Читать онлайн Через дно кружки… бесплатно

1

Через дно кружки был виден кусок неба в окне. Небо казалось мутным, в потеках, крошках и пыли. Вместо солнца к нему прилип огрызок сыра. От неба воняло вяленой рыбой и прокисшим пивом. Дверь в сортир, возле которой были свободные места, не закрывалась, и оттуда тянуло продуктами полураспада того же пива. В проеме через дверь с провисшими петлями был виден унитаз, оцинкованное, почти черное ведро с обрывками газет и сверток. Сверток закрывал бачок вместо разбитой крышки.

Разбил крышку еще весной Малолетка. Ёрш, видать, криво лег поверх «колес», сопляк еле дополз до унитаза и грохнулся на него. Крышка вдрызг. Сам, падая, порезал вену на руке. От страха, а может, от проглоченной смеси, юноша отрубился и в этом невменяемом состоянии был обнаружен Гузом. Двухметровый хам Гуз вытер о пацана ноги, сплюнул и проорал уборщице.

Та поохала, шваброй потыкала в тело, увидела кровищу и с несвойственной возрасту энергией заорала. Бомж Коляныч, обитавший уже с полгода при кафе и выполнявший всё, разумно и несуетливо выволок полутруп за порог и прислонил к собачьей будке возле дороги так, чтобы вызванная «скорая» сразу как подъедет, заметила и мимо не проскочила.

Кровища текла, «скорая» не ехала. Лужу увидал кобель и стал слизывать. Должно быть, это и спасло сопляка. По крайней мере, так говорил потом медбрат из доехавшей через час «скорой». Короче, кровь остановилась. Когда прикатил «скорый» уазик умная псина лежала на руке и тем не давала вытекать из неё бурой жидкости. Врачиха из машины выходить побоялась. Вышел этот самый медбрат. Замотал бинтом малолетнему придурку руку и пошел принять для сугрева стопарь, а заодно потом запить это паленое безобразие пивом.

Возле стойки разговорился с Гузом. Слово за слово приняли по триста каждый. А Гуз еще до, кроме пива успел три по сто в себя влить. И зацепились – кто кого перепьет, тот и будет все оплачивать. Как идиоты. Короче, после пяти литров пивища Гуз проломил медбрату башку бутылкой с самодельным кизлярским коньяком. Потом медику пятнадцать швов наложили. Кто-то вызвал «ментов». Медика загрузили в его же «скорую», громилу в милицейскую «пятнашку». Вроде всё угомонилось. А Малолетка полежал-полежал и оклемался. Штаны мокрые и грязные снял, потом умылся из лужи и назад в кафешку нашу придорожную притопал. На улице-то еще холодно было. Март. Вот уж точно: марток оставит без порток! Короче, зашел, дрожит, хочет воды выпить. Мутит его снова. Все вспомнили, что эта комедь из-за него началась, заржали, приголубили, по плечу похлопали, усадили за стол. Сперва, «кофеем» отпоили, пожрать пирожков с капустой дали, а когда окончательно юный герой в сознание вернулся, налили для дезинфекции и очистки организма «перцовой».

Оказалось, что пацан потерял память. То ли это случилось в тот день, то ли раньше, ответа не было, но малолетку назвали Малолеткой и составил он компанию Колянычу. Дела в кафешке шли неплохо. Может, потому, что хозяин был оборотистым общительным добряком и выпячивал напоказ свою дружбу с правоохранителями. Может, удачливость даровалась ему за то, что частенько прощал постоянным клиентам долг и в тяжелую жизненную минуту наливал самогонку завсегдатаям за просто так. Может, по жизни сложился ему фарт за все беды и тяжести, которые случились до того. Короче эти двое тут прижились.

Однако дело не в них, хотя вообще-то и в них, но не сейчас.

– На чем ты меня перебил? Через дно кружки был виден кусок неба … Небо было в потеках, пыли … воняло рыбой и прокисшим пивом. Свободные места были только возле сортира. Дверь не закрывалась … В проеме унитаз, сверток. Сверток вместо разбитой крышки. Вот! СВЕРТОК!

Сверток закрывал бачок вместо разбитой крышки. Разбил крышку полгода назад, еще весной сопляк. Ёрш криво лег поверх «колес», сопляк еле дополз до унитаза и грохнулся на него. Крышка вдрызг. Пардон, это я уже рассказывал.

А!!! Я сижу, гляжу на небо через кружку, не спеша отхлебываю… Ага, а напротив, за тот же стол уселся хлыщ. Уселся и глядит. Мне через пиво видно. Сперва, через дно был виден кусок мутного неба в потеках, а потом появился этот. Хлыщ. Сидит и воздух глотает в такт моим пивным глоткам. И глядит преданно, как пес на кусок сервелата.

Я прервался, говорю:

– Оставить?

Он:

– Чего оставить?

– Хлебнешь, – говорю, – пивка. Поправишься?

– Если не затруднит, будьте столь любезны, не откажите.

Хуже нет интеллигентской сволочи, – слова по человечески не скажет, всё с вывертом. Нормальный сказал бы: «Братан, оставь пивка, душа горит после вчерашнего» или ещё чего такое. Ну, да хрен с ним. Я кивнул. Прикинул, сколько глотков осталось моих, отхлебнул и передал кружку этому. Не зажилил. Оставил почти половину литровой кружки. Граммов четыреста. Ну не меньше трехсот. Не меньше. Короче, со стакан оставил.

– Благодарствуйте, – пробормотал алкаш и присосался к янтарному жизнеспасительному напитку.

Видать, прижало мужичонку. Глыкал смачно, с захлебом и счастливо.

Я был в порядке и, чтобы не спугнуть свою жизненную удачу, понял: надо поделиться, помочь горемыке. Пошел к бару и принес две пол-литровых кружки. Себе и этому.

Алкаш допил, оторвался и звучно вздохнул.

– Тяжело? – спросил я.

– Бывает, – потупил взгляд он.

Помолчали. Потом хлыщ встрепенулся, приосанился, отхлебнул из новой кружки и спросил:

– А вы Сэлинджера читали?

Я хмыкнул:

– А чего это его читать. Он сам мне читал своё.

Мужичонка икнул, уставился на меня, покумекал, спросил:

– По-английски?

– Ну не по-японски же, – пожал плечами я.

– И «Над пропастью…» читал?

– И во ржи читал, – я хотел скаламбурить, добавив, «я не ржу», но передумал и сказал, – а что, задело произведение?

– Задело? Задело это не то слово. Это про меня старик написал! Все про меня! От первой до последней строчки! Всё про меня!

Хлыщ задергался, засуетился, очки сползли к губе. Он пальцем ткнул в дужку, промахнулся и попал в глаз. Глаз задергался, вывалился и булькнул в кружку.

Наступила неловкая пауза.

– Надеюсь, вы уже допетрили, что предыдущая фраза, да и другие, до неё и которые будут после – не штампы, а … Ну, короче, так веселей говорить.

Короче, глаз булькнул в кружку. Хлыщ бережно, двумя пальчиками с оттопыренным мизинчиком вытащил, стряхнул, облизал, промокнул неприлично чистым здесь, на лавке возле сортира фланелевым платочком и впихнул око на место.

Опять помолчали. Отхлебнули пива. Снова помолчали. Я заметил:

– Теперь читать будет в два раза сложней. Особенно Сэлинджера.

