющейся олицетворением общечеловеческого зла, на это их толкнул. И не надо по этому поводу им в нос тыкать, тем более, что любой человек, окажись на их месте, поступил бы, пожалуй, точно так же, а может быть ещё и хуже.

Вот такие они, баневичане, гордые и с достоинством, честь хранят, хотят чтобы о их порядочности все говорили, а если что-нибудь плохое и совершают, все равно поют под гусли песни о геройстве, напоминают о своих подвигах, пока и самих себя и окружающих не убедят, что не такие они, какими бы могли выглядеть, если бы дозналось то, что они натворили или еще только собирались совершить.

Теперь, среди бела дня, собрались они у Орловой скалы, места сбора их героических предков10, чтобы совершить то, о чём заранее известно, что славы им не принесёт. Рукоплещут они и кричат: "Да здравствует оратор", – это сержанту Пантичу. А тот поднялся на возвышение, размахивает руками и говорит об освобождении Косова и Метохии, вспоминает о муках Лазаря и доказывает, что раздел муки, который он сейчас между ними произведёт – мера временная, вынужденная: в преддверии предстоящего исторического подвига. Знают баневичане, что врёт он, но не противоречат, ведь они же за мукой пришли.

Как гром из ясного неба появились партизаны. Нагрянули они из леса на прогалину с винтовками и пятиконечными звёздами, с намерением застукать баневичан на погани, на приёме подачки от итальянцев в виде муки и макарон, с тем, чтобы в историческом плане их опозорить. Но прибыли партизаны в неподходящее время. Будь они поумнее не действовали бы так, а поступили бы так, как в своё время поступил Миё Баневич. Говорят, что однажды Миё застал в своём загоне своего лучшего друга и побратима Николу Щелановича в момент, когда тот воровал у него ягнёнка. Но вместо того чтобы закричать "Ах ты, сука!" и выстрелить в него из ружья, Миё повернулся и убежал. А затем несколько дней где-то скрывался, опасаясь, что Никола придёт с извинением и этим испортит их дружбу. Между тем Никола зажарил и съел украденного ягнёнка и сам потом об этом при случае односельчанам рассказал. Впоследствии, как то в шутку под рюмочку ракии, сельчане спросили у Мии:

–Послушай, а почему ты удрал тогда от своего побратима?-

–Мой покойный отец учил меня, что не следует уличать красивую женщину в измене, а порядочного человека в краже. Не годится это! Сами они со временем покаются, а тебя будут ещё больше уважать за то, что ты не воспользовался их минутной слабостью и не опозорил их, – ответил мудрый Миё.

Партизаны остановились на прогалине, а Свётозар, увидя их, потерял дар речи и начал заикаться. Миодраг же направился к нему. Встретились они взглядами и оба напряглись как два быка на поляне. Светозар смотрит на приближающегося Миодрага как на призрак, который может испортить ему всю карьеру и даже лишить жизни. Миодраг же видит в Светозаре того подлеца из тюремного двора, которого они узрели сквозь решётку кривляющимся, показывающий им, арестованным, локоть со словами:

–Хрен вам, не выбраться вам отсюда. Кто бы не выиграл войны – вы её проиграли! -

Оба убеждены, что тот, другой, является олицетворением всех зол на свете и заслуживает самую страшную смерть, которая только существует. Ненависть между ними нарастает с каждым шагом приближения Миодрага Стефановича. Сокращающееся расстояние между ними сокращает и расстояние между жизнью и смертью. В надежде, что кто-то остановит этот призрак с налитыми кровью глазами, который приближается чтобы убить его, Светрзар краешком глаза, обхватывает толпу. Люди, которые несколько минут тому назад рукоплескали ему и кричали "Да здравствует оратор", теперь подталкивают друг друга локтями, подкручивают усы, расступаются перед Миодрагом освобождая ему проход и, как кажется Светозару, желают ему несчастия. Некоторые уже готовы начать науськивать их друг на друга:

–Ну-ка, подай ему!-

–Не сдавайся, добрый молодец!-

А есть и такие, которые расстёгивают штаны и бегут в кусты вроде по нужде. Расслоился сбор, как тогда в Дубокальском ущелье во время восстания в случае с Милетой. Нужно Светозару что-то решительное предпринять и остановить это опасное приближение соперника. Надо! Но что? А Миодраг уже совсем рядом, он видит его помрачневшее лицо и застывшие от ненависти глаза. Видит и Миодраг его, такого разодетого, важничающего, выпендривающегося перед народом, рассказывающего байки об освобождении Косова и Метохии, подлого предателя, пролившего братскую кровь. Вспомнилось ему всё происшедшее в прлевачкой тюрьме, а так же голос сержанта, когда его хватали на улице:

–Держи его, держи! -

Все это простить невозможно. Будь у Светозара сотня голов и каждую если отрубить, то всё равно ему за содеянное не расплатиться. Выхода другого нет – один из них должен умереть. Но кто? Наверняка сержант! Собравшиеся у Орловой скалы это заранее знают, а баневичане в своих оценках редко ошибаются. Заранее им известно кто победит, когда два барана сталкиваются, два быка бодаются, когда, псы дерутся, а парни состязаются в борьбе – всё это баневичане предчувствуют каким-то необъяснимым чувством и заранее знают исход. На мгновение перед сражением в жертву вселяется страх, который, умелый глаз может узреть.

–Сержант готов, вон побледнел как полотно!-

–И ноги у него затряслись! -

–Застыл как лягушка перед змеей! -

–Ещё немного и завизжит, – предугадывают.

И они бы безусловно угадали, будь противники безоружными. Но оружие часто на руку трусам. Трус всегда стремится первым его применить. И это в Баневице тоже известно. Светозар уже было решил применить оружие, ещё чуть-чуть и он выхватит револьвер и всю обойму всадит в лоб Миодрагу. Затем продолжит своё выступление и скажет народу, что убил он итальянского шпиона. И сделал бы он так, если в тот момент, когда он уже потянулся было за револьвером, угрожающий голос его не предупредил:

– Не валяй дурака! –

Взгляд Светозара скользнул по образовавшейся живой борозде, которую Миодраг проложил пробираясь сквозь толпу. В конце борозды он увидел Данилу Лукича и Радивоя Огненовича. В руках у них были направленные на него винтовки и он понял, что они убьют его прежде чем он успеет выхватить револьвер. Надо бы бежать, но это не поможет. Миодраг или настигнет его, или будет притаптывать за ним ногами, чтобы опозорить его перед всем собравшимся миром. Позор этот докатится до штаба Дражи Михайловича, а через него и до престола в Лондоне. И это будет концом его военной карьеры. Нельзя этого допустить. Надо что-то другое придумать! Где же Врлё? Догадался бы он пырнуть Миодрага ножём в бок, на всю жизнь он был бы ему благодарен за это. А может Миодраг и не убьёт его – народ против пролития братской крови? 0н ухватился за эту мысль и начал её развивать:

–Не время сейчас проливать братскую кровь. Нет у нас ее в излишке, пригодится она нам, чтобы отомстить за муки Лазаревы и для освобождения Косова от шиптар. Сейчас важнее всего обеспечить голодающих детей куском хлеба – длинная и суровая зима нам предстоит.-

Толпа снова ожила и кто-то крикнул:

–Правильно! Не хотим пролития братской крови!-

Это его подбодрило. Он собрался было продолжить выступление, но Миодраг схватил его за рукав пиджака и., такого, окоченелого словно камень, столкнул с трибуны.

–Давай, сходи, хватит вздор нести! – сказал он.

–Ну хорошо, пусть будет так, скажи народу чего вы хотите.-

–Мы хотим бороться против оккупантов до последнего нашего издыхания, до тех пор пока не освободим отечество от чужеземного ига. История не простит никому кто в этот судьбоносный час изменил этой цели, как вот этот предатель, – сказал Миодраг, указывая пальцем на Светозара, – который вместо вражеской, начал проливать братскую кровь.

Братья баневичане! Недавно эта тварь, которая вам сейчас толковала о муках Лазаревых, хватала в городе ваших братьев-повстанцев, которые не успели своевременно скрыться от наступающих оккупантов. Как вам известно, люди, которых он схватил, были расстреляны. В награду за пролитую братскую кровь, он получил от оккупантов мешки с мукой и сегодня, здесь, пытается вас купить и вовлечь в братоубийственную войну. -

Уверенный, что говорит неоспоримую истину, Миодраг на миг остановился в ожидании одобрения собравшегося народа. Вместо этого послышался выкрик Врлё:

–Долой болтуна! Ты лучше скажи почему тебя итальянцы выпустили? Почему лишь ты один вернулся живым из всех наших братьев? Ты ставленник оккупантов!-

–Это неправда! Это бессовестная ложь! – закричал Миодраг. – Вас двое стояли на страже у тюрьмы, это вы нас сдали оккупантам. И когда я кинулся бежать, вы первыми закричали: "Держите его, держите!" -

В голосе Миодрага появилась опасная трещина. Вспомнились ему события у прлевичкой тюрьмы: как Светозар и Врлё стоят на страже у решетки, затем приход итальянцев, построение арестованных вдоль тюремной стены, его побег и выстрелы за его спиной. Верно, он удрал, а всех остальных расстреляли. Ему удалось спастись, но он никого не предавал и об этом в Баневице все знают. Знают об этом Светозар и Врлё, а так же все другие, пришедшие к Орловой скале с разноцветными торбами и голодными глазами. Так почему же баневичане молчат, раз знают, что Врлё ему подлянку подбрасывает? Видать что-то изменилось со вчерашних дней по сегодняшний? Миодраг не мог даже предположить, что этим ему баневичане мстят за то, что он пришёл уличить их в предательстве и завтра сможет им и их детям в нос тыкать факт принятия муки-подачки оккупантов. Ни он, и никто другой из его друзей, не смогли догадаться, что именно их приход и тот факт, что они застали баневичан в момент их морального падения, приведёт к длительному раздвоению в селе. Миодраг был уверен в том, что люди при войнах и мятежах группируются согласно своим политическим взглядам, а политические идеи зависят от классовой и национальной принадлежности. И поскольку его баневичане с испокон веков являлись героями минувших войн и по социальному происхождению были из числа бедных крестьян, то по логике вещей должны были быть с ними и бороться за социальное и национальное освобождение своей страны. Миодраг, как и большинство его молодых друзей, никогда не задумывался над тем почему во время Октябрьской революции бедные русские крестьяне сражались по обе стороны: одни в рядах Белой, а другие – Красной армий. И почему во времена турецкого иго многие сербские и черногорские семьи раздваивались и бывало, что два брата принимали ислам и становились подсобниками турков, а третий из братьев подавался в гайдуки и боролся против завоевателей. Так, где тут классовая совесть и социальное происхождение? Он не задумывался над тем, что в отсталой Баневице личные обиды, междоусобицы, симпатии и антипатии – весь багаж взаимных отношений, накопившийся в течение предшествующих десятилетий, сыграет самую существенную роль в политическом раздвоении людей. Зло, которое другие народы умеют изолировать, поместить его в ад или подбросить другим народам, в Баневице бродит по соседям. Оно поганит людей и превращает их в ничтожества. И случается, что один человек не хочет быть там, где находится другой. Если один подается в гайдуки, то другой становится подсобником турок. Если один коммунист, то другой уходит к четникам. Не осознавая всё это, Миодраг удивлялся почему баневичане смотрят на него искоса и выкрикивают:

–Хвати, дитя, кончай эти сказки! Лучше расскажи как тебе удалось сбежать, когда тебя в городе к стенке припёрли.-

–И кто помог тебе задницу спасти?-

–Что ты им пообещал, когда они дали тебе возможность улепетнуть?-

Он не понимая, что эти слова ему подбрасывают со зла, чтобы не важничал и не учил их уму-разуму; чтобы почувствовал как это больно, когда порядочному человеку подкидывают несправедливые или несущественные обвинения и из этого "ничего" приклеивают ярлыки вроде: предатель, перебежчик, жополиз. В недоумении он всмотрелся в них повнимательнее. Увидел он их скрученными, пришибленными, в изодранной одежде. Обнажились их гнилые, пожелтевшие от табака зубы, прищуренными глазами смотрят они на него и упрямо повторяют:

–Прекращай это гиблое дело! Хватит этой болтовни! Однажды мы вас послушали.

Злоба заткнула им уши и они не слушают Миодрага. Ни к чему им теперь эти разговоры об отечестве и подвигах – этим сыт не будешь. Дома пищат голодные дети, даже корочки хлеба не могут им дать. И они, перед тем как решиться придти сюда с торбами на плечах, сами обо всём, всестороннее размыслили. Искали они другой выход из положения и если бы его нашли, не явились бы сюда. Пришли они получить от итальянцев эти постыдные подачки чтобы до весны не помереть с голоду, а дальше – видно будет. Будут условия – будут и думы о подвигах. И Миодраг, будь у него голова шумнее, не пришёл бы их уличать в этом позоре. Повёл бы себя как покойный Миё: прикинулся бы, что о сходе ничего не знает, и не явился бы сюда, а они бы это оценили и добром ему отплатили. Но, Миодраг этого не понимает, упёрся и упрямо повторяет:

–Кто в этот исторический час предаёт интересы родины, вот кто ему судьей будет! – сказал с угрозой и стукнул кулаком по прикладу винтовки.