– Пустяки, – лихо ответил он. – Я его наизусть знаю.

– Тогда другое дело, – согласился я и рассказал историю.

– У нас в деревне, а я в юности там главным спецом два года отрабатывал после института, у одной старушки произошел случай. Её корова наткнулась на ветку или сучок и покалечила глаз. Старушка корову к ветеринару. Тот чего-то сделал, заклеил, может продезинфицировал, ну вот как вы сейчас, короче подлечил, но корова осталась с одним глазом. А старушка охает, переживает, плачет, как теперь её буренка будет. А этот фельдшер говорит: «Ты чего, Клавди́я, душу себе рвешь. Твоей Маруське газеты что ли читать, проживет и с одним глазом!»

Так потом над этими газетами вся деревня ржала. «Газеты ей что ли читать!»

– А как корова? – тревожно спросил интеллигентный алкаш.

– Какая корова?

– Ну, та, без очков, в смысле без глаза.

– А чего ей сделается! Прожила еще лет пять, а может и больше. Я из этой деревни уехал через два года, она еще была. Кажется, старушка померла раньше Маруськи.

– Да, болеют одни, а помирают другие – резюмировал алконафт. – А у меня выпадает этот протез! Но ничего, не впервой! И не такое случалось.

Я хотел сказать про зеницу ока, но промолчал. Допили пиво.

Сверток на унитазном бачке зашевелился. Потом заорал.

– Никак младенца подкинули! – прошептал хлыщ. – Теперь начнется! Ну, мне пора! Не поминайте, если чего, лихом.

И слинял.

Возле унитаза быстро собралась местная толпа. Уборщица развернула – точно! Оказался младенец. Откуда только этот хлыщ знал? Пацаненок. Большой. Месяцев пять, а то и семь. Появились советчики. Остряки предлагали на бутылку пива натянуть соску и пускай привыкает. Другие сказали, что надо в милицию позвонить. Третьи – в «скорую». Подошли Коляныч с Малолеткой. Коляныч взял орущий сверток. Пацаненок затих, улыбнулся и чего-то на своем младенческом сказал. Малолетка вытащил у бармена из холодильника пакет молока, побежал к повару. Разогрели. Сгондобили бутылочку, вместо соски натянули презерватив, прокололи в нем дырочку и младенец зачмокал, а минут через пятнадцать заснул.

– Чо делать-то будем? – спросил Малолетка Хозяина.

Тот пожал плечами. Короче оставили. Хозяин бомжам по такому случаю выделил в подвале, рядом с разливочной, в которой те бодяжили из левого спирта коньяк, комнатенку. Поставил электрический калорифер на случай холодов. Уборщице велел для младенца всегда иметь молоко и готовить чего положено.

Старушка обозвала их дураками, сказала, что в таком возрасте ему не только молоко, но и другую еду давать надо.

Вспоминали, кто мог подкинуть, но, сколько ни силились, не получалось. Поминутно день расписали. Не складывалось. Не получалось. Наверное, только я знал кто. Этот хлыщ, небось, и подбросил! Про американского писателя туману напустил, нагородил для отвода глаз, а как убедился, что малыша заметили – вмиг слинял.

Хозяин на всякий случай поддатым стражам порядка доложил, те отмахнулись, так и стали жить. Одним меньше, одним больше – разницы не проглядывалось. А хлопот и забот прибавилось. Но и радостей прибавилось. За зиму Киришка подрос. Пацаненка назвали Кириллом. Это от Хозяина. Тот сказал:

– Оставляйте, если хотите. Вместо киришки на туалете оказался непонятно как. Пускай у нас будет. Бог дал, пусть будет.

Вообще-то Ашот говорил всегда без акцента, разве что для куража за столом, когда произносил длинные красивые тосты, да ещё когда волновался. А тут выскочила из него эта «киришка» и превратилась в имя.

Так младенец стал Киришкой, а уже из Киришки сам собой получился Кирилл. На всякий случай Коляныч, который до того, как оказался в кафешке, был классным художником, смастрячил для младенца нотариальную копию свидетельства о рождении с печатью. Умный! Само свидетельство на бланке с водяными знаками сделано. Такое хрен подделаешь. А копию на обыкновенной машинке сляпали. Ну, печать и подпись – это для Коляныча вопросом не было. Получилось – не отличишь от настоящей. Себя написал отцом. Так, что все получилось чин чинарем. Однажды приперлись настырные дамочки из отдела по детишкам. Кто-то им, видать, стуканул про пацана. Коляныч эту бумагу показал. Они повертели липовую копию. Одна, крашеная, с прической, что на две головы хватит, спрашивает:

– А где подлинник?

Коляныч, как артист, плечами пожимает:

– Жена, – говорит, – порвала по злобе, когда от нас с младенцем уходила к любовнику. Что было делать, пришлось копию в загсе брать. А там только такую дали.

А тут и Ашот пришел на помощь. Каждой по пакету с конфетами, шампанским и прочей вкусной снедью притащил. Они и отстали. Мы думали, что снова за подарками припрутся, даже поворчали на него. Нет, не пришли. Отстали.

Киришка рос быстро и был не по годам толковым и сообразительным. Может, от запаха левого спирта и самогонки в подвале, но это навряд ли. А, скорее, от ароматов лекарственных трав, которые весной и летом собирали и сушили, а потом на них для отбивки запаха настаивали алкоголические коньякообразные напитки. А я думаю потому, что весь год бегал свободно по окрестностям, делал настоящую работу, ел натуральную, а не синтетическую еду, пил воду не из ржавого водопровода, а из родника и вообще дышал воздухом свободы и любви. У Коляныча, Малолетки да и у Ашота менялись придорожные жены, каждая чего-нибудь привносила в воспитание Кирилла. Отсюда, должно быть, сметливость пацаненка и взросление его умножались пропорционально количеству матерей. Учили мальчонку все. Каталы – карточным приемам, цыганки ― гадать и гипнотизировать, китайцы ― терпению и трудолюбию, немцы ― аккуратности и порядку, евреи ― оборотистости, способности выкручиваться, выживать, договариваться, русские – вообще всему. Даже Гуз в короткое между отсидками время учил уму-разуму. Как вести себя при задержании, в камере, на зоне. Что можно, а чего не делать никогда! Учил драться. Как отбиться от троих, а то и пятерых. Куда и как бить. Чего какие татуировки означают. И вообще. Учил по-своему, жёстко. Но всё было на пользу. Жизнь протекала постепенно, но быстро и к четырнадцати годам Киришка стал взрослым, умудренным колоссальным опытом и разумом всех завсегдатаев кафешки правильным пацаном, вот-вот готовым пополнить места не столь отдаленные.

– Опять надо пивка подлить. Закончилось! Я сейчас.

Так, на чем остановился, Ага! Значит, отдаленные места. К чему это я? Вечно ты меня перебиваешь! На чем я остановился? Через дно кружки был виден кусок неба … Небо было в потеках, пыли … Свободные места возле сортира… Дверь не закрывалась … Сверток вместо разбитой крышки. Киришка. Подрос. Вот!

К четырнадцати Киришка стал взрослым, вот-вот готовым переселиться в места не столь отдаленные.

Любил он в этой жизни всех нас, но больше других Коляныча, Ашота да Малолетку. Своих детей Хозяину воспитывать не довелось. Но об этом как-нибудь потом. Тоже непростая история. Так вот, получилось, что вся любовь и Ашота, и Коляныча обернулась на найденыша. Про Киришку всё понимали и не хотели разлучаться, чтобы после, лет через сколько-то случайно узнать, что его зарезали в камере или на зоне или сам помер, не дожив и до двадцати.

Постепенно возникла у Ашота идея выучить Кирилла на экономиста или юриста. Посоветовался с Колянычем. Тот с тех самых пор, как появился Кирилл, постепенно перестал пить, хотя это, видать, было непросто, и из бомжа превратился в помощника Ашота. Народ верно говорит – талант не пропьешь. Ашот постоянно советовался с ним. Вместе они расширяли кафешку, пристроили к ней дорожную гостиницу. И однажды Хозяин посадил Коляныча в машину, ничего не говоря, повез к нотариусу, где, несмотря на бурные возражения последнего, переписал половину своих владений на него.

Кстати, Малолетка тоже здорово продвинулся с тех пор, как появился в кафешке. Парнем он оказался сообразительным и хотя не смог припомнить, как здесь оказался и кем был до потери памяти, но, однажды увидев по телевизору компьютер, вспомнил, что свободно владел этой техникой. Проверили. Действительно! Купили ему новейший комп, провели Интернет, и стал он легко управляться со всеми бухгалтерскими и экономическими делами и в кафешке, и в гостинице. Сделал сайт гостиницы и свободных номеров, наверное благодаря и этому, практически никогда не было. Не было у него проблем и с налоговой. Отчеты сдавал вовремя и так делал, что сами налоги были минимальными, но выходило у него всё по закону, а проверяющие как не крутились, как не искали, как не набивались на взятки, подкопаться не могли. Откуда только брались у Малолетки знания законов и подзаконов. Должно, из прошлой жизни. Он и Кирилла приучил к компьютеру, да так, что тот легко мог взломать любой сайт и проникнуть куда была охота.

– Пожалуй, пора отвлечься. Расскажу вам немного об Ашоте, чтобы дела и поступки его не удивляли и понятны были.

Давным-давно влюбился армянский парень в русскую девушку и переехал в этот городишко. Поженились. Работали, дружили, в общем, было у них все, как обычно. А через год началась война. Пришел парень осенью сорок четвертого года из госпиталя без ноги. Слава богу, пришел. Живой. Подлечился. Немного окреп. А вскоре родился у них сын, Ашот. Жила семья трудно. С одной ногой не очень-то много возможностей, но он придумал. Занялся сапожным делом. Сначала чинил старые башмаки, а потом и новые стал делать. Обуви в магазинах не было, а делал он хорошо и со временем быт наладился. Отец и мать любили друг друга. Влюбился и Ашот. Влюбился рано. Классе в шестом. В красивую девочку. И та его полюбила. Стали дружить. Да вот беда. Родители девочки возненавидели парня. Лютой ненавистью. За что? Почему? А просто. Запретили девочке встречаться с Ашотом. А у них любовь. Вопреки всем запретам. И, небось, пережили бы этот родительский идиотизм, да отец у девочки был военкомом города. И как только подошла Ашоту пора служить, сразу после выпускных экзаменов враз его запихнули на Дальний Восток. Подальше от этих мест. В самую глухомань. На границу с Китаем.

Служил парень хорошо. Оказалась в нем эта самая армейская жилка, и скоро стал он сержантом. А тут китайцы сначала с провокациями, а потом и вообще затеяли микровойнушку. Командира взвода убили и стал взводным Ашот. Отбил атаку, воевал правильно. По-хозяйски. Умно. Подоспели наши. Ну, в общем, что было там, старшее поколение знает. Получил Ашот медаль «За отвагу» и отпуск домой. Приезжает, а девушки его нет. Умерла при родах. Дочка живая. Наш герой к ней. А военком не пускает. Пошел вон говорит, убийца моей дочери. Ни мозгов, ни доброты у него после беды не прибавилось. Выгнал. Ашот на неё никаких прав не имеет. Потому что не успели зарегистрироваться. Этот же папашка помешал. Ашот за вечер поседел. А наутро из комендатуры послали патруль его арестовывать за дезертирство. Добрые люди успели сообщить, и уехал Ашот обратно в свою часть. Там ему предложили поступать в училище. Окончил. Быстро дослужился до старлея. Потом командировали советником или еще кем, точно названия не знаю, на Ближний Восток. Ранило. Выжил. И после госпиталей вернулся в городишко к стареньким родителям с двумя орденами и медалью отставной капитан. Узнал страшную весть, что дочки его больше нет. Все семейство – и отнявший его счастье военком, и его жена и его, Ашота, родная дочка – разбились в машине. Поддатый военком ехал на дачу, свалился с моста и всё …

Жениться у Ашота не получилось. Хотя многие женщины на него поглядывали. Мужик он крепкий, ладный, уверенный. Одним словом офицер. Женщины таких, обычно, не упускают. Чуют в них настоящих мужчин, не фуфлистых пижонов. Конечно, дамы у него были. Но не женился он. Должно быть, слишком любил свою Леночку. Ну да не будем ворошить. Не женился и всё. Родители один за другим умерли и остался он бобылем. А когда началась перестройка, пенсии не стало хватать ни на лекарства, ни на пропитание продал он квартиру и выкупил придорожную кафешку. Дела в ней поставил, как умел. Основательно. Отбился и от бандитов, и от налоговиков. Постепенно сжился с этим новым занятием. Его здесь уважали. Любили. Тут он был среди друзей. Тут забывал о прошлых бедах.

– Так вот. О чем я? Да! Об обучении. Так вот, возникла у Ашота идея выучить Кирилла на экономиста или юриста. Посоветовался с Колянычем.

Коляныч сам постоянно думал о том, что пацан может пропасть, и идею Ашота об обучении Кирилла, конечно, одобрил. Призвали Киришку. Сами уселись в ряд за столом, его поставили напротив, строгие и серьёзные, назвали Киришку официально Кириллом, рассказали о планах и долго всё обсуждали.

Киришка кивал, соглашался, проникся и был готов хоть завтра в институт. Выработали тактику, стратегию и как люди практичные и конкретные начали воплощать в реальность.

А далее моя очередь подошла. Стал я главнее и нужнее всех. Как учитель и человек со связями.

– Собственно, отвлекусь. Сгоняй, сынок, за пивом. Скажи бармену, что для меня. Дадут без очереди.

Итак, как я стал учителем. Сначала вообще, а у Кирилла уже потом, много лет после.

Сначала никаким учителем я не был, а после отработки в колхозе главным специалистом, а, по сути главным инженером, потянуло меня в науку. Стал работать в НИИ, защитил диссертацию, изобретал для оборонки и космоса.

НИИ наш был в Сибири. Морозы жуть! А нам для всяких экспериментальных целей и соблюдения особой чистоты полагался спирт. Ректификат! Не поганая вонючая гидрашка, а настоящий! И было её… Короче, в нашей комнате кувшин трехлитровый всегда полный был. А в углу канистра алюминиевая десятилитровая. Тоже полная! Всегда! На мороз – отхлебнул. С мороза – отхлебнул. Просто так, взгрустнулось, тоже отхлебнул. В общем, месяца через три стал я замечать, что рука сама собой к кружке тянется, а ноги сразу к столу, где этот самый кувшин стоит.