–Ты не маши мам пред носом этой рогатиной, чихать мы на неё хотели! Ты кому угрожаешь, балабока?! -

–Да пусть мелет пока ему не надоест! А мы давайте в коло ухватимся и будем петь и танцевать. Пусть мычит сколько ему вздумается, – крикнул Врлё.

Его послушались, ухватились за руки в коло, пустились в пляс и запели старинные песни про гайдуков, заставив этим Миодрага замолчать. А затем, схватившись крепко за руки, замкнули коло большим кольцом вокруг него не давая ему выйти из него и на зло Миодрагу начали напевать:

В горах под елями старыми

Любовь во всю разгорается,

Повстанческий отряд, говорят,

Под юбкой у Таны скрывается!

Коло движется всё быстрее и быстрее. Баневичане поют и кричат словно на свадьбе ракии напились, делают вид, что веселятся, а в действительности хотят повстанцев вывести из себя: поют и показывают им языки.

Ну и пусть их, пусть забираются

Под юбку её широкую,

Итальянцы там заранее

Прорыли яму глубокую!

Кольцо у коло на миг разомкнулось в тот момент, когда Данило и Радивое коснулись стволами винтовок спины Врлё, а когда Миодраг из кольца вышел, то оно тут же опять сомкнулось и коло ещё пуще закрутилось. Повстанцы же пошли прочь от Орловой скалы.

Темнело. Пока они поднимались вверх по оголённым от листьев дубравам, снизу, от Орловой скалы, прогремели винтовочные выстрелы и пули, срезая ветки на

кронах деревьев над их головами, ясно дали понять им, что возврат в село им

заказан.

XIII

На следующий день на Стражарницу, взволнованный, усталый и сердитый прибыл Воин Черович с важными указаниями в кармане.

–И так, поздравляю вас, песня четников прозвучала! Прославились вы как отпетые блядуны, – сказал, он, как только повстанцы собрались в землянке, и уселись готовы услышать его слова.

–Да подожди-ка ты, Воин, не спеши с выводами,– прервал его слова Радивое.

–Мало ли что четники могут говорить, их слова не соответствуют истине. Наша революционная совесть чиста. К Тане мы относимся как к сестре.-

Тут Воин, словно ждал удобного момента, чтобы поддеть Радивое, продолжил:

–Мы друг друга уже давно знаем и у тебя была возможность убедиться в том, что я никогда ничего не говорю без основания. Нам, совсем не всё равно, что в народе говорят. А говорят, что вы в землянке и по пещерам блудничаете с девушкой, которая на плохом счету. -

–Разговоры без доказательств – это клевета. Это бы тебе, Воин, следовало знать.-

–Как сказать, Радивое?! Есть реальности про которые и без доказательств

понятно, что они верны. Факт это, что вы с этой девицей ночуете в одной землянке и на нарах рядом с ней. И кто вам поверит, что вы её не вставили, коли известно, что она не равнодушна к мужчинам и к тому же красива и развратна?-

– Как это – развратна? -

–А вот так! Ведь спала же она с итальянцем, плюнула на девичью честь и

доброе имя своей семьи, переступила через наши обычаи: "не тянись за всем тем,

что сердцу мило и желанно. " И кто же после этого поверит, что она, так сказать в течение одной ночи, изменилась и засыпая рядом с множеством парней, остаётся неприступной и целомудренной? Но хватит об этом, у нас есть другие, более важные дела, а директивное указание районного комитета таково: выгоните её из землянки. Никаких сентиментальностей и точка, пошла она к чёрту!-

Воин, стряхнув пепел с сигареты в очаг, сделай ещё одну затяжку, затем выбросил окурок и продолжил:

–Вопрос с Таной решён. Теперь же о главном, а главное то, что Светозару

удалось запереть вас в этой норе, изолировать и опозорить перед народом. Вы

сами ему в этом помогли, сами вырыли эту землянку, так сказать залезли к этой блуднице под юбку, отделились от масс в тот момент, когда любой ценой должны были быть вместе с народом. Ни как освободительное движение, ни как политическая партия, мы не существуем только ради самих себя. Мы являемся авангардом рабочего класса, организаторами и инспираторами народно-освободительной борьбы. А это означает, что ни при каких обстоятельствах мы – не имеем права отрываться от масс, так же как ни один полководец не должен отделяться от подразделений, которыми руководит. К сожалении эту непререкаемую истину вы забыли, да и не только вы, но и многие другие наши товарищи в чьей верности целям освободительного движения и социалистической революции сомневаться не приходиться.

После повторного прихода оккупационных сил, народ вернулся в сожжённые сёла, сдал оружие и легализовался А мы, вместо того чтобы быть вместе с массами, укрыли свои задницы в землянках и пещерах и, как следствие этого, мы имеем Светозара Пантича, который организует отряды четников в прежней повстанческой Баневице.-

Воин Чёрович нанизывает обвинения, уже выкурил он вторую сигарету и прикурил третью, а слушатели молчат. Не отошли они ещё от вчерашнего поражения у Орловой скалы. Минувшей ночью обдумывали они возможные причины поворота настроения у народа. Как же так могло получиться, что их соседи и единомышленники, люди о которых доподлинно известна их ненависть к оккупации, их презрение к предателям и перебежчикам, согласились принять итальянскую муку, а с мукой и итальянское оружие и пойти на открытое предательство восстания? В ходе обмена мнениями они пришли к определённым выводам, которые не совпадали с мнением Воина Чёровича. Следовало эти выводы высказать.

–Мы считаем, – взял слова Радивое, подождав пока Воин "отстреляется" до конца, – что помимо ошибок, которые мы допустили и поодиночке, и как политическое движение, существуют и другие, общие причины временного спада народного восстания среди которых самые существенные: вражеское наступление, которое мы не в силах были остановить и неудачи Красной Армии на восточном фронте. Из этих двух фактов народ сделал вывод, что война продлится дольше, чем мы первоначально предполагали. Обстоятельства заставили нас изменить тактику нашего поведения и от всенародного восстания перейти на партизанское ведение войны. Более правильно было бы, если бы мы сделали наоборот и от партизанской войны перешли к всеобщему восстанию. Но всё что случилось – уже случилось и тут уже ничего изменить нельзя. Как уже сказал Воин, подавляющее большинство восставших вынуждены были сдать оружие и вернуться на свои пепелища. Другого выхода не было, поскольку мы не в состоянии были вести фронтальную войну и отступать нам было некуда. Однако все мы не могли легализоваться, к тому же была директива, что надо уходить в горы и формировать там партизанские отряды. Так в определённый момент разошлись интересы части повстанцев и партизанского движения в целом с интересами тех, кто вынужден был вернуться в сёла и сдать оружие. Мы избрали себе славный путь борцов за свободу, а с ним и все моральные и материальные привилегии, которые наступят после победы, а народу, который будет нас кормить и поддерживать, оставили концлагеря или позор сотрудничества с оккупантами. -

Огонь в очаге догорал и в землянке становилось темно. Данило встал подбросить дрова в очаг и беседа сменилась потрескиванием веток в огне. Затем наступило продолжительное раздувание углей и посвистывание мокрых поленьев. Наконец, вновь всколыхнулось пламя, ветки разгорелись, огонь окреп и свет вновь осветил помещение.

–Мы действительно не знаем, – продолжил Радивое, – как нам легализоваться, если от нас этого требуют. Лично я считаю абсолютно правильным решение вести партизанскую войну. А как нам быть в массах и среди народа, если мы вынуждены скрываться от оккупантов? Народу не остаётся ничего другого, как терпеть иго вражеских войск. А как нам легализоваться, если мы уже давно предстали и перед народом и перед оккупантами как коммунисты, как непримиримые враги фашизма и борцы против вражеской оккупации? И немцы и итальянцы имеют о нас исчерпывающие сведения, им известно кто мы такие и чего хотим, поэтому им не составит никакого труда, в случае нашего возврата в сёла, арестовать нас и затем расстрелять. Если в интересах нашего движения нам необходимо сдаться врагу, если считать ошибкой побег Миодрага с места погибели, если мы вместо решительной борьбы, которую мы поклялись вести, предпочтём тактику раскаивания за то, что мы

призвали народ к восстанию и этим вызвали для него возникшие страдания, то нам действительно не остаётся ничего другого как сдаться и пусть нас расстреляют, чтобы из-за нас не убивали ни в чём не повинных людей.

Воин сказал, что мы должны быть беспощадны в борьбе против любого сотрудничества с оккупантами, против, перебежчиков и предателей любых мастей. Но ведь это никак не вяжется с лозунгом – быть с массами. Народ, который был вынужден сдать оружие и жить под оккупацией, в отдельных случаях вынужден и сотрудничать с чужеземцами. У оккупантов власть, у них контроль за производством и снабжением, и они вовлекают в этот процесс значительное количество людей, которые по сути своей не являются предателями. А если, мы их всё же назовём таковыми или молча начнём их убивать, мы превратим их в своих врагов. Большинство бедных семей не сможет прокормиться без помощи оккупантов. Народ оказался в таком положении, когда он вынужден лизать чужую задницу. И если мы ему это будем постоянно тыкать в нос, если мы ему приклеим позорящий его ярлык, мы изолируем себя от народа ещё намного больше, чем теперь. Это слово "жополиз" с настоящего момента мы должны выбросить из нашего лексикона.

Остриё политической борьбы, как мы считаем, надо направить против действительных врагов-четников и подлинных подсобников фашизму, людей, которые умело пользуются нашими слабостями и трудностями с целью обмана народа и настраивания его против нас. Их тактика ясна: подсобники фашизму считают, что немцы выиграют войну; четники же считают, что немцы победят на востоке, но затем войну проиграют англичанам и американцам. Поэтому четники сотрудничать с немцами и итальянцами до полного поражения Советского Союза. Они всё поставили на эту карту. Но на этом они и промахнуться. Мы же считаем что Советский Союз не будет побеждён. Немцы проиграют войну на Восточном фронте. Вместе с ними проиграют и четники.-

Воин Чёрович, вопреки обыкновению, терпелив, внимательно, слушает собеседника, даже достал записную книжку и тщательно всё записывает. По тому как он это делал: шевелил губами и иной раз просил у Радивое повторить высказанную мысль которую не совсем понял или не успел записать, видно было, с большинством высказываний он был согласен и видимо намеревался в высших инстанциях представить их в качестве своих.

В конце высказывания Радивоя, он вновь взял слово оглянулся вокруг словно проверял нет ли посторённих, показывая этим насколько значительно то что собирается, сказать.

–Готовится масштабная, по своему значению очень важная для дальнейшего развития нашего освободительного движения, операция, в которой будут участвовать несколько тысяч отборных бойцов. Из вашей группы пойдут четверо: Данило, Миодраг, Новица и Радивое. Поздравляю! Вы вошли в состав лучших черногорских бойцов. Готовьте оружие и снаряжение: винтовки, по сто патронов, по две ручных гранаты, обувь, тёплую одежду, белье, накидки и пищу на три дня, – сказал, поднялся и направился стремительно к выходу, словно уже опаздывал. У дверей становился,

повернулся и добавил:

–С Таной, как мы уже говорили, никаких компромисов. Немедленно прогоните её к чёрту. Это решение районного комитета, окончательное.-

Проводили его не отходя от землянки. Был лишь полдень, но из-за густого тумана, осевшего в кронах деревьев казалось, что вот-вот наступит ночь.

XIV

Вукашин и Мария целыми днями с чем-то возятся: собирают по дубравам дрова; срывают с деревьев сливы и или сушат их или варят повидло; дополнительно обмазывают халупу глиной; стерегут от воров скот, а от скотины сено, кукурузу и построенный домишко, чтобы коровы не почёсывали о него бока, а быки рогами не ворошили папоротник на крыше.

О Здравко кружат всевозможные слухи, но до них докатываются лишь приукрашенные: что сохраняется надежда на спасение его жизни, что здоров он, что не расстреляют его коли смерть первоначально его миновала.

–Ребёнок он ещё, виноват не больше других, тех, которые сдались и теперь свободно расхаживают по городу, – говорят селяне.

Но это в большей степени догадки, достроенные на рассказе Миодрага Стефановича, что Здравко отправили обратно в тюремную камеру и на слухе, что сержант Жора спас ему жизнь. Других сведений не было пока однажды в послеобеденное время, к всеобщему удивлению всего села, в Наковане не появился и сам сержант Жора. Долго потом среди населения обсуждалось, что привело его в село среди бела дня. Сперва его видели внизу у Дубокальского ущелья, целый час он крутился у моста, гулял, выкуривая сигарету за сигаретой, перегибался, через ограду и бросал, окурки в реку. А потом поднялся к Орловой скале и сидел перед входом в пещеру Елы, спустился затем на Рашево гумно и по лугам направился в сторону имения Вукашина. Ничего, не говоря и не спрашивая, уселся, на чурбак во дворе и снова закурил. И лишь после этого сказал, не отрывая взгляда от земли:

–Жив, Вукашине, твой внук, жив. И пока он в Прлевице, с ним ничего не случится.-

Затем поднял голову, поглядел вокруг и продолжил:

–Итальянцы хотят обменять его на Тану, послали меня сказать вам об этом. Но я, если меня спрашиваете, не одобряю этот торг. Его не расстреляют, а её наверняка, здесь или где-нибудь в другом месте, предадут военному суду-трибуналу. Предложение об обмене я довёл до вашего сведения, но дети ваши и вам решать как быть.-

Жора, не дожидаясь ответа, поднялся и пошёл вниз по саду, молча, как и при приходе. Шёл он, медленно, останавливался, поворачивало словно в раздумий вернуться ли назад и еще что-нибудь сказать гораздо важнее того, что он нарочно не высказал.

На следующий день пришёл спозаранку с лукошком, прошёл сквозь село и, наверху, у Чириного перевала, весь день собирал грибы. А среди народа пошли толки:

– С ума, что ли, сошёл?-

–Может испугался, покаялся за сочинённые злодеяния и хочет наладить связь с партизанами?-

После сержанта прибыл из города и другой вестник – городской торговец Никола Перич. Он подтвердил сказанное сержантом:

–Жив Здравко. Как раз вчера я с комиссаром разговаривал: "Si, si, e vivo stimatissimo signore Nikola", – сказал он.

–А это по-нашему означает: "Да, уважаемый господин Никола, твой родственник жив. "Я ему раньше при случае, сказал, что это дитя мой родственник и так, по дружески, его попросил, чтобы он спас ему жизнь, если это как-либо возможно. Обещал он, что попытается и пока держит своё слово. Но теперь высшее командование требует размена, хотят его на Тану обменять. Я против этого торга. Комиссар мне обещал, что со Здравко ничего не случится. А я задолжал ему уже тем, что он его не расстрелял. Со своей стороны я считаю, что если его сошлют в лагерь, то там он будет в большей безопасности, чем здесь. И отправку можно устроить, если при удобном случае комиссару в карман деньжат подсунуть, – сказал Никола и, как и Жора вчера, прикурил сигарету, опустил голову и замолчал.

–Сто килограмм золота, кабы его имели, – воскликнул Вукашин, – отдали бы, если бы только знали, что это поможет. Да если бы и не знали, всё равно бы отдали, чтобы не мучила нас совесть и не думалось, если худшее случится, что не сделали всё возможное. Но нет денег у нас, дорогой Никола, вот сам видишь, что всё сгорело.-

Никола потушил окурок, поворошил палкой стружку под ногами, прищурил глаза и тонким голосом, словно уличил собеседника во лжи, сказал:

–Есть, Вукашин, есть. Дом у тебя сгорел, как и у всех в селе, но в саду у тебя сливы уродились как никогда прежде. И скот у тебя сохранился.-

–К чему эти сливы, если в селе ни одной бочки не осталось?-

–Это верно, ни к чему сливы без бочек! В этом году цена сливам дармовая будет, ведь бочек ни у кого нет. Да и мне они не нужны, не знаю, что с ними делать. Но те деньги, которые я завтра суну комиссару в карман, чем-то, ты мне должен возместить, ежели не все, то хотя бы половину. Сливы мне совсем не нужны, но мы родственники и Здравко я люблю как родное дитя. -

–Помоги, если можешь, – согласился Вукашин. – А что касается слив, тряси деревья и вези в город чтобы здесь не пропадали. -

–Ё, так не годится! 3а свои деньги, да ещё самому трясти, собирать и везти сливы в город!? Для таких дел у меня и времени и перевоза нет и семья моя к такому труду не привычна. Вы сами, как в прежние годы, оттрясите и соберите сливы, на лошадь свою нагрузите, в город ко мне привезите и в мои бочки ссыпьте. Две тысячи килограмм. Деньги за них я в карман комиссару суну, а ведь это всё без учёта того, что я тратился на его угощение и до сих пор. Будем считать, что эти сливы мои, если я добьюсь отправки Здравко в лагерь. Да если это и не удастся, все равно они будут мои, уже за то, что я успел для Здравко сделать. Ведь я как родственник ваш старался, – сказал Никола и вновь прищурил глаза.

Знаком Вукашину этот прищур. Запомнил он его с десяток лет тому назад, когда для похорон усопшего Гавро у Николы под честное слово покупал в кредит кофе, сахар и муку. И тогда Никола требовал две тысячи килограмм слив, чтобы он ему их в город привёз и в бочки ссыпал. А сливы тогда в два раза дороже были.

Понимает Вукашин, что Никола его и на сей раз обманывает. Видать расслышал он об обмене на Тану и переправе Здравко в лагерь и хочет у него сливы на халяву заполучить. Возникло у него желание прогнать Николу, но сдержался. Если без собственного интереса Никола нинкогда никому добра не делал, то на подлость он всегда готов. Может через этого комиссара со зла погубить его семью.

– Ну ладно, согласен я. Знаю я тебя как человека слова и дела, да и родственник ты нам, помоги насколько можешь. А что касается слив, то доставлю я их тебе. Но ни мешков, ни верёвок у нас нет, а ведьты, как торговец, можешь их где-то достать. Мешки и верёвки твои, а сливы, труд и перевоз – наши. –

– На счёт мешков и верёвок договоримся, но и то и другое сегодня в цене. Сто килограмм слив за один мешок и двести – за верёвки. По рукам, Вукашин? – спросил Никола, протягивая свою пухлую руку.

Тана возвращалась с Враняка сердитая с небольшой торбой картошки, которую она накопала в огороде Величкка Смоловича. Рассердилась она ещё несколько часов тому назад, когда Данило сказал, что ей следует покинуть землянку и не возвращаться пока не закончится секретное совещание партизан. Было в его голосе и поведении что-то унизительное по отношении к девушке которая решила делить с партизанами и добро и зло и была убеждена, что уже заслужила их доверие. Ушла она тогда к Орловой скале, а вернувшись почувствовала какую-то перемену к себе. Парни опускали перед ней глаза, а разговаривали между собой шепотом. Потом она пошла за картошкой и выкапывая её решила, что вернувшись в землянку потребует сказать ей причину перемены их поведения. Побаиваясь их ответа, всё же спешила назад.

А на Стражарнице чувствовалось окончание последних дней поздней осени. Ледяные порывы ветра отнимают последние признаки жизни у травы и грибов, утаившихся в защищенных от ветра местах и напрасно пытающихся продлить своё существование. Не дают ветра и Танэ идти по горам как это она привыкла: выпрямившись и по середине горных пастбищ, а пробираться она вынуждена вдоль кромки леса.

В землянку она пришла с торбой картошки и готовыми сорваться с губ множеством горьких слов, намереваясь высказать их партизанам в лицо. Но в помещении не оказалось никого. В очаге несколько догорающих головешек подтвердили факт, что землянка безлюдна. Стряхнула она с головешек пепел, собрала их в кучу и начала дуть на них пока над углями не появились языки пламени и не осветили помещение. На нарах, где перед уходом её за картошкой она оставила прибранные постели, обнаружила она лишь груды перевёрнутого папоротника, а на своём месте – недавно разделенные продукты питания. Там лежали завязанные в её головном платке несколько килограмм кукурузной муки, десяток картошин из тех, которые она вчера накопала, неполная чашка с сахаром, а на растленном куске газеты – горсть соли. Оставили ей и два коробка спичек, керосиновую лампу с двумя литрами керосина, нож, топор, деревянный кувшин для молока и разную другую посуду. С собой они унесли, пожалуй, лишь большой медный котел. Почему только его? – недоумевала она.

Немного позже нашла она и карабин, оставленный на скамье на которой спал Данило. Но не тот красивый, кавалерийский, который он ей подарил, а другой – заржавелый, который она сама недавно нашла в чьём-то огороде, завёрнутым в тряпье, выкопав его вместе с картошкой. У карабина, на куске бумаги, лежал и один патрон. Лежал не то как угроза, не то как напоминание, что лучше всего было бы его на себя израсходовать.

Тана подбросила дров в огонь, заперла дверь в желании остаться одной и в одиночестве решить, что ей дальше делать и как ей быть. В недоумении села она за небольшой стол, стоящий у очага, за которым они обыкновенно кушали, обхватила голову ладонями и облокотилась локтями на стол. Вместо искомых мыслей, в висках почувствовала пульсирующую боль. И тут ей на глаза попалась записка. Лежала она на столе прямо перед ней, а написана она почерком Данилы.

– Обходись как знаешь! – прочитала она.

Только это и больше ничего! Ни, прощай, ни до свидания. Правда под этими словами было написано ещё что-то, но затем тщательно зачеркнуто. Пыталась она прочесть зачёркнутое, настойчиво, как будто от этих зачёркнутых слов всё зависит. Если бы там было написано: ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ТВОЙ ДАНИЛО, или нечто подобное, было бы ради чего жить или на что-то надеяться. Но нет, написано было что-то другое. Первая буква зачёркнутых слов «Б» – это хорошо видно. Может «Буду всегда любить». Но слов всего два и второе оканчивается на «я». «Б» и «я» – чтобы это могло значить? Мучилась она пытаясь различить буквы и угадать значение слов. Хваталась за эти два слова как тонущий за соломинку пока зачеркнутые буквы одна за другой не начали угадываться из-под графита карандаша: Бл.дь ит.ль.ная.

БЛЯДЬ ИТАЛЬЯНСКАЯ

–Боже мой! Раскаиваться будет он за это! – прошептала горько и в отчаянии схватила карабин, зарядила его и посмотрела сверху в заржавевшее дуло.

– Нет, не теперь! На зло не выстрелю! Не трус я, как предполагают они. Если уж должна умереть, то найду я способ отомстить и о смерти моей много будет разговора! –

XVI

Накануне ухода на долгосрочное задание, обещающее разрешить многие проблемы в которых Данило уже успел увязнуть, он решил ночью спуститься в село, встретиться с матерью и сказать ей что-нибудь на счет Таны. По пути его всё больше охватывало сознание что вскоре, а может и навсегда, он расстанется с родными местами и поэтому он прощался с дубравами, полянками в лесу, источниками и родниками у тропинок, с кустарниками, которые запали ему в душу ещё с детства, когда искал он в них птичьи гнёзда; с каждым пролеском, являющимся воспоминанием безвозвратно ушедшего детства. Дольше он задержался на Врбице – небольшом лугу повыше их дома. Сколько воспоминаний было связано с этим клочком земли, с родником и зарослями вербы вокруг него. Здесь произошло и первое его самостоятельное действие, которое ему запомнилось: он принёс усталым косарям кувшин полный воды. Отец за это погладил его по голове и во всеуслышание похвалил:

– Дал мне бог такого помощника! –

Тут играл он с детьми в салки и прятки. Здесь, в ту весну когда твёрдо решил до основания изменить сельский быт, он установил перекладину и каждое утро, несколько дней подряд, на ней подтягивался, занимался на лугу гимнастикой и обтирался до пояса студеной водицей. И продолжалось это до тех пор пока баневичане не подняли его на смех: «чего это он впустую руками размахивает; если чрезмерная сила из него прёт, то пусть лучше берёт в руки топор и идёт в лес дрова рубить». Все первые радости в жизни пережил он или на этом лугу, или внизу в ивняке у реки, или на Рашевом гумне. Вспомнил он и о Танэ. Все эти воспоминания, которые нахлынули на него словно из засады, связаны с ней. С ней он строил здесь первые шалаши, в её глазах он впервые увидел проблески любви. Эти воспоминания вызвали в нем приступ раскаивания: и зачем он ей написал ту записку, и хорошо ли зачеркнул те два ужасных слова, которые её жестоко оскорбляли. С того дня, когда Воин Черович принес приказ выгнать её к чёрту из своей среды, не покидала его мысль, что поступил он слишком круто и несправедливо. Раскаивался про себя, что не нашел в себе сил свои чувства откровенно выразить.

С тех пор как они покинули землянку, Тана у него всё время перед глазами, и во сне и на Яву она ему представлялась: то видит её одинокой, несчастной сидящей у костра; то мертвой, убитой пулей, которую ей намеренно оставили; или повесившейся на верёвке, которой они перевязывали вязанки веток. Раскаиваясь, в мыслях уже решил ещё раз с ней встретиться.

Поднимаясь снизу от Дубокальского ущелия, в темноте начали утопать контуры гор. Смеркалось. Данило подкрался к ещё недостроенной халупе и постучал по доске, прислоненной к домику с наружной стороны.

– Кыш! – донеслось изнутри.