Э, думаю, да так спиться запросто можно. И пресек. Вовремя! А некоторые ребята, умнейшие, спились. За два года! Напрочь! Безвозвратно.

А я остановился. Сумел! Защитил кандидатскую, про докторскую стал подумывать, материалу набирать, экспериментов кучу понаделал. Работай – не хочу! Всё под интерес! Азарт! Да ладно, чего я воздух зря сотрясаю, тебе не понять. Теперь все за деньги. Вместо зеленых глаз у вас, недоумков нынешних, зеленые баксы.

Ну, короче, потом началось то, что началось. Любимая родина-мать распочковалась на пятнадцать республик свободных, незалежных, независимых, а знал бы родные речи остальных свободных братских народов, еще тринадцать раз повторил, на каких. Оборонка загибалась, космос… Космос, он как понятие философское, был вечно, но заказов на научные и конструкторские работы не делал…

А незадолго до обвала пригласили меня в этот городишко в филиал закрытого НИИ. Завлабом. Обрадовался! Перебрался. Квартиру успел получить. Работу развернул. Ну, думаю, сбываются мечты идиота. Но старого мудрого директора института, который меня пригласил, вскоре перевели в Москву. И появился новый. Бывший чиновник из министерства. Так сказать, дитя науки перезрелый. И поехало! И началось.

По большей части у нас всегда и всё делается не благодаря, а вопреки. Начальство из таких, каким был этот, новый, получается трусоватым. Чего делать сам-то не знает и пытается предугадать мысли вышестоящих, его сюда поставивших, дабы претворял и блюл их интерес. Нужные, полезные для дела решения принимать, извините, трусил. Да и не понимал, какие решения были нужны в то перестроечное время. Но по части воровства и плутовства быстро освоился и стал гением. Супер гением!

Ты, парень, не переживай, это не теперь и не с нашего НИИ началось. Это было всегда. Джордано Бруно кумекал, кумекал, умную вещь высказал – его в инквизицию! Это, говорят, чушь, а значит ересь! Отрекись! Пацан уперся, гордый шибко был. «Не отрекусь» ― говорит, ну его, как полено, в костер. Упертых не только у нас, их никогда и нигде не любят. Сильно умных тоже.

Вот, Галилей, тот поопытней был, знал, что против лома нет приема. Сказали, что не вертится земля. Не положено. Не вертится, так не вертится. Он и отрекся. По крайней мере, жив остался. Коперник, тот еще правильней поступил. Написал всё и в стол положил, после смерти прочитали, а он тю-тю, в костер не поместишь!

И сейчас ничего не изменилось. Только вместо костра другие приёмчики, не такие живодерские, а по сути … Ну да ладно, не в том суть.

Так что, парень, ты не очень-то на ученые звания, степени, награды заглядывайся. Они по большей части у чиновников от науки имеются. Чиновничкам чего себя не побаловать. Им сам бог велел быть при чинах и регалиях. А настоящим подвижникам по шапке или по балде. Сильно умные! Не вылазь! Ты погляди, у них во всех научных статьях куча авторов. Слово придумали для этого специальное – соавторы. Это они, что ли, каждый по строчке пишут, как Ильф и Петров? Нет, парень, пишет один, а остальные начальнички не пускают в печать, не подписывают сопроводительные бумажки или что подобное, пока их не припишут. Или ещё чего такое делают. Например, он, этот автор все материалы принесет, чтобы начальство сопроводительные бумаги подписало, – неделя проходит, две, он туда. «Как дела, – говорит, – когда отправите?». А ему: «Что отправите?».

– Как, что, статью в журнал!

– Какую такую статью? Не видели, не знаем. Должно быть затерялась.

И снова по кругу. Приемов много – суть одна. Стать мечтает начальник великим ученым! А как стать? Развить, придумать своими мозгами новое научное направление? На это мозгов нет и талантов тоже нету. Бог не дал! Остается напечатать множество статей. Получить множество патентов на изобретения. А как написать и получить, если, по сути дела, бездарь, тупица и сам не можешь. Ну, просто никак не можешь, хоть сдохни, нету на это ни мозгов, ни способностей. А должность есть! И власть, какая никакая, а тоже имеется. Вот и приписывают себя к работам умных, талантливых. Да еще впереди всех приписывают. Первым в статье. Как руководитель, генератор, так сказать, идей. Основатель нового научного направления!

Если, к примеру, у тебя на улице стащат кошелек, тот, кто украл это вор. Все знают. А тут эти воры от науки называются научными руководителями, хотя ничем не руководят, консультантами, хотя никого не консультируют. И получается, что вроде бы он подсказал идею или предложил сделать именно так, как сделано. И уже не вор, а соавтор. Спросишь, зачем им это? Как зачем, для престижа. Чтобы сказать еще большему начальству: «Я автор тысячи восемьсот статей и пятисот изобретений»! А это престиж. На нем стоит должность, авторитет у начальства, а значит и достаток, почет, деньги. А начальство-то, по сути тоже проходимцы, но в другом, в способах достижения своих целей, верят или делают вид, что верят, вроде как вот какой умный гений у нас руководит этим институтом! Надо к нему прислушаться, глядишь, чего умного подскажет! Не, хлопцы, не подскажет. Он только и умеет, что себе чужие идеи присваивать, а по сути воровать! И воруют. Да еще как воруют. Денежки-то бюджетные и не малые. В этом деле эти самые лжеученые даже не доктора – Академики!

Но начальство большое на это смотрит сквозь пальцы. У них имеется своя выгода. Если прижмут за провалы и проколы, то можно на этих академиков свалить. Мол, нам великий ученый, доктор, академик консультации и рекомендации давал. Уже если он промахнулся, то другие и подавно провалили бы дело.

Я эту их липовую науку хорошо понял. Слава богу, теперь ушел из этого гадючника. Как говорится, более не причастен! Зато у нас ракеты летали, а теперь падают! Ну да ладно, чего-то я разболтался.

Так вот, когда это всё началось, а по сути всё лопнуло, ученые среднего пошиба, вроде меня, стали перебиваться кто чем. Иногда, по привычке по праздникам собирались вместе, вспоминали, как делали настоящее нужное для страны дело, печалились, ругали нынешних научных деятелей-бездеятелей.

На таком вот празднике я и стал учителем.

А ты молодец! Сообразил, принес три литровых и сухариков. Молодец. А то бегай каждый раз за кружкой.

Так вот, через дно кружки был виден кусок неба в окне… Сверток закрывал бачок вместо разбитой крышки. Киришка – Кирилл… Собирались вместе по привычке по праздникам. На таком празднике и предложили мне стать учителем.

Предложение это показалось сначала нелепым. Потом забавным. А сделано оно было по пьянке в знакомой компании, куда директор школы попал случайно. На предложения поучительствовать я согласился сразу. Тоже по пьянке и тут же про него забыл.

Но через день директор позвонил и возмутился, почему я не пришел к нему в школу и не написал заявление.

– Какое заявление?

– Как, какое, мы же договорились. Ты преподаешь у меня в школе с завтрашнего дня!

– Я?

– Через час жду! – Он повторил адрес школы, еще раз сказал, что через час ждет, и повесил трубку.