– Это не порося, мама. Это я – Данило. –

– Ба! Знала я что придёшь, ждала и боялась как бы тебе не присоединиться к отцу. А его нигде нет и ничего о нём не слышно: ни здесь, ни в Прлевице. Нигде! Как сквозь землю провалился. И тебе здесь жизни нет. В селе четники. Светозар Пантич поклялся, что схватит тебя, а если поймает, то повесит у Орловой скалы, – сказала Дабрица, прижалась к Данило, обняла его и заплакала.

– Нельзя тебе в село, никак нельзя, мой Данило! – добавила рыдая.

Держа м ать в объятиях, казалась она ему худой и хилой. Как это слабенькое существо выдержит всю зиму без надёжного крова над головой? И что будет с сестрой Любицей, если мать умрёт? Не надо было ему соглашаться на уход на задание или, если уж должен уйти, не надо говорить матери об этом. Легче ей будет, если будет думать, что он где-то вблизи, но не может придти из-за четников. Потом он вспомнил про Тану, про то, что пришёл просить мать как-нибудь ей помочь. И почему он должен недоговаривать, врать и уходить на задание тайком? В Баневице никогда в сражения за отечество тайком не уходили.

–Мама! – начал он решившись сказать ей правду.

Она отпустила его по тону почувствовав, что он решил ей сказать что-то очень важное. Слёзы у неё иссякли. В страхе, что он передумает, через силу улыбнулась и прошептала:

– Ну говори, не бойся, я вот соскучилась по тебе и прослезилась. А что касается нашей жизни, то не так нам и плохо. Как весь народ, так и мы. Скот мы сохранили, зерна нам хватит, есть и молоко и мясо, Три полных мешка картошки накопали и запасли на зиму. Вот ещё халупу эту нам до снега надо полностью облепить и перекрыть. И будет всё нормально. Миладин обещал нам помочь. Давай говори, зачем пришёл. Даже если что плохое, лучше знать, чем буду гадать. Мать я твоя и если придётся догадываться, то буду предполагать всё самое плохое. –

–Да ничего особенного, мама, завтра ухожу на задание. –

– Далеко? –

– В Санджак. –

– Один или с друзьями? –

– Из нашей местности идём вчетвером. –

– И чего это к санджакским мусульманам идёте? –

– Там мы соединимся с частями, отступившим из Сербии и организуем наше войско.-

У Добрицы уже не стало причин обманывать себя. Теперь, когда она всё узнала, обуяла её тревожная мысль, что это и есть то главное и худшее, которое она уже давно ожидала. Если она его отпустит, то возврата не будет. Придурковатые баневичане с войны редко возвращаются. Нужно бы удержать его, запретить ему, но как? Слёзы тут не помогут, просьбы – тоже. Но слёзы вновь потекли сами собой и неудержимые слова тоже вырвались сами:

– Не надо в Санджак! Ты единственный сын в семье. Если погибнешь, род наш угаснет. Отец твой арестован. Известно, что его расстреляют из-за того сбора, который он организовал на Рашевом гумне, из-за штаба в Дубокальском ущелии, из-за того, что везде и всегда стремился в передовики. Будь у него и сто голов – все с него слетят. А ты, если меня послушаешь, никуда из наших мест не уходи, – плакала она и опять обняла его судорожно и безумно, будто отнимает у кого-то, кто хочет его у неё отобрать. Затем постепенно начала сознавать, что ничего уже не изменить – всё равно уёдет. Да если и не уйдет и здесь погибнуть может. Итальянцы и четники его разыскивают. Долгая и суровая зима наступает, скоро занесёт горы, где им скрываться? Куда бы не пошел, всюду за собой следы оставит.

Снова смахнула с лица слёзы и продолжила голосом, хотя и надломленным, но всё-же достаточно твердым:

– Как долго вы будете там, в Санджаке? –

– Этого никто точно не знает. Теперь пожар восстания из Сербии и Черногории туда переметнулся, потом может быть переберётся в Боснию или Хорватию и не погаснет до победоносного окончания войны, – ответил Данило. И подождав немного пока мать успокоится, рассказал ей что-то невразумительное относительно Таны. Сказал, что Тана осталась одна в землянке и будет ей там очень трудно, а поэтому необходимо чтобы он, Добрица, пришла к Миладину и рассказала ему об этом. Хорошо бы переправить Тану в Албанию к побратиму Миладина пока снег не завеял перевалы в Проклетиях. Добрица всё это восприняла как признак собственного несчастия.

– А она, часом не беременна, коли ты так беспокоишься о дивчине, которая тебе никем не является? –

– Это я не знаю, но если беременна, то дитя моё. Хочу чтобы об этом знали и ты, мама, и весь народ. И если в моё отсутствие с ней что-нибудь случиться, то в этом я виноват и свою вину я с собой в гроб унесу. –

– И ты только из-за этого пришёл? – спросила Добрица сердито.

Обидно ей стало, что он о сестре ни слова, и об отце, да и о ней – тоже, а только весь разговор о Танэ. Правда, видимо, то, о чём четники пели, будто все в отряде к Танэ под юбку залезали, подумала она и ехидно улыбнулась.

– Да сохранит тебя бог от соблазна, – сказала.

– Если она останется зимовать на Стражарнице, – продолжал Данило будто ничего не замечая в поведении матери, – найди и ты способ немного пищи ей отнести. –

– Ладно, не беспокойся. И за неё не переживай. Ничего с ней не случится, – ответила Добрица.

Потом они замолчали вслушиваясь в вой осеннего ветра. Вороша солому и папоротник в недостроенной крыше, слышна была его зловещая мелодия – предвестник скорой суровой зимы. Данило поднял взгляд на большую дыру над очагом, сквозь которую виднелись звёзды.

– Перво-наперво, мама, здесь перекройте! –

– Сделаем, сделаем. Прутья мы уже заготовили и солому – тоже. Миладин обещал завтра придти помочь. –

XVII

В эту же ночь, перед зарей, Тана очнулась после короткого сна и по огню, который ещё горел в очаге, поняла, что спала всего несколько часов. Всё равно встала, открыла входную дверь и вышла из землянки в лес. Пасмурная осенняя ночь, наподобие мутной реке, заполнила долину мраком . Не видны во мраке огни из-под подножья горя, а вблизи – никаких видимых признаков жизни. Только лишь какой-нибудь ствол подгнившего дерева, под напором осеннего ветра, жалобно заскрипит, да сова захукает непонятно с какой стороны. Моросит мелкий, холодный дождик готовый вот-вот превратиться в снежинки. Земля раскисла, а вода заполнила все углубления образовав сплошные лужи. Влага постепенно овладевает последними остатками суши под кронами столетних сосен, просачивается в пещеры и землянки, пропитывает одежду, обувь и постельные принадлежности, образовывает вокруг очага свои мокрые обручи. При мысли, что ей придётся до весны томиться в одиночестве в яме-землянке, тану охватила дрожь.

Опять послышался крик совы где-то вблизи, пониже землянки. Ветер усилился и лес пуще зашумел.

«Надо, тануша, надо!» показалось ей, что слышит голос матери, которая как бы ещё вчера днём пришла и теперь, прозябшая и мокрая, бродит между деревьями. Тут она, вблизи, а подойти не хочет. Только мелькает из мрака как привидение, скажет несколько слов и снова исчезает.

«Потерпи, весна не так уж и далеко. Зима быстро пролетит. Ни нам в Баневице не легко: дома сгорели и весь народ живет в наспех сооружённых халупах или землянках, таких, как эта у тебя. Можно это выдержать, Тана. Ведь жили же так г8айдуки. А ненормальная Ела десять лет в пещере жила. Все зимы в одиночестве зимовала, во влаге, зачастую без огня и горячей пищи – и ничего! Да вдобавок и незаконнорожденного родила и вырастила. А кто ей ребёнка заделал и по ныне неизвестно. Какой-то мужик приходил, говорила она».

– Не надо об этом, мама. Покойной Еле легче было. Она могла в село спускаться и спокойно передвигаться. А я – одна-одинешенька, – вслух сказала тана.

А лес по-прежнему шумит и сова хукает.

«И одной прожить можно. Надо! Ведь прокаженный Вучич восемь лет выдержал, а ведь к нему на пушечный выстрел никто не решался подходить», вроде как отвечает Мария.

– Жить как ненормальная Ела или прокажённый Вучич? Не нужна такая жизнб! А Вучич что выгадал? Что дали ему эти восемь лет? –

«Цыц, ты! Чтобы я этого больше не слышала! Как это: что ему дали? То, что и любому живому существу. Каждый человек должен отмучиться столько, сколько господь ему предопределил: кто восемь лет, а кто – восемьдесят. И Вучичу хотелось видеть как сверкают молнии, слышать раскаты грома перед дождём, перезимовать и дождаться весны, тепла, почуять запахи травы и лесных цветов, увидеть их разноцветье и как барсуке выползти из своей норы и пойти по лугам, накушаться земляники и других лесных ягод, улечься и пригреться на солнышке, пока сон его не одолеет. И если по совести, то эта его жизнь была не намного хуже нашей сегодняшней. Действительно: зима ему труднее давалась, но весна ему казалось краше и радостней нашей. Бог нас такими сотворил, что у каждого свои мучения и радости. Истинного счастья не бывает без страданий. И ненормальная Ела для себя была не более несчастной, чем иные горожанки, которые весь свой век больными на перинах пролежали. Смерть принять легче, если жизнь была горькой. Умерла Ела с улыбкой, будто в лучший мир отходит».

Мелкий дождь моросил и налетал в порывах ветра. Ледяные, острые капли хлестали по лицу словно мелкий град. Холод проникал сквозь увлажненную одежду и охватившая Тану дрожь прервала видения и голос матери прекратился. Постояла она еще несколько мгновений, вернулась в землянку и залезла на постель под одеяло. И тут ей снова навязывались мысли о ненормальной Еле. Кто же это к ней в пещеру приходил? Деда наверное. Когда она умерла, пустил он слезу как плачут по умершей жене в образцовых семьях. Мария тогда рассердилась и в сердцах сказала ему, что не подобает так печалиться и лить слёзы из-за какой-то слабоумной. Не хватало только, чтобы из-за неё он себя по груди кулаками бил и громко причитал.

– Ну, сноха, кончай! – рассердился тогда Деда. – Стыдно причитать по погани, мошенникам и трусам, которых презираем и ненавидим, а перед миром перечисляем их, вроде бы, заслуги, будто они воевали за отечество и при жизни были честными и добрыми. А несчастная Ела никому никогда зла не причиняла. В пещеру она от людской погани подалась. –

И с этими мыслями Тана заснула. А затем, во сне, сама превратилась в сумасшедшую Елу. Снилось ей будто спит она на соломе голой, а ноги вспухли, покраснели и потрескались от холода. Подкрался к ней косматый мужик и улёгся рядом. Молчит, не целует ее, а лишь пыхтит сквозь нос и пахнет табаком и серой от шерсти. И сразу стремиться залезть на неё.

Так это же Деда, вроде узнала она его и изумилась. И тотчас же проснулась. Дышала учащённо, а сердце стучало словно бежала она в гору. Так к прежнему страху от одиночества, прибавился и этот, новый, от превратного сна.

XVIII

Как было заранее договорено, на следующий день после встречи с матерью, Данило Лкич совместно с тремя баневичкимми воинами: Миодраг Стефановичем, Новицей Радуловичем и Радивоем Огненовичем, ещё до зари направились в сторону Кобилицы, плоскогория под Яворком. Шли они, а Данило всё преследовали вчерашние мрачные мысли о семейном несчастии, об отце и Танэ. Что будет с ними и увидит ли он их ещё когда-нибудь живыми, если удастся ему вернуться с этого задания? Всё время унего перед глазами та большая прореха в недостроенной крыше, а в ушах вой вчерашнего ветра и слова материнской просьбы: «Не уходи в Санджак, так далеко! Если с тобой, не дай бог, что случится, угаснет наша семейная свеча».

Сокровенные и очень сильные желания вернуться назад на Враняк, попросить прощения у Таны, перезимовать вместе с ей в землянке и оттуда раз в неделю, спускаться в село для встречи с родными, портят ему то праздничное настроение, которое свойственно всем баневичким парням, направляющимся в военный поход. Но всё же и он верит, что эта дорога в чужие края может принести ему настоящее счастье, призрачно маячащее где-то вдали, но в Баневице никогда не возникающее само по себе. Счастье искать надо, как ищут хорошую и красивую невесту. Можно его и не найти и в этих поисках пролетят лучшие годы – это тоже в Баневице известно. А если всё же какое-то счастье находят, то может оказаться оно намного хуже и совсем не такое, каким первоначально представлялось.

Однако праздничное настроение в нём пересилило уныние и прогнало сомнения лишь там, на Коболице, когда на лесной полянке между одиноко растущими елями оказались и другие добровольцы. Вражеское наступление их разъединило, загнало в пещеры и землянки и теперь все рады были, что снова оказались вместе, так же как в мирное время всегда радовались сборам на весенних праздниках, когда после долгой, студеной зимы одевались в новые, праздничные одежды и по лугам, разукрашенным полевыми цветами, собирались на этой же поляне, заводили коло, пели и в разговорах освобождались от мрачных мыслей, одолевавших их в одиночестве. И теперь, как на тех весенних сборах, обнимаются и целуются, спрашивают друг у друга что у них нового.

– Новостей – вагон! Немцам на Восточном фронте задали трепака! – разговорился Воин Чёрович.

Постоянно приподнимается на пальцах и повышает голос, чтобы собрать вокруг себя как можно больше слушателей. Пригодится ему их внимание если не сейчас, сразу, то уж позже – точно. Надо чтобы все отдавали дань его популярности и ценили умение охватывать массы.

– А поконкретнее можешь? – раздался голос Радивоя Огненовича.

– Можно и конкретно. Немцы считали, что они наступают, а в действительности Красная Армия их нарочно завлекла в огромную дыру, из которой им не выбраться. Смысл этого вовлечения в стратегическом окружении, которое закончится для фашистов тотальной катастрофой. Приближается зима, дороги раскисли, немецкие моторизованные колонны застряли. Великие события назревают. –

Добровольцы из Баневицы хорошо знают Воина Черовича. Хочется им пойти и послушать что другие говорят, но уйти сразу не решаются. Рассердится он если они на полуслове покинут его, а потом им мстить будет. Переждали они пока в его высказываниях наступила пауза и отошли тогда к другой группе собравшихся.

– Для меня самое большое счастье быть в одной войсковой части со своими друзьями и с ними завоёвывать победу за победой, – разговорился пузатый Гойко Коёвич по прозвищу Князь.-

– Это, Князь, действительно является большим счастьем, – вклинился в разговор Миодраг Стефанович. – Но на кого мы оставили сожжённые сёла и несчастный народ? Светозар Пантич и подобные предатели используют наше отсутствие и организуют отряды четников, вовлекут народ в братоубийственную войну. –

Чуть позже, когда ему показалось, что он немного переборщил, решил всё обратить в шутку:

– Поэтому я считаю, что часть наших товарищей, в храбрости которых никто не сомневается и которые более умелые в языковом сражении, чем в военном, как например товарищ Князь, должны остаться здесь для работы с массами. –

– Прошу без сравнений. Кто лучший в обращении с винтовкой, а кто острее на язык – это мы ещё посмотрим. Видать, Миодраг, мечтаешь ты отомстить сержанту Пантичу за ту песню: «Повстанческий отряд говорят…» Ха, ха, как гром небесный прогремела эта песня! –

– Ха, ха и среди четников есть юморные, – вступил в разговор Велько Тодорович прозванный Энциклопедия. – Миодраг беспокоится о народе – на кого его оставим? Народ – народу, дорогой Миодраг. Мы не пастухи, а народ не стадо. Пусть сам и обходится. –

– Я плохо о народе не думаю и не надо мне приписывать того, чего я не говорил, – Миодраг повысил голос готовый к соре, которая всем бы испортила настроение.

– Да брось, Миодраг, не заводись. Знаешь ты Энциклопедию, любит он сооружать искусственные мишени, а затем палить по ним пока не отстреляется, – поспешил Радивое Огненович затушевать бессмысленный спор.

– Так вот, – продолжал Энциклопедия, – народ не стадо, а мы не пастухи. Героическая Баневица существовала задолго до появления сержанта Пантича и всех нас, тут собравшихся, и никогда себя не позорила. Не опозорится она и ныне. Скоро все поймут, что существует лишь один единственный выход из создавшегося положения: с нами и с Советским Союзом, со всеми свободолюбивыми народами мира, выступить в общей борьбе до окончательной победы. Эти мои слова, конечно, не означают, что я отрицаю роль пропаганды. Безусловно, пропаганда нужна, но нужна конкретная и наглядная. Разве наши нападения на вражеские гарнизоны, а так же формирование армии – не являются лучшей пропагандой. Ваше участие, дорогие баневичане, в этих сражениях будут иметь в тысячу раз большее значение, чем листовки, которые бы вы строчили сидя в землянке, а затем расклеивали по заборам.

Как только мы удалимся от своих сёл, в глазах окружающих мы перестанем быть виновниками настигшего их зла и превратимся в героев-мучеников, а вся ответственность за многие несчастия ляжет на наших врагов, четников и оккупантов. В наших краях распространено мнение, что любое добро всегда бытует далеко от места проживания наших односельчан, – закончил Энциклопедия.

По сути дела не высказывался он, а речь произносил, как и Воин Чёрович.

Кобилица – это плоскогорье под Яворком; горы опоясали его с севера и защищают от холодных ветров, поэтому и зимой, когда пригревает солнце, здесь тепло, словно в сенях. Группы вооружённых людей, которые, как и в довоенное время, собирались у выступающих, рассредоточились, как только ораторов вызвали на совещание. Разговоры, конечно, продолжались, но как-то по-другому, шепотом, словно в церкви во время богослужения.

– Известно ли куда мы пойдем? –

– Известно, а как же! К Плевням. Там мы, захватив город, соединимся с партизанскими отрядами, отступившими из Сербии и сформируем армию. Лично товарищ Тито будет руководить войском. –

– Да ну? А кто это? –

– _Товарищ Тито, спрашиваешь? Как тебе не стыдно такой вопрос задавать? Кто тебя к восстанию призвал? Кто поднял народ на борьбу с оккупантами? Это всё товарищ Тито, ум, честь и совесть нашего народно-освободительного движения. –

Все только об этом и говорят. Тито, Тито – это имя у всех на устах, но произносят его словно таинство. Партизаны говорят шепотом, оглядываясь, предупреждают друг друга, что это большой секрет, который не следует раскрывать. Оккупанты не должны знать кто Тито. Пока он жив, наше движение будет крепнуть, если потеряем его – пропадём.

Совещание у большой ели продолжалось часа два. Когда оно закончилось в среде партизан послышались голоса:

– Идут! –

Все уставились в одно направление затаив дыхание. Воин Чёрович идёт впереди – значит его выбрали командиром. Угадывается это и по уверенному шагу и по высоко поднятой голове. Взобрался он на случайно попавшееся ему на пути небольшое возвышение, вскинул вперед правую руку и скомандовал строгим приказным голосом:

– В строй, добровольцы! С этого момента вы солдаты! –

XIX

По окраинам лугов на Враняке и Стражарнице тени от деревьев поблекли, стали редкими и рисунки их ложатся на землю наподобие решёткам на окнах тюрьмы. Тени начинают двигаться и колебаться лишь изредка, когда ветер закачает оголённые ветки деревьев, добавляя к чувству удручающего одиночества и страх от нестабильности окружающей среды – горных полянок, окаймлённых тёмными решётками теней. Не слышно ни одного живого голоска, подтверждающего наличие жизни. Настоящая зима ещё не наступила, поэтому разложение и гниение опавших листьев продолжается. Так же продолжается и медленное разрешение гор: то оторвётся и покатится по склону какой-нибудь камень; то начинается сползание земли, подрытой набухшими ручьями и размякшей от осенних дождей; то ветер опрокинет прогнившее дерево и только эти звуки прокатываются по лесным долинам, взаимно перекрещиваются создавая характерный осенний шум гор. Чтобы не слышать эту жалобную мелодию поздней осени, всё живое, от муравья до медведя, попряталось в свои норы и берлоги.

Но есть дни, когда и эти муторные звуки умолкают, останавливаются процессы разрушения, которые всё же являются доказательством изменения природы, а туманы окутывают серой пеленой омытые осенними дождями лесные мумии и разъедают их беззвучно.

В один из таких туманных дней, когда любой пень представляется привидением, а столбы в лесу – отрядом врагов, когда человеку особенно жутко оот одиночества и ему кажется что его везде, на каждом шагу, подстерегают несчастия, когда каждый куст превращается в оскалившее зубы чудовище – вышла Тана из землянки с намерением принести воды и собрать немного дров. И донёсся тогда до нёё сверху зов – еле слышный голос, словно брошенный куда-то в бездну:

– О, Тана! Где ты, где? –

Исчезая в туманной бездне, голосок ослабевал и Тана, боясь потерять его, поспешила навстречу.

– Вот я, вот! –

Усилившийся голосок донёсся снова и Тана, идя ему навстречу, вспомнила давно произошедший случай, когда ей было всего лет семь. Рассердилась она тогда было на мать и убежала из дома. Две ночи она ночевала в стоге сена. Была голодной и замёрзшей – хотелось ей вернуться домой и накушаться горячей картошки с сыром и маслом, а затем улечься в тёплую постель рядом с мамой. Знала она, что её ищут и что обрадуются если вернется, и всё же домой не шла. Было в ней что-то, что заставляло, хотя бы таким способом, мстить за нанесённое ей оскорбление. На третью ночь услышала она как её звали: «О, Тана! Где ты, где?» Чуть позже увидела она рыскающую в темноте мать, обрадовалась её голосу и хотелось ей, чтобы Мария её нашла. А когда это произошло, выскочила из стога и упрямо побежала по склону вниз к ручью.

И теперь её обуяло подобное чувство: радость смешалось с желанием мщения. Однако всё же поднималась она в гору всё быстрее и быстрее, с руками протянутыми вперёд как слепой, пробирающийся сквозь лес. Боялась потерять этот голосок, который, она его сразу узнала, принадлежал Любице, сестре Данилы. В Баневице говорили, что они между собой похожи словно являются сёстрами. К тому же Тану одолевало любопытство: кто её послал? Данило или Добрица? Хотелось ей найти её как можно скорее, обнять, почувствовать в этом объятии теплоту живого существа, отвести её в землянку и там вместе переночевать хоть одну ночь. Так ей надоело одиночество, что ей казалось задуманное истинным счастьем. Туман так сгустился, что Тана уже не знала в каком направлении идёт. Потеряют они друг друга, если этот голосок, являющийся путеуказателем, исчезнет. Но голос становится всё громче. И вот он совсем рядом защебетал:

– О, Тана! О, сестренка милая! Вот я, вот! -

Повыше себя, словно выплывающими из тумана, увидела она лошадь с девочкой в седле. Затем девочка соскочила с коня и кинулась ей навстречу.

– Милая моя сестричка, знала я, что найду тебя и ничуть мне не было страшно. Туман как туман, чего его бояться. Только вид делает, что у него зубы и хвост, высовывает язык, выкатывает глаза и собирается меня проглотить, ноя как пну его ногой и он развевается, – рассказывает девочка. А худенькое её тельце так и дрожит от страха, холода и волнения.

– Ничего страшного, сестрёнка, честное слово; туман на меня, а я на него: или пну его ногой, или хлестну прутом. И лошадка моя ноздрями фыркала, – повторяла Любица несколько раз оглядываясь словно ищет глазами привидения, которые её по пути пугали.

Тана взяла коня за уздечку, и они пошли вниз по склону. У землянки Любица сама сняла с лошади сумки, и внесли они их в помещение. В одной была мука, а в другой сыр, чернослив, баранина, два кочана капусты, пригоршень соли, шерстяные носки и рукавицы, а так же два куска говяжьей кожи, пригодных для изготовления лаптей.

– Муку для тебя Деда передал, а всё остальное мы с мамой собрали, – сказала Любинка и заплакала.

Принесла Любица кроме подарков ещё и глаза переполненные жалостью, которая была не только лично её, Тана это сразу почувствовала. В последнее время в селе всё чаще о ней говорили. Плакали и Мария, и Добрица, и Деда, и все кто приходил в дом Милеты. Плакал и Данило в ту последнюю ночь, когда приходил прощаться. Часть этих слёз Любица с собой принесла. Тану сперва растрогало, а затем обидело это всеобщее баневичкое чувство жалости. Жалеют её как жалели усопшую Елу, как жалеют каждое несчастное существо, не задумываясь над тем, что сами в значительной степени способствовали возникновению этого несчастия. Захотелось Танэ всё принесённое вернуть обратно, на зло всем и этим их наказать, отомстить им, как мстила она в своё время Марии тем, что убежала из дома и ночевала в сене. Вновь ей вспомнилась ненормальная Ела и то её упорство с которым она отказывалась от принятия милостыни, а затем в течение месяца никуда из пещеры не выходила. Вспомнив, улыбнулась озлобленно, но лишь сказала:

– Давай, Любица, снимай свою накидку, просушить её следует. А затем надо поесть и потом заночуешь у меня. В село завтра вернёшься. –

– Не могу, дорогая сестренка! Мама мне наказала сразу вернуться и будет беспокоиться, если не приду. –

Тану это смутило и она расстроилась из-за столь быстрой разлуки.