Ведомый вдруг появившимся инстинктом подчиненного я надел костюм с галстуком, почистил ботинки и поплелся в школу.

По дороге вспомнил, как мы в тот день оказались рядом за столом, познакомились, потом пили, как я спорил и доказал, что Тарковский о-го-го, а Вознесенский фуфло. При этом сказал «пардон». Вспомнил, как прочитал единственно знаемое стихотворение классика, потом свое, написанное в институтской юности и вдруг всплывшее на волне принятой смеси шампанского и водки. После каждой рюмки я говорил прилипшие «пардон» или «о кей».

Директор утвердился, что рядом с ним полиглот, знаток словесности и гений. Спросил, где сейчас работаю. Я сказал, что неделю назад сокращен по причине того, что НИИ лопнул. Он воспринял это как дар божий и тут же пригласил к себе в школу сеять разумное и прочее. Я согласился, но объяснил, что не биолог, в сельском хозяйстве хотя когда-то работал, но по электрической и механической части и сеять вряд ли получится. Директор сказанное воспринял как юмор, показал на меня пальцем, сказал: «Жванецкий!» и мы, как оказалось, договорились.

Школа была в десяти минутах от дома, но я успел придумать убедительные слова, почему не смогу преподавать, а вот имя-отчество потенциального работодателя не вспомнил.

Кабинет директора был на втором этаже. На двери, слава богу, висела табличка.

– Петр Николаевич, я вас приветствую, – начал я.

Потом мы пожали друг другу руки, поговорили ни о чем, и я произнес выученные по дороге аргументы против учительствования. Главным и решающим, как мне казалось, было то, что когда-то давным-давно я окончил совсем не тот институт, был спецом сначала по электрике, потом механике, потом триботехнике, потом экологии, а преподаванием в школе отродясь не занимался.

– Ну и что? – отмел этот довод директор. – Я вообще закончил строительный институт. Водоснабжение и канализация. И ничего, преподаю физику, а когда надо, и химию. А ты, кандидат наук, подавно справишься. А месяц назад русачка ушла в декрет, так на меня еще и русский с литературой свалились. Пойми, учителей нет. А эти пединститутские девицы вообще ничего не знают. Их старшекласнички просто посылают куда подальше. Слава богу, еще не насилуют во время уроков.

– А после, – заинтересовался я.

– Пиши заявление. Литература и русский твои.– Не продолжил интересную тему мой будущий начальник и протянул лист.

Я вздохнул, про себя обругал собственную мягкотелость и под диктовку написал. Нарочно с ошибками. Мол, прочтет и не подпишет.

Он начал читать, по привычке красными чернилами исправляя ошибки. Однако в конце поставил не очевидную двойку, а визу: «Зачислить в штат на должность преподавателя …». Тут его рука все же дрогнула, остановилась, он вздохнул, сказал, что пока буду преподавать только литературу, а с русским подождем. И закончил: «…на полторы ставки». Пожал мне руку, сказал «сработаемся», отвел к завучу и удалился.

Завучем был мощных размеров раздетый до пояса физрук. Гора мышц поднимала и опускала двухпудовые гири.

– Через месяц первенство области, хочу взять золото. – Объяснил он, продолжая отжимать тяжести. – Николаич сказал, ты будешь литературу выпускникам впаривать. В шкафу программа на верхней полке лежит, возьми. И конспекты Танюшкины тоже возьми, пригодятся. Она начинала в этом году с твоими полудуркам работать, но вовремя смылась.

– Директор говорил, в декрет ушла?

– Какой декрет! Хотя ещё чуть и могла бы туда. Силач гмыкнул и поставил гири на стол. Столешница прогнулась, закряхтела, была готова сломаться, но физрук опомнился и переставил груз на пол.

– Чего, юные сексуальные маньяки приставали?

Крепкий завуч размял плечи и продолжил:

– Иду я мимо её класса, вдруг выбегает вся в слезах, в меня уткнулась и рыдать. Я платок вынул, слезы девичьи вытер и спрашиваю, чего, мол, Танюша, кто обидел? А она носом хлюпает и рассказывает, выпускнички обступили, покажи, говорят, грудь. Ну, у нее бюст нормальный, размер наверно четвертый, а то и поболе. Она вроде в шутку переводит, а они наглеют, довели до слез, из класса не выпускают, еле выскользнула. Ну, я захожу, говорю, мол, может мою грудь кто хочет посмотреть, и нечаянно спинку стула железного сгибаю, а потом выпрямляю. Притихли подонки. Я самого наглого углядел, поднял за шиворот над партой, переместил к этому стулу и над ним отпустил. Он туда плюх и дрожит. Я со стулом поднял и согнул всю эту конструкцию вместе. Говнючка там и защемило. Я в уголок отодвинул и культурно объясняю подонкам, мол, кто расскажет, языки повыдергиваю вместе с кишками. Не одна сволочь не проболталась.

– А Татьяна?

– Танюшка все равно уволилась. Так что вот так.

– Ну, мне им показывать нечего, грудь у меня не очень, да и остальное.

– Не печалься, пособлю ежели чего, – утешил завуч, – ты программу-то возьми. Николаич меня хотел определить литературу им втюхивать, я поглядел, конспекты хорошие, но не по мне эти Евгении с Онегиными и деды Мазаи с зайцами. А тебе поможет.

Я порылся в шкафу, нашел и, окрыленный новой информацией, отправился домой готовиться к завтрашним урокам.

За ночь прочитал конспекты, программу и понял, что готовься не готовься, толку будет мало. Понадеялся на экспромт да на авось и лег спать.

Снилось как ору на школьников, как они сидят вместо парт на алюминиевых раскладушках и зевают, а я складываю их в эти самые раскладушки и рассказываю про Пьера Безухова и Андрея Болконского. Школьнички вопят, как грудные младенцы, руки и ноги у них зажаты раскладушками, и я впихиваю каждому по очереди одну и ту же соску. Местная врачиха осуждающе качает головой и говорит про дезинфекцию. Потом рванула на себе халат и стала кормить эту ревущую армаду хитрованов грудью не то десятого, не то двадцатого размера, к ней присоединился завуч-физрук с рельефным торсом. Я тоже рванул на себе пиджак, но под ним ничего стоящего не оказалось, ученички начали тыкать в меня пальцами и хохотать. Стало стыдно, и я проснулся.

Долго ворочался, соображал к чему бы все это. Потом вспомнил свою школу в далеком таежном поселке.

В шестом классе нам, наконец, на год позже, чем положено, стали преподавать английский. Появилась учительница. Сама ещё два года назад школьница. До того жила в соседнем леспромхозе, где бывший политический зэк выучил их класс языку. В этом году она поступила на заочный ин. яз. за что ее и приняли преподавать нам. К концу седьмого мы бойко считали до одиннадцати, наизусть произносили почти все буквы, здоровались и знали, что «табле» это стол.