– Поздно уже, не могу я тебя отпустить одну на такое большое расстояние в надвигающуюся ночь. –

– Не бойся ты за меня, теперь лишь полдень и у меня до ночи ещё много времени. –

– Да вот туман такой всё обхватил и прочно застыл, никуда не двигается. –

– Туман, сестренка, только здесь установился, а от Заноги вниз нет ни одного клочка. –

– Ну раз уж не хочешь заночевать, то хоть поешь немного. –

– И это не буду. Я не голодна. А если по пути проголодаюсь, то есть у меня в сумке хлеб, – сказала, снова расплакалась и обняла Тану.

– Милая моя сестрёнка, я ни не хочу, я не могу, мама мне запретила. Я снова приеду, если меня отпустят. А если разрешат, то и перезимую здесь, с тобой. Да даже если меня не отпустят – всё равно приеду. А теперь не могу остаться, из-за мамы должна вернуться. Ей тоже нелегко, не думай: папу арестовали, а Данило ушёл с партизанами в Боснию, – говорила она плача.

Тана вывела её из землянки, усадила на коня и спросила:

– А больше нечего тебе мне сказать? –

– Есть, Тана. Мария, твоя мама, больна. С постели не встает. Говорят – забеременела она. Моя мама поручила мне сказать тебе, что следовало бы, если только можешь, навестить её. Мария тоже просила, чтобы ты домой зашла. –

– А Здравко, известно ли что-нибудь о нём? –

– Известно, жив он, находится в тюрьме в Прлевице. Итальянцы хотят его на тебя обменять, – произнесла Любица и быстро закрыла рот рукой поняв, что проговорилась. – Моя мама сказала мне, чтобы я тебе этого не говорила. –

Переход партизан до Плевле продолжался много дней. Зима, которая уже выставила свои снежные авангарды, утвердилась в верховьях гор, оставляя подножьям осенние туманы. Там дожди почти не прекращались. Сбросив свой груз воды, тучи не исчезали, а делались лишь реже, спускались в виде туманов в долины к руслам ручейков и рек и там дожидались подкреплений, которые им южные ветра регулярно доставляли поверх Проклетий. Затем облака поднимались, открывали свои «краны» и мелкий дождь, иногда смешанный со снежинками, таящим на лету, снова начинал моросить несколько дней подряд.

В течение всего перехода, на каждой дневной стоянке, а шли они преимущественно ночью мимо летних горных загонов и поселений, Данило всё время думал о Танэ. И когда разжигал костёр, и пока с товарищами готовил еду, делил хлеб, и когда ввязывался в бесконечные дискуссии с Князем и Энциклопедией, Тана всё время была «рядом» в виде угрызения совести, упрёка, раскаивания или доказательства собственного морального ничтожества. Почему то он был уверен, что с ней вскоре случится непоправимое несчастие, поймают её четники Светозара, ночью будут насиловать, а днём водить по сёлам и показывать народу словно медведя. А ведь мог же, будь он настойчивым, увести её с собой и предоставить возможность погибнуть в боях за свободу. Она к такой смерти была готова. Мог бы, если бы сильно захотел, если бы не было этого своенравного Воина Чёровича, если бы осмелился сказать то, что было у него в мыслях. А так своим молчанием он проголосовал за её несчастие. Затем он ей, как последний подлец, написал ту записку и не трудно предположить, что она о нем подумала, когда её прочитала. И получилось будто он намеренно делал вид, что любит её, ухаживал за ней лишь для того, чтобы обмануть её, заделать ей ребенка, а потом оставить одну и так отомстить ей за обиду, которую она ему нанесла своей связью с Антуаном. Теперь всё случившееся унижало его в собственных глазах, Тана постоянно возникала в его памяти и он в мыслях старался убедить её, что по-прежнему её любит, даже, пожалуй, и сильнее, чем раньше, пытался исправить то, что исправлению уже не подавалось. Её жизнь уже не зависела ни от его любви, ни от тщетного раскаивания его перед самим собою. Судьба их развела, кинула в течения двух рек, которые их понесут в два противоположных направления. Понимает он, что теперь уже ничего не в состоянии предпринять и изменить и всё же не может освободиться от постоянного бессмысленного и напрасного копания в собственной совести, которое лишь отнимает у него силы и время.

Отряд их ему кажется рекой, которая течёт в определённом направлении помимо его воли. Он только капля в этой реке, не может ни остановить её, ни изменить направление её течения. Поэтому и желание вернуться в Баневицу, подняться на Враняк и тайком в сумерках придти к Танэ в землянку, попросить у неё прощения и целовать её до зори – является сумасшедшим и неосуществимым. Это желание постоянно напоминало ему о потерянном счастье и о его собственном ничтожестве. Единственным утешением для него была предстоящая битва. Может быть в этой баталии, когда смерть окажется рядом, он наконец освободиться от сумрачных мыслей.

Наступило и это время. Преодолели они наконец размятые от осенних дождей тропинки и дороги. Где то около полуночи, отряд вышел на каменистое возвышение усыпанное первым снегом, нависшее над городом. А город, мигая своими многочисленными фонарями, предвещал несчастие. Несколько партизанских отрядов, сосредоточенных на каменистых отрогах вокруг города, отсчитывали последние часы перед боем.

Ровно в два часа после полуночи, поднимутся в атаку отряды из засады чтобы отомстить оккупантам за многочисленные их злодеяния, за убитых друзей и родных, за сожжённые дома и опустошенные сёла, чтобы показать всем, своим и чужим, что пламя июльского восстания не погасло и никогда не угаснет. До атаки оставался час. Затем пол часа. Минуты длились как бесконечность, стрелки на часах словно застыли. И вдруг, когда до наступления осталось менее получаса, вражеские рефлекторы вскинули свои световые мечи. Артиллерия открыла огонь по окрестным отрогам. Сильные взрывы потрясли округу. Мысль о том, что врагу известен план предстоящего наступления и он заблаговременно перегруппировал свои силы, мысль, витающая в отряде ещё во время похода, теперь получила своё подтверждение.

– Пиши, пропало, – процедил сквозь зубы Миодраг.

В отряде наступила сумятица и спешка, стройные ряды смешались, посыпались разноречивые указания:

– Прячьтесь! –

– Ложись! –

– В укрытие! –

– Готовсь к атаке! –

– Четыре добровольца с гранатами – сюда! –

А в мыслях настоящий хаос: если итальянцы произвели перегруппировку сил – тто нападение бессмысленно. Предполагалось застать врага спящим и внезапно ворваться в казармы. А теперь казармы пустые. Артиллерия рассредоточена по позициям. Солдаты распределены по огневым точкам в домах. Из окон всех нас перестреляют.

Рефлекторы опустили свои лучи в предместья города, за ними и артиллерия перенесла туда огонь. Несколько снарядов разорвалось вблизи. Один вопль начал отсчёт погибшим.

– Четыре добровольца с гранатами сюда, – повторил команду приказной голос.

– Я! – выдвинулся вперед Данило. Миодраг, Новица и Радивое посмотрели на него удивлённо, словно спрашивая к чему это самовыдвижение. Покачали слегка головами, выждали несколько секунд, а затем и сами объявились:

– Вот мы, четверо баневичан! –

– Ну, держитесь лягушатники! Баневичкие добровольцы зададут вам перцу! – послышался голос Князя. Кто-то рассмеялся, но смех заглушили новые взрывы. Добровольцы оказались перед командиром и Воин Чёрович протянул руку в направлении небольшого возвышения, чернеющегося у подножья каменистой косы. Отблески артиллерийского огня осветили возвышение и стало ясно, что это бункер с бетонными стенами.

– Там у них пулемётное гнездо. Если его не ликвидировать до наступления, то пулеметным огнем она нас всех перебьют. Попытайтесь подкрасться к бункеру и кинуть гранаты внутрь через бойницы. Ты, Данило, знаешь как это сделать, будешь за старшего. Всё понятно? –

– Ясно, как день-деньской! – ответил Данило.

– Ну раз ясно, тогда вперед! – скомандовал Воин.

И ни слова о том, что будет дальше, после уничтожения бункера.

Пошли они.

Рефлекторы их сразу обнаружили. Данило приказал залечь и сразу же в своём решении раскаялся. Зачем залегать, если их уже обнаружили? Через несколько мгновений враг их засыпит пушечными снарядами. А если теперь поднимутся в атаку, из бункера их в упор расстреляют пулемётами. Надо предпринять что-то третьи, но в голове ни одной мысли кроме сознания, что эта битва уже проиграна. Нынешнее сражение далеко не сравнимо с тем, во время июльского восстания. Тогда он был уверен в победе и не думал о смерти. Теперь же в голове застряли только два слова: поражение и смерть.

Из города, с возвышения откуда два рефлектора «пялили» свои огненные глаза и «приковывали» добровольцев к каменистой почве, раздались выстрелы пушек. Снаряды ещё были в полёте, а Данило уже почувствовал неминуемое приближение смерти. Сильные взрывы обдали всё вокруг железом шрапнели и мелкими камнями. Ещй один вопль ознаменовал чью-то гибель. Раздались крики – Ура! – в которых были вплетены и страх и мысль, что дальнейшее промедление смерти подобно. Единственное спасение в атаке. Надо им сдвинуться с этого простреливаемого пространства и найти надёжное укрытие на окраинах города. И через несколько мгновений вся окрестность оказалась в кольце оружейного огня. Участились призывы к атаке, всё смешалось и превратилось в сплошной грохот – музыку войны с богатым урожаем человеческих жертв.

XXI

В эту же ночь в землянке на Стражарнице Тана пыталась отгадать важнейшую для себя загадку: хотят ли её родители, чтобы она сдалась в обмен на брата и связано ли с этим поручение во чтобы то не стало спуститься ей в Баневицу? Она считала, что от отгадки этой новой в её жизни загадки зависит вся её дальнейшая жизнь. Если обмен желание и матери, тогда нечего ей дальше в горах мучиться. Ответа она не знала и желание спуститься в село и поискать его в глазах матери крепло с усиливающейся скоростью. Охватившее её мысли не давали ей спать, поэтому она встала задолго до зари, оделась и пошла охваченная страхом и сознанием, что идет на встречу с неизвестной и, возможно, страшной истиной. К дому подошла на заре. Удивила её скорость с которой время стирает следы прежней жизни. Кто не знал Баневицы раньше подумал бы, что на этой каменистой местности никогда и не было сносного существования. Но она знает, что ещё совсем недавно, в это время года, на заре, вокруг красивых каменных, часто двухэтажных домов, блеяли стада, тут и там раздавались песни девичьи и перекликания парней через реку. Теперь этого нет. Стада стали значительно меньше и, выпачканные гарью и грязью, жмутся вокруг следов пожарищ. Молодёжи нет: часть её или погибла, или ушла на поля сражений, или упрятана в тюрьмы. А пожилые дремлют в наспех сооруженных халупах. Осенние дожди промыли пожарища и отнесли сквозь Дубокальское ущелье всё мягкое и подвижное, поэтому создавалось впечатление, что село заселено остатками какого-то кочующего племени, которое не умеет строить дома и обрабатывать землю. Подкралась к ней мысль о возможном прекращении рода Поповичей и о том, что у этих оголённых стен их дома в будущем будут играть в войну чужие дети. Затем появится какоё-нибудь дальний родственник и присвоит их имущество. Или на месте где когда-то был их дом-башня, местные жители устроят кладбище. Деда рассказывал, что в былые времена кладбище именно тут и было. Когда они копали фундамент, то находили кости скелетов и памятники с надписями, которые не сумели прочитать. Кладбище, дом и возможно снова кладбище. Когда-нибудь чья-нибудь земля оскудевает и становится непригодной для земледелия, народ там организовывает кладбище. Потом появляются новые поколения, кладбище распахивают и снова обрабатывают. И так вечный кругооборот.

Вспомнилось ей ещё некоторые воспоминания из детства: как пахла старая башня вяленым овечьим мясом, новая комната – айвой, а комната Деда – табаком.

Вспомнилось и коллективные сборы, когда на уборку кукурузы и шелушение початков собиралось всё село поочерёдно то у одного, то у другого хозяина. Парни и девушки парами забирались между высоких стеблей кукурузы, и нежный шепот смешивался с шуршанием стеблей и шумом вблизи протекающей реки.

Всё находящееся теперь вокруг неё: полуобгоревший ствол яблони, дерево сливы, погрязшее в грязи, гарь на бурьяне, большой пень на котором они рубили мясо и дрова, два вкопанных в землю столба, на которых когда-то была натянута веревка, всё, что каким-то чудом уцелело от пожара, будило в ней всё новые и новые воспоминания. Там, где была входная дверь в дом дверь с большой латунной ручкой, которую Миладин до войны купил и привёз из Джаковицы и на которую, когда он её установил на дверь, приходили посмотреть и потрогать её все жители села – теперь зияла пустота, а стена в этом месте разошлась до самого верха. Взгляд её скользнул сквозь образовавшееся отверстие. Внутренность дома покрыта слоем пепла, смешанного с навозом. По углам расположились овцы. В середине дома к столбу привязана лошадь, а с левой стороны за загородкой находится крупный рогатый скот. Стены потрескались, такое впечатление, что вот-вот развалятся и завалят всё находящееся внутри. Увидев это, Тана поспешила к халупе с целью убедить Деда и Миладина о целесообразности содержания скота в другом месте. Но, войдя в помещение, тут же забыла о своём намерении. Её поразило внутренне состояние нового жилья семьи. Деда и Миладина не было дома, а Мария, закутанная в старое, изодранное тряпье, лежала в постели, постеленной прямо на земляном полу, покрытом толстым слоем грязи.

– Что с тобой, мама? –

Мария слегка приподнялась и посмотрела на Тану взглядом больного который едва отличает действительность от галлюцинаций.

– Хорошо сделала, что пришла. Есть у меня для тебя поручение. Мы, Тана, пропали, ты и сама можешь это увидеть. –

– Как пропали, что ты говоришь, мама? –

– А вот так! –

– Где папа и Деда? С ними что-нибудь случилось? –

– С ними – ничего. Они в город подались где-нибудь деньги раздобыть. Несколько дней тому назад приходил из города один торговец и сказал: «Если хотите Здравко от неминуемой смерти спасти, то отдавайте деньги или дочку, другого выхода нет!» Деда ему сливы обещал, две тысячи килограмм. Уже договорились было, но вчера поступила от него записка. Сверх слив потребовал он ещё две тысячи лир наличными и немедленно. Известное дело, что вряд ли от всего этого толк будет, но положение наше безвыходное. –

Лицо у Марии испитое, пожелтевшее, глаза измождённые, окаймленные обвисшей морщинистой кожей.

Приподнявшись, облокотилась на одну руку и продолжила:

– Не могу, больше, Тана! Тяжело это, если ежедневно, весь день-деньской с утра до вечера, ожидаешь, что его расстреляют или повесят. Раньше я надеялась, что не убьют его, а теперь, после того как тебя потребовали в замену, надеяться уже не на что. Как услышу где-нибудь выстрел, на сердце холодеет словно в меня стреляли и после этого часами не могу придти в себя. С горя я уши ватой заткнула, но не помогает это. К тому же, – Мария на миг замолчала, а затем продолжила, – забеременела я на своё большое несчастие. Если дитя родится, то чувствую, снова женского пола будет, а тогда мне от Деда и Миладина житья не станет. –

– Ты что-то хотела мне передать, мама, – прервала её Тана слегка рассердившись из-за того, что мать не спрашивает её как ей живётся в землянке на Стражарнице.

– Да, да, хотела, но вот забыла что. Раньше я только об этом думала, наказала тебе, чтобы ты пришла, а вот сейчас забыла напрочь. Но я позже вспомню. А теперь подойди поближе, садись рядом со мной, чтобы я могла тебя обнять и давай поговорим. Как тебе там в пещере? Не пристают ли к тебе парни? Здесь тебя итальянцы разыскивают. Ходят слухи, что, если сдашься, то и пальцем тебя не тронут. Стало, вроде, известно, что не ты Антуна убила. Кум Лако, говорят, арестован, – сказала Мария, опустила глаза и вытащила из-под подушки провозглашение. – Если ты сдашься, то Здравко, говорят, выпустят. Но я не за то, чтобы ты сдалась, не думай! –

– А папа? –

– А что он? Убит он горем, поэтому и сам не знает как быть! –

– Ты не крути, мама. Он за то, чтобы я сдалась? –

– Нет, нет! Ни он, ни я, ни Деда! Боже упаси! Не дошли мы до того, чтобы дочерью своей торговать. Говорит, что против, а что у него на душе – не знаю. И вообще, в наших краях так повелось, что предпочтение всегда отдаётся детям мужского пола. Я же чувствую, что у меня дитя, если живое родится, будет девочкой. Но мы не за то, чтобы ты сдалась. Если бы только было возможно Здравко на нас обменять, мы бы ни на миг не задумывались: ни я, ни Деда и тем более Миладин. Но итальянцев это не устраивает. К чему им старая рухлядь? Молодую за молодого требуют. –

– Ты это хотела мне передать? –

– Нет, нет, боже упаси! То что хотела – вот забыла! А ведь весь вчерашний день об этом думала и знаю, что для нашей семьи это очень важно. –

– Ты, мать, действительно думаешь, что Здравко выпустят на свободу, если я сдамся? –

– Пожалуй – да! А почему бы и нет? Ведь никакой он не преступник. Им больше ты нужна. Оглашение, вот, опубликовали. Но я против… И Миладин тоже, хотя так уж повелось, что предпочтение отдают парням… – повторила Мария.

Тана уже не слушала мать. В сознании зародилась мысль, что вот она – её судьба, та внутренняя непреодолимая сила, которая неумолимо тянула её спуститься в село. Только если сдастся итальянцам и заменит брата, сможет всем заткнуть их поганые уста. И прекратятся в её адрес ругань и клевета. Тана взяла из рук Марии оглашение, засунула за пазуху и пошла.

– Не надо, Тана, чадо ты моё! Под сердцем я тебя носила как и Здравко. И ты мне даже милее! Несправедливыми мы всегда были к тебе. Всевышний нас за это накажет, как уже и наказал. Не надо! – кричала Мария, пожалуй, не потому, что действительно хотела её остановить, а чтобы было у неё хоть какое-то оправдание перед богом и судом собственной совести.

Изгибаясь по лугам, тропинка довела Тану до Дубокальского ущелья и голос матери смешался с гулом реки, взбесившийся от осенних дождей. Пройдя ущелье Тана увидела Прлевицу. Как стога прогнившего прошлогоднего сена съёжились за рядами колючей проволоки городские домишки. Покосившиеся, облезлые, замерли они в рабском преклонении и ожидании лучших дней.

Глава вторая

В битве за Плевле партизанские отряды застряли на окраинах города, запутались в сплетениях уличек и дворов, наткнулись на заградительный огонь врага. Стреляли в них со всех сторон: из окон, из-за полениц дров, с колокольни и минарета. Пули летели отовсюду, а их свист смешивался с воплями раненых и криками командиров партизанских подразделений:

– Ловченцы – сюда! –

– Езерцы – вперед! –

– Есть здесь кто-либо из комских? –

В этой суматохе Данило повёл своих гранатометчиков наобум, по первому проулку, попавшемуся на пути и они, как бы, попали в пасть ненасытного чудовища, которая проглотила их и протиснула сквозь пищевод в грязную утробу города. Оказались они среди хлевов, сараев, нагромождений полениц дров и… тут настигло их раскаивание: стоило ли им покидать свою Баневицу, чтобы погибнуть в одном из этих дворов, воняющих овечьими кишками? Почему им приходится сражаться на местности, которая врагу знакома лучше, чем им? Разве не больше бы было от них пользы, если бы остались в родных краях и нападали из засады по дорогам, где им знаком каждый кустарник?

В этом раскаивании Данило вновь вспомнил о Танэ. Возникла она в его воспоминаниях словно назло, чтобы мучить его и нервировать и этим испортить жизнь. Видит её перед собой такой, какая она была при их первом приходе в землянку, слышит её дрожащий голос и упрашивание:

– не надо, если я хоть что-нибудь для тебя значу! Обещал же ты мне братом быть пока это окружающее нас зло не закончится. –

Вспомнил он и про своё обещание и про записку, которую ей написал. И именно этот дрожащий её голос и записка вспомнились ему теперь, когда жизнь его в опасности. Тут же возникла мысль, что все теперешние его потуги напрасны, что предрешена ему участь – погибнуть и всё из-за его подлого поступка по отношении к самому ему дорогому человеку.

Проулок по которому они продвигались неожиданно свернул направо и вывел их к перекрёстку. Остановились они. Бегущая перед ними группа бойцов попыталась проскочить через перекрёсток, освещенный электрическим светом.

– Ecco li11, – послышался выкрик.

Из окон окрестных домов неожиданно по ним был открыт винтовочный и пулемётный огонь. Застигнутые врасплох бойцы на миг остановились, а затем одни кинулись назад, а другие побежали вперед, но и одни и другие натыкались на выстрелы противника, пытались изменить направления своих движений, поворачивали назад, сталкивались и перемешивались. А винтовки и пулемёты всё громыхают, пули свистят и подпрыгивают по мостовой как зерна града во время грозы. Скошенные пулями, мёртвые тела распластались по перекрёстку. Только немногим удалось уцелеть. Убегая по проулкам, бойцы закрывали головы руками, словно защищаясь от укусов пчёл. А между тем один из только что раненых партизан поднялся с мостовой перекрёстка и качаясь пытался убежать. Затихшая было стрельба вновь усилилась. Пули так и отскакивают от мостовой вокруг раненого. Могут его итальянцы сразу застрелить, но медлят. Солдатам, которые стреляют в него из окон, доставляет удовольствие безуспешная попытка раненого как-то спастись.

– Avanti! Camina, camina! Nom avere paura! La morte non fa gnente quando a combate per la liberta!12 – кричат.

– Садисты! Почему его не убьют?! – протестует Данило. Затем он вспомнил про восстание и солдата убитого в саду и добавил: – Ну, да! Guera, guera13, – как сказали бы итальянцы. Взгляд его скользнул за перекрёсток и остановился на стенах здания, почерневших от времени и грязи. Небольшая и прочная постройка, осевшая в землю чуть ли не до крыши, с узкими, забитыми досками окнами, похожими на бойницы, расположилась за перекрёстком прямо перед ними, как какое-то старинное укрепление, сохранившееся ещё с турецких времён. Данило сразу решил туда перебраться, сломать входную дверь, зайти в здание и оттуда, из окон, открыть стрельбу по солдатам всё ещё продолжающим стрелять вокруг раненого.

– За мной! – крикнул он решительно.

Все четверо побежали. Здание обошли по тропинке, петляющей между кучами мусора и буйным бурьяном, прикладами винтовок выбили дверь и ворвались внутрь в темноту. Миодраг чиркнул спичкой.

– Это какой-т о склад, – сказал. – Полно мешков с солью. Идеальное место для бункера. –

– Из мешков пусть каждый для себя дополнительно соорудит заграждения! – приказал Данило.

Срочно взялись за дело. Пока передвигали мешки, сквозь щели на крыше мелькали отблески канонады словно молнии в дождливые дни на Враняке.

Война – это непрекращающаяся и упорная борьба за существование. Кто при этом медлит – неминуемо влипнет. В войне приходится и укрепления строить, окопы рыть, пищу и боеприпасы добывать. Молодцы те, кто всё это умеет. Кто не колеблется и не выжидает, а в атаку бросается чуть раньше, чем обстоятельства его заставят. Молодцы те солдаты, которые и в наступлении и в отступлении всё делают быстрее врага; никогда не горюют; не жалуются на тяжелую судьбу; не обсуждают приказы, а тог что им не понравилось пропускают мимо ушей, действуют по обстановке и так как им кажется умнее всего. Просто стрелять из винтовки – дело не хитрое. Может и потому, что нажатие на курок это – мгновение, – вспомнил Данило про родительские высказывания. Раньше это для него были пустые слова, болтовня, как и многое другое. А теперь, если до зари не оборудуют дот, который и артиллерийский снаряд не сможет разнести – они пропали.

Пулеметы строчат всё сильнее и сильнее, а пушечная канонада стихает. Короткая пулеметная очередь хлестнула и по их крыше. На ней образовалась дыра сквозь которую проник пучок желтоватого цвета. Трепеща при взрывах, этот пучок света внес в помещение ритм сражения и то им кажется, что нашли они укромное местечко, чувствуют себя как промокшие от дождя и разжечь огонь; то вдруг из охватывает сомнение, что ошиблись они, залезая в эту дыру, где их завтра на рассвете итальянцы пушечными взрывами живыми засыпят землей.

Мало-помалу затихают звуки сражения и серое утро просовывает в помещение свои оловянного цвета щупальца освещая узкие проходы между мешками соли, соединяющие бойницы. Сквозь них видно здание из чьих окон итальянцы в течение ночи обстреливали перекрёсток. Теперь же солдаты высовываются из окон перегибаясь через подоконник словно дети.

– Ты их видишь, Клопо? – спросил Данило.

– – Вижу, а как же! Наше внизу, под окнами. А солдаты перегибаются через подоконник и стреляют стараясь в них попасть. Стреляй быстрее! –

И они выстрелили. Солдат, который больше всех перегнулся через подоконник, выпустил из рук винтовку и повалился вниз, другой откинулся назад, а остальные скрылись. Перестрелка усилилась. Но она уже не такая бесцельная, как в течение ночи. Стреляют реже, но точнее и это чувствуется по тупому отголоску. Когда пуля попадает в живую мишень звонкого отголоска нет, не то, что когда попадает в «молоко», т.е. когда промахиваются.