После школы жизнь была несравнимо разнообразней. Мой дружок подобрал ключ от задней двери клуба. Каждый вечер мы пробирались в зал и глядели кино бесплатно. Ковбои были нашими героями. Поэтому, когда англичанка сказала, что ковбой это коровий мальчик, мы поняли: врет и ничего не смыслит в языке. Однако в словаре было то же. Коровий мальчик – пастух! В нашем поселке был пастух. Старик в телогрейке с кнутом. Во втором классе все наделали кнутов, стали щелкать не хуже, и его авторитет сгинул. В третьем классе пастухом быть никто уже не хотел. А теперь, в седьмом, после знакомства с ин. язом и ковбои перестали владеть юными умами. Но одновременно на англичанку, которая развенчала образ ковбоев, передалось некоторое презрение и нелюбовь. Её стали третировать и, частенько, несчастная девчушка из класса выходила в слезах. Так было, покуда она не придумала разучить и показать на Новый год на английском языке спектакль про Робина Гуда. С тех пор стала общей любимицей.

Так-то оно так, размышлял я, да только времена нынче не такие, Робином Гудом никого не удивишь, на него теперь не западут. А на что западут?

Что надо взять на вооружение, как манипулировать амбициями и гонором молодых наглецов я не придумал, но на подходе к классу услышал девичий визг и мат, издаваемый обоими полами тинейджеров.

Перед дверью остановился, перекрестился, вытащил припасенную на всякий случай гранату, выдернул чеку, приоткрыл дверь, закинул лимонку и снова закрыл дверь. Потом, как учили на занятиях по защите от чрезвычайных ситуаций, сосчитал: двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, на всякий случай двадцать пять. Почему-то не взорвалось, и я вошел в класс.

– Здравствуйте! – сказал, растянув физиономию в улыбке. Оглядел класс и продолжил в почти мертвой тишине. – Рад видеть вас живыми!

Затем нагнулся, поднял наглядное пособие, пожал плечами и как бы себе сказал:

– Почему-то не взорвалась? Странно. Вроде делал всё, как положено. Может бракованная? И объяснил: – Теперь не то качество. Вот раньше делали, так делали. Полшколы бы с первого раза улетело!

Класс молчал. Я поднял с пола дешевый «порнушистый» журнал, хмыкнул и резюмировал:

– Фуфло, дешевое фуфло, теперь такое глядят только лузеры.

Потом строго оглядел обитателей и громко произнес:

– Надеюсь, здесь таковых нет?

– Не-е-е-т. – робко произнес одинокий голос.

– Вот и ладненько, – кивнул я и продолжил, подкидывая красиво ограненную шестисотграммовую лимонку, – раз уж так сложилось и все пока еще живы поговорим об основах теории вероятности.

Поглядел еще раз на гранату, вставил чеку, вслух подумал: почему не сработала с первого раза? ― пожал плечами и со словами «надо повторить для чистоты эксперимента!» отправился за дверь запустить эту штуковину еще разок.

Класс молчал секунды три, потом тридцать тоненьких голосков проблеяло:

– А у нас сейчас должна быть литература.

– Литература? – вроде бы удивился я, потом согласно кивнул, спрятал гранату, оставшуюся еще со времен работы в секретном НИИ, в карман и в мгновение родил экспромт: ― Тогда пишем сочинение!

Повернулся к доске и вывел две темы:

1. Извращения в отношениях между мужчиной и женщиной в произведении «Крейцерова соната». В скобках добавил. (Детей прошу к этой теме не обращаться).

2. Колобок, положительный герой русской народной сказки. (Для остальных).

– Время пошло. В конце урока собираю тетради. – Хладнокровно, без интонаций в голосе произнес, зевнул и уселся на стул.

Что началось! Половина класса спрашивала у другой, что это за «Крейцерова соната». Ответа не было. Зашелестели учебники, зашуршали книжки, запищали кнопки на мобильниках.

– Ха-ха, пижоны, кукиш вам! – открыто лыбился я. – Про колобка слабо написать, гонор не позволит, а про «сонату» ни хрена не знаете!

Когда прозвенел звонок класс был в отчаянии, а тетради чистыми. Я поднялся, опять демонстративно зевнул и сказал:

– Кто не успел, разрешаю дописать дома и представить сочинение завтра перед первым уроком.

Вздох уважения, как немое спасительное «спасибо» прозвучал в классе. Я сказал до свидания и покинул класс.

– До свидания, Николай Николаич!!! – ответили опозоренные оболтусы.

На перемену никто не вышел, не до того было. Все искали книжку. Звонили родителям, приятелям. После уроков разошлись по библиотекам.

А я пошел к четвероклассникам рассказывать про Колобка. Про то, что он не круглый, а шарообразный. Что Земля наша тоже шар, только приплюснутый сверху и снизу. Про Солнце, Луну, планеты и прочее, о чем может любой взрослый рассказывать часами, не готовясь и не подглядывая в конспекты.

А потом пошло, поехало, закрутилось, завертелось. Четверти сменялись полугодиями. Полугодия годами. И стал я учителем. А лет через пять лучшим в городе учителем.

– Ершик будешь? Зря. А я грешным делом чуть-чуть. Пятьдесят граммов на кружку. А то чего-то настроя нету. Ну, за всех нас!

Так вот, возникла у Хозяин с Колянычем идея выучить Кирилла на экономиста или юриста. Малолетка предлагал выучить его на компьютерщика, но эта идея была отвергнута, как менее практичная. К тому же, как сказал Ашот: «Ты, Малолетка, всему компьютерному его и так выучил получше, чем в университете, а чему не доучил, потом подскажешь. Приходил тут один наниматься на работу после университета. Так он хуже Киришки в компьютере и программах разбирается. Нам такая учеба ни к чему».

Но Киришку то нашего надо было сперва по настоящему узаконить. Узаконить пребывание его на этой земле. До того хватало липовой копии. Жил себе пацан и жил. А тут нужен аттестат, а значит настоящие метрики, в смысле свидетельство о рождении. А где взять? Нужны связи!

– Ну, будь! Еще по маленькой? Ну, как хочешь, а я … Опять ты меня сбил с мысли. Нет, вспомнил. Я стал учителем… Потом пошло, поехало, закрутилось, завертелось.

Четверти сменялись полугодиями. Полугодия годами и лет через пять я стал лучшим в городе учителем. Ну, может не самым лучшим, но одним из. Уважения стало море. Я и не ожидал, но так оно и есть!

Постепенно обзавелся новыми знакомствами и связями. За частую весьма влиятельными.

– Не веришь? Откуда у обыкновенного учителя серьезные связи? Твое дело, не верь. Жизни ты, дружище не знаешь. Объясняю для особо непонятливых и тупых.

Как известно у всех школьников есть родители. Родители бывают следователями, судьями, прокурорами, подследственными, подсудимыми и так далее. И у всех есть просьбы к учителю. Всем он нужен. А хороший учитель особенно. Я к тому времени стал не просто хорошим. Я стал лучшим!

Ну вот, например, чтобы ты наглядно понял, такой случай.

Утро в тот день выдалось дождливым. Уроки мои начинались перед самым обедом, но я притопал от нечего делать в школу и один-одинешенек сидел в кабинете завуча, который уехал на очередные соревнования.

В дверь постучали, в щель заглянул некто, спросил: «разрешите?» и просочился внутрь.

– Председатель благотворительного фонда повышения популяции пингвинов в пустынях Кара-Кумы и Гоби, – представился он.

– Учитель Григорьев, – ответил я. – Сею разумное.

– В смысле закапываете в землю? – Вежливо, но не без язвительности полюбопытствовал он, из чего я заключил, что гражданин язва, проныра и, скорее всего, редкая сволочь.

«Чего это тебе от меня надобно голубок?» – подумал я и учительским тоном ответил:

– Когда закапывают, то говорят сажаю.

– Тьфу-тьфу-тфу, – побледнел, сплюнул через левое плечо Председатель и постучал по столу.

– Проблема актуальна? – не менее вежливо и не менее язвительно в свою очередь поинтересовался я.

– Ну, как вам сказать, – бодрячок сдулся, уклонился от ответа, плечи опустились, а голова поникла.

– Значит, актуальна. На пороге стоит. В маске, с автоматом и наручниками. «Калаш» передергивает, браслетами нетерпеливо брякает, – сочувственно вздохнул я и подытожил, – супер актуальна.

– Ну, зачем же столь пессимистично, всегда можно найти компромиссный вариант, – в глазах «повысителя» популяции пингвинов завис вопрос и надежда.

– Изыскать можно все, – обнадежил я, – были бы контакты и связи.

– А они есть? У меня сынишка учится в седьмом А, очень ваш предмет любит. И про вас весьма положительно отзывается. Талантливый, говорит, педагог Николай Николаевич!

«Понятненько», ― подумалось мне, ― «в этом классе дочка прокурора учится, а в соседнем с ними седьмом Б – сынишки двух следователей и судьи».

– Понятненько, – вслух повторил я.

Потом медленно вытащил новенькую пачку. Прочитал: «Курение опасно для вашего здоровья». Вздохнул. Покачал головой. Не торопясь, оттянул хвостик красной ленточки, провернул её, вскрыл коробку, достал сигарету, помял пальцами, задумчиво, как бы сам себе повторил:

– Изыскать можно все.

Председатель фонда услужливо чиркнул зажигалкой и поднес. Пламя колыхалось, но я не спешил прикуривать, выждал паузу, потом соблаговолил и затянулся. Небрежно кивнул, вроде как поблагодарил за огонек.

– Излагайте подробно, подробно. Как на исповеди. У меня, как вы от сынишки, – я нарочито сделал ударение на сынишке, – наверное, слыхали, в одно ухо влетает, а больше ниоткуда не вылетает. Могила!

Короче, не прижились эти пингвины в пустыне Гоби. А средства были, истрачены, в смысле отмыты, колоссальные. Однако местные борцы за права антарктических пернатых озаботились их трагической судьбой и задали наивный по сути вопрос: «А где деньги?», который подразумевал не праздное любопытство, а очень конкретное – «поделись, а не то посадим и там все равно выколотим». Гражданин не против был поделиться, но мечтал это сделать напрямую с уважаемыми людьми, без многочисленных шакалов-посредников. С минимальными потерями для себя и с гарантией дальнейшей спокойной жизни на воле.

Естественно, ты, дружище, дотюмкал, что пингвины это, так сказать, аллегория, а на самом деле – автомобили, самолеты, нефть, алюминий или еще чего такое или другое. Гоби – тоже никакая не пустыня, а совсем наоборот. Но не в этом дело. Как уже было сказано, начал я сеять разумное, доброе, вечное. А оно, как известно, дает на благодатной почве прекрасные всходы. Проблему гражданина Председателя решили к пользе всех перечисленных выше родителей и моей.

– Однако опять ты меня отвлек. С тобой невозможно разговаривать. Про все тебе надо знать! Не мужик в пивной, а какой-то клуб что-где-когда! На чем перебил-то. А, вот на чем. На связях.

Значит, Киришку нашего, надо было сперва узаконить. Требуется аттестат, а значит для начала свидетельство о рождении. Где взять? Нужны связи! Хорошие. И деньги! Немалые. Но если связи и знакомые есть, то денег надо … Можно всё сделать почти без денег. Со своих, у нас пока ещё не берут или почти не берут. Слава богу.

И тут очередь дошла до меня!

– Связей и знакомых у меня обзавелось за время учительствования – море разливанное! Не веришь? И зря! Как известно, у всех школьников есть родители. Родители бывают следователями, судьями, прокурорами и у всех есть просьбы к учителю. Всем он нужен. А хороший Учитель особенно. Я к тому времени стал не просто хорошим. Я стал лучшим! Ах, да это я уже говорил, извиняюсь.

В общем, при содействии совсем не больших денег и моих знакомых блюстителей законов получили все какие положено документы, узаконивающие пребывание Кирилла Николаевича (по Колянычу) Найденова в нашем родном государстве. Забавно, фамилия Коляныча аккурат пришлась Киришке. Как будто нарочно все так сложилось.

И начал я его обучать. Сначала все шло, как обычно. Первые семь классов промчались за три месяца. Всё было Кириллу интересно, всё диковинно. В обычной школе такое любопытство и настырность давненько не встречались и были мне по душе. На всё у Киришки было свое мнение, свой комментарий. Эту способность не принимать ничего на веру, а только после размышлений соглашаться или, напротив, приходить к своему выводу, привил ему Коляныч. Обо всем Кирилл судил с высоты многоголового опыта обитателей кафешки – своих первых учителей. А они-то жизнь знали похлеще всех вместе собранных учителей нашего городка.

Как-то перед самым новым годом Киришка и говорит:

– Николай Николаич, а вот скажите, почему такая дурь. Вырубают сотни, даже тысячи ёлок и сосен, а потом недели через две выкидывают на помойку. Целые леса гробят! Откуда дурь такая. Ну, я в школе не учился, вы только теперь рассказали, как деревья кислород вырабатывают. А эти-то бараны учились! Да видать без толку. Целые леса! Ведь продаются повсюду искусственные ёлки. Даже мы купили. Ашот попросил батю Коляныча и мы втроем, еще Малолетку взяли, вчера выбрали красивую, полутораметровую, притащили и поставили в кафешке. После нового года разберем, спрячем, а на следующий Новый год опять, как новенькая будет. Даже по деньгам выгодней. Что же люди-то такие тупые! Сами себе кислород перекрывают.

Глаза Киришки сверкали. Появилась убежденность и аргументированность. Говорил он спокойно и напористо, без эмоциональных истерик, точно. От ёлок перешел к другим несуразицам человеческой жизни. Потом вспомнил психологию людскую и прочее, прочее. И я понял, что шутки закончились. Что Кирилл вырос, превратился в человека разумного, размышляющего и что переходить пора на другой уровень, другой этаж обучения. И таких этажей у меня с ним потом были десятки.

Собственно уверенность, что Кирилл человек незаурядный, сложилась давно. Человек, который стал Киришке отцом и главным наставником, бомж Коляныч не всегда числился в этом статусе. Когда-то знали его как художника и архитектора. Талантливого и мудрого преподавателя в областном университете. На выставках и лекциях Виктора Николаевича был ажиотаж. Его боготворили, обожали, им восхищались. Роста небольшого, худощав. Лицом смугл. Нос с горбинкой выказывал в предках его восточные корни. Линии носа, губ и глаз строго и точно очертил творец. И, наверное, так ему это лицо понравилось, что глаза, вопреки ожиданию, сделал не карими, хотя и с такими было бы красиво, но подарил зеленые, темно-зеленые, как огромные, чистой воды колумбийские изумруды, да еще и с отливом небесной синевы. Цыганская борода плотно закрывала щеки, шею и всегда виделась аккуратно постриженной, именно такой, какая должна быть, по моему разумению, у аристократов мысли и духа. И волосы были у него черные, с легкой проседью, слегка волнистые.