А перед их бункером всё время возникают какие-нибудь мишени. У итальянцев, видимо, началась перегруппировка, они постоянно передвигаются. И когда пули залёгших в доте партизан попадают в них, останавливаются и оглядываются словно удивляются: с чего бы это? Ведут себя как партизаны, которых недавно ночью накрыли огнём на перекрёстке. А баневичане чувствуют нечто подобное тому, что и итальянцы ночью, когда из засады стреляли по наступающим. Смерть врага и чужое несчастье на войне вместо сочувствия и соучастия доставляет наслаждение, если при этом твоя жизнь в безопасности.

Их стрельба из засады и подсчёт жертв продолжались почти два часа. Затем напротив них, перед входом в четырехэтажное здание, насобирались партизаны, а из вблизи расположенного дома выбежали вражеские солдаты. Схватились они в рукопашном бою прямо на улице, неожиданно и без стрельбы. Настала всеобщая свалка сопровождаемая матом и глухими ударами прикладов винтовок, ну почти как в мирное время, когда два братства, поссорившись на базаре, начинают драку и, размахивая палками и дубинами, бьют друг друга по головам и куда попади.

Вскоре толпа на перекрёстке разделилась на две части и каждая из них стала убегать в свою сторону. На перекрёстке остались лишь двое. Сцепившись друг в друга они некоторое время боролись в смертельной схватке. Потом один из них упал, а второй, медленно передвигаясь, пошел в сторону партизан.

– Да это никак наш Князь? –

– Кажется, да! –

– Чего же выставился как мишень, почему не заляжет? –

– Эй, Князь, ложись и передвигайся ползком. Мы прикроем тебя огнем, – крикнули ему из бункера.

Вскоре после этого на перекрёстке появилась пушка. Скрываясь за лафетов, солдаты докатили её и установили. Ствол дёрнулся и «выплюнул» снаряд, который врезался в стену бункера баневичан и там, над бойницами, взорвался. Взрывная волна отбросила добровольцев назад и смешала с мешками соли. В миг всё вокруг преобразовалось. Укрытие баневичан стало главной мишенью вражеской артиллерии.

В тот же день, пока вражеские снаряды в Плевне разрушали стены склада с солью, в Прлевице взволнованный голос дежурного у ворот офицера передал по телефону комиссару Джани неожиданное сообщение:

– Господин комиссар, счастлив доложить Вам, что в моя руки попала опасная преступница! -

– Какая ещё преступница, что за вздор ты болтаешь?-

– Ну та дикая горянка, которая убила нашего офицера!-

– Кто её схватил?-

– Я, господин комиссар. Лично я её поймал!-

– Где ты её поймал, дурак?-

– Здесь у ворот я её схватил. -

А затем дежурный продолжил:

–Proprio qua al posto di blocco l ho chiapata, dieci minuti fa, E venuta sala. Secondo un manifestino firmato dalei14. –

– Ma che manifestino?! Lo non ho formato nesun manifestino15. -

Комиссар Джани действительно не ведал о существовании этой листовки. Её сочинили в управления карабинеров, а Джални её подписал не глядя, как подписывал и многие другие листовки, которые в дни после подавления восстания карабинеры расклеивали по дорогам. Он читал только документы, отправляемые высшему командованию.

– E si, signor comesario, io ho in mani listino con sua fermata16, – ответил поручик.

Комиссар слегка задумался и добавил:

– Alora, aspeti un momento17. –

Джани по телефону запросил разъяснения у управления карабинеров.

– Да, действительно, такую листовку Вы в самом деле подписали. В ней Вы, если припоминаете, предложили обмен арестованного Поповича на его старшую сестру, виновную в убийство нашего поручика. Как Вы могли об этом забыть? Обмен нам посоветовал один наш сотрудник из числа местных граждан, торговец Никола Перич, человек который хорошо знает местные нравы и семью Поповичей. Значит не обманул он нас. Получилось! Черногорцы больше любят своих детей мужского пола. -

– И что теперь делать с этой девушкой? – спросил комиссар.

– Побеседуйте с ней. Говорят, что она очень красивая. Если Вам понравится, можете и переспать с ней. -

– А затем? -

– Затем – веревка. Виселица ей обеспечена. -

– А её брат? -

– Он пойдет под военной трибунал. Это дело решённое. Мы на него уже получили предписание. -

– Но это тогда будет несправедливо с нашей стороны. -

– Вы говорите о справедливости? -

– Да, да, это будет не по правилам! Коли я подписал такую листовку об обмене, брата бы следовало выпустить. -

– Мы, господин комиссар, ведем борьбу с вооружённым и бандами, которые не соблюдают никаких правил. В этом Вы могли и сами убедиться. -

– Да, да, в известной степени Вы правы, хотя эти бандиты по отношении к нам, когда мы были у них в плену, вели себя не плохо. Это следует признать. -

Комиссар опустил трубку. Пока он разговаривал с начальником карабинеров, он припоминал облик таны. Видел он её будучи пленным восставших. Указывали ему на неё солдаты сквозь дыры в заборе.

– Ecco la! Guardate, signor comesario, che bella Montenegrina. Proprio ellaha amazzaato il nostro tenente Antonio!18 -

Гуляла она в сопровождении вооруженных парней. Была она действительно прекрасна, стройна и нежна. Буйные волосы спускались на её плечи. Однажды она подошла к забору грустная, с глазами полными слёз будто оплакивает потерю человека, который для неё много значил. И тогда Джани подумал, что девушка с такими глазами не может быть убийцей.

И вот теперь эта необыкновенная девушка о которой столько говорилось и шепталось среди офицеров гарнизона, чьё имя столько раз упоминалось в служебных рапортах, стала его узницей. С трепетом в душе ожидал он её прихода, разгуливая по канцелярии расчёсывал свою шевелюру и дважды открывал дверцу шкафа, чтобы посмотреть на себя в зеркало.

Дожидался он её часа два. А когда в канцелярию, вместо той красавицы которая июльскими днями во всём городе выделялась и станом и красотой, ввели усталую и неряшливо одетую крестьянку. Взгляд комиссара скользнул по её телу поднимаясь снизу, от мокрых и загрязнённых кожаных лаптей, вверх по бёдрам и остановился сперва на дыре в левом чулке, через которую просматривалась кожа снежно белого цвета, а затем на округлениях груди, которые показались ему крепкими и пахучими словно спелые яблоки чуть прикреплённые петельками к ветке дерева и готовые сорваться при первом дуновении ветра.

– E si, e veramente bella, se ci Rose vestita bene.19 -

Никогда до этого комиссар Джани, который видел многих красивых женщин, не чувствовал такого сильного влечения, которое его теперь охватило. Всё в танэ его привлекало: и грустные меланхоличные глаза, и грубые шерстяные чулки красиво облегающие стройные ноги, и груди, и шея, и даже та дыра на чулке. Абсолютно всё! Когда взгляд его остановился на её тонкой, немного склонённой вперёд шее, решил он, что видит самое красивое чудо природы, попадавшееся когда-либо ему на глаза.

– Nifertiti?! – прошептал он еле слышно.

Желание овладеть и переспать с ней хоть одну ночь пронзило всё его существо.

– Я слушаю Вас, барышня, – сказал он громко и улыбнулся.

– Вы выполните своё обещание? – спросила Тана, протягивая ему помятую листовку.

– Да, да, безусловно. -

– Вы позволите мне увидеться с братом пока он ещё здесь, пока Вы его не выпустили на свободу? -

Джани засмотрелся на её пальцы. Возникла у него в голове неприятная мысль, что эти пальцы недавно отрезали голову Антонио, а эти нежные руки, являющиеся редкостью для крестьянских девушек, были аж по локоть в крови. Но эта страшная мысль даже дополнительно разожгла в нём инстинкт чувственности и усилила желание овладеть ею.

– Да, конечно, – ответил он с частичным опозданием.

Затем в душе Джани, взволнованной от страстного желания и возбуждения, возникла и какая-то другая склонность, нечто наподобие отцовской заботы. Глядя на неё, он вспомнил о своих детях: сыне Милияне и дочери Альбертине. У его альбертине такие же чёрные глаза и волнистые густые волосы, как у этой горянки. И вдруг ему представилось, что военная обстановка изменилась и его дети попали в плен. Милияна схватили, приговорили к смертной казни, а Альбертина сама сдалась, чтобы подставить свою голову под гильотину и этим спасти брата. Растроганный представившимися ему подвигом дочери, готов был всплакнуть и со слезами на глазах обнять стоящую перед ним узницу нежными родительскими объятиями. И выпустить её на свободу вместе с братом, таким же добрым и невинным, как его Милияно.

Слёзы у него навернулись на глаза. Стоял он в этот момент у окна, спиной к Танэ. Взгляд его скользнул поверх видимой из окна реки. Набухшая от осенних дождей, протекала она бурно под откосом у города.

– Guera, guera, – прошептал он себе под нос искренне убеждённый в том, что война вызывает новые и умножает старые исконные злодеяния.

III

Комиссар Джани выполнил своё обещание и Танэ разрешили встречу со Здравко. Ввели её во влажную подвальную камеру до половины выложенной деревянным полом. Вторая половина, словно мостовая, была вложена каменными плитами/, а поскольку, видимо очень давно, никто пол в камере не мыл, все щели были замазаны грязью, так что даже невозможно было определить где кончались плиты, а где начинался плиты, а где начинался деревянный пол. В конце этого помещения, высоко, почт под потолком, находилось небольшое окошко, забитое досками в которых зияли две дыры от выпавших сучков. Через эти дыры, как два огненных копья, где-то около полудня, пробивались солнечные лучи. Под окошком у стены находились нары: две толстых и широких боковых доски немного приподнятых над полом и как полка своими концами вделанных в две противоположные стены.

Когда Тана вошла Здравко лежал на нарах лицом к стене покрытый старым солдатским одеялом. Повернулся он лишь когда охранник вышел из камеры и закрыл за собой двери.

– Тана! – промолвил он в недоумении еле слышно будто только что проснулся.

Наряду с удивлением появилась и радость, но и опаска, что всё это не действительность, а лишь одно из тех полоумных и несбыточных желаний, которые у него в последние дни, с тех пор как его перевели в эту камеру, всё чаще возникали, а теперь оказалось облечённым в живое существо. Встал он, боязливо пошёл ей навстречу и только подойдя, обняв её и почувствовав на пальцах теплоту её тела, спросил:

– Ты ли это, милая моя сестричка? -

В прошлом, каждый день, когда она его навещала, становился для него маленьким праздником. Никогда она не приходила с пустыми руками. Когда он учился в гимназии, приносила она ему пищу и одежду, иногда новый свитер, иногда носки и рубашку, свежые или сушеные фрукты. Первые спелые черешни, первые сливы она срывала и ему приносила. А когда приходила, сразу закрывала двери, развязывала сумки, чтобы показать ему принесённое, давала примерить то, что сама связала и слегка поучала как сохранить пищу от хозяйки квартиры. То же самое повторялось и летом, когда она приходила на Враняк. Ходила она в лес и собирала для него малину и землянику, нанизывала собранные ягоды в разноцветные ожерелья, приносила их в помещении или на пастбище, вешала эти ожерелья ему на шею. Привык он к этим её действиям и даже в тюрьме каждый день надеялся, что она придет, хотя и понимал, что это его желание неосуществимо. А она всё же приходила во сне или полусне, приносила ему подарки и ключи от темницы. И тогда он чувствовал теплоту её тела, как вот теперь и слышал её милый голос, который ему шептал:

1 Пли!

2 Сколько тебе лет?

3 Несчастное дитя! Неужто умирать таким молодым?! Подумай о матери и отце, каково им будет?! Ты ещё не понимаешь, что такое смерть. Ты видел своих мёртвых товарищей во дворе? Слышал, как они стонали умирая? Подумай обо всём. Мы желаем тебе добра.

4 Ну, да и между ними было много наполеноидов. Кто были саратниками этого вашего Наполеона?

5 Кажется этот парень довольно интеллигентен.

6 Ну, да, когда заходит речь о войнах, здешние парни все интеллигентные. Он происходит из одной героической и знатной семьи, где всегда велось много разговоров о войнах.

7 Где этот вождь мятежников?

8 Слава –семейный религиозный праздник черногорцев и сербов/ примечание переводчика/.

9 четник-сторонник монархии /примечание переводчика /.

10 Баневичкая трибуна у Орловой скалы – это огромный камень, точнее каменная плита, сверху ровная, отполированная штанами пастухов, а по бокам обросшая толстым слоем моха.

11 Готовсь!

12 Вперед! Шагай, шагай! Не бойся! Смерть не страшна, когда ведётся бой за свободу отечества!

13 Война, война.

14 Именно здесь у ворот я схватил её минут десять тому назад. То есть сама она пришла с листовкой Вами подписанной.

15 Какой листовкой?! Я никакую листовку не подписывал.

16 Но у меня в руке листовка с Вашей подписью.

17 Тогда подожди несколько минут.

18 Вон она! Посмотрите, господин комиссар, как прекрасна эта черногорка. Именно она убила нашего поручика Антонио.

19 Да, она действительно хороша, если бы её ещё покрасивее одеть.

Вход для пользователей

Меню