Когда Виктор говорил – заслушивались. И быть бы ему на вершине успеха и благополучия, но … есть такие две штуки – одна называется Женщина, а другая – Водка. Дальше заниматься пустой болтовней не стану. Путь его сперва в наш районный центр, а потом в кафешку, сам можешь придумать. И выдумка твоя, и так знаю, бездарная от поганой очевидности, будет недалека от того, что было на самом деле. Однако талант, повторюсь, как верно замечено, не пропьешь и голова у Виктора Николаевича, а теперь Коляныча, оставалась светлой, а рука твердой. И все, что знал, он рассказывал обожаемому приемному сыну Кириллу, обсуждал с ним, показывал неведомые простым смертным нюансы в изменениях света, красок неба, воды, вообще природы. Рассуждал с мальчонкой о тонкостях передачи перспективы, вообще о живописи. Учил рисовать. Показывал, как работать с мастихином, гравировать штихелем. И получалось это у Кирилла отменно.

Гуз однажды глядел, глядел и похвалил:

– Ты, – говорит, – Киришка скоро и пятихатки рисовать сможешь не хуже госзнаковских!

Но Коляныч прошил его глазом, как стилетом и тот сделал такое, чего никогда не случалось – извинился:

– В смысле, ежели чего, так и на зоне не пропадешь. Татуировки, например, можно делать.

И были у бати Коляныча с Киришкой задушевные разговоры о смысле искусства, жизни, людских отношениях куда как искренней и полезней посредственных академических лекций тверёзых профессоров по истории искусств, философии, восточной поэзии и многих других потому, что шли от сердца к сердцу, от души к душе, от друга к другу, от отца к сыну. И сплелась из этих постоянных разговоров такая прочная философия, что и алмаз сотрется или расколется, коли захочет разрушить.

Я знал это, старался своими мыслями дополнить и упорядочить сложившееся. Сделать так, чтобы легко добавлялись и складывались новые знания с уже известными и систематизировались. Чтобы складывалась цельная система мира и нашего в нем положения.

Прежде чем книгу дать для чтения, рассказывал Кириллу про автора, про его жизнь, судьбу. Про то время, в которое этот автор жил.

Давно замечено, что в каждой умной книжке запрятана жизнь писателя. Все, о чем он думал, о чем читал. И если не знать всего этого – мало толку в чтении. Не поймешь, не прочувствуешь. Не войдут мысли твои с его душой в резонанс, и само чтение будет поверхностным. Сколько же надо знать, сколько прочитать, чтобы стать Читателем, чтобы уметь расшифровывать авторский язык, ведомый только автору одному. Как я невежествен при всех своих знаниях! Как много надо еще узнать, понять, осмыслить… Не успею. Никак не успею. Только на интуицию надеюсь. Только на подаренную Богом способность, не зная – понимать, догадываться, принимать, как свое. А вдруг Бог отнимет. Вдруг скажет, что бездарно растрачиваю. Что тогда делать? Не знаю.

– Однако, чего-то я разоткровенничался.

Короче принеси-ка ты еще пивка, для рывка, а то пересохло. Да и вообще, рот открыл, слушаешь, а толку от тебя никакого. Давай по быстрому.

― Вот молодец, про сухарики не забыл! Классно их у нас тут Малолетка для своих сушит. Спец! Сначала режет бородинский хлеб на вот такие маленькие кусочки, посыпает солью крупного помола. Лучше номер два или три. Потом на тарелке в микроволновку. Через какое-то время, одному ему знаемое, вытаскивает, переворачивает и солит с другой стороны. И снова туда. Выдерживает при температуре. Какой, врать не буду, не знаю. И вот получается такое чудо. Деликатес! Больше нигде таких не найдешь. Многие пытались повторить – не выходит! Только у Ашота еще получаются. Это у них от Бога. Вот, казалось бы, чепуха, ржаные сухарики! Нет, во всем должен быть профессионал! А у нас одни любители, а то даже и не любители, а просто бездари остались! И так в любом деле, везде! А мастера уйдут, помрут и все, крышка! Нарушится преемственность поколений. Так на чем перебил ты меня в этот раз? Ладно, помолчи. Вспомнил.

Короче, за год Кирилла мы натаскали по полной программе и когда положено, получил он настоящий аттестат о полном среднем образовании. Заслуженный. А осенью поступил в приличный институт. Сразу на юридический и экономический факультеты.

Гордились все. И Ашот, что придумал обучить Киришку, и Коляныч, что его Кирилл такой молодец и я, что не оплошал, подготовил, и все остальные, что наш Киришка не лыком шит, значит и мы не олухи царя небесного.

Институт этот был в областном центре. До нашего районного вроде и не далеко, всего километров сто с небольшим. Да это небольшое, еще километров сорок, короче, каждый день не наездишься. Потому в конце августа проводили мы Кирилла в областной центр, в студенческую общагу. Каждый сказал, как себя следует вести, чего делать всегда, а чего никогда, перекрестили, сказали, чтобы ежели чего звонил, на каникулы и праздники приезжал, да и сами обещали наведываться и помогать.

В общем, через неделю затосковали. Купили ноутбук. Киришке. Отвезли. Заплатили за Интернет за полгода вперед и стали по скайпу переговариваться. Хоть и не вживую, но и не так тоскливо.

– Ну, чего ты моргаешь? Давай по чуть-чуть. А то горло от разговоров пересохло. Ты не моргай, разливай лучше. По пятьдесят. Для начала.

Самогонка у Ашота натуральная, получше шотландских виски будет. Ты не ухмыляйся, я тебе как профессионал говорю. К нам тут два спеца как-то закатили, ехали с дегустации международной, коньячной, так в дорогу десять литров прикупили. Сказали, что получше закордонной фирменной отравы раз в пять. Руку жали, удивлялись, просили секрет рассказать. Ашот их к Колянычу спровадил, а тот туману напустил и не стал объяснять и делиться. Подумал, может ещё самим пригодится.

Вот и молодец! Два раза по пятьдесят под пивко с окорочком домашним и огурчик с квашеной капусточкой, это именно то, что надо. На, яблочком все это безобразие закуси. Короче, будем! За всех нас!

– А дальше?

– Чего дальше?

– Ну, про Киришку, Коляныча, Ашота, Малолетку.

– Дальше… Будет тебе и «дальше».

За соседним столиком тоже стукнулись кружками, потом здоровенный мужик треснул по столу кулаком. Кружки привычно подпрыгнули, но не расплескались. Содержимое в них поколыхалось, попенилось, белые пузырьки затихли, перестали шипеть.

– А вот, уважаемые любители словесности, члены Союза писателей и литературной студии при нём, вы мне скажите, – здоровяк хитро обвел взглядом сидящих около, вытер вспотевший подбородок, – вы мне скажите, чем отличается «ёкнуться» от «екануться»?

Естественно, сказал он ни какое не «ёкнуться» и не «екануться», а чуть другие слова, но, увы, не велено те слова нынче из-за всеобщей борьбы за нравственность и целомудрие публиковать в печати, потому я тихо вздохнул и заменил матерные на эти, подумав, что теперь, должно быть, нравственность резко возрастёт. Хотя, с другой стороны, не к чему в книжках нецензурно выражаться. Даже если это не ты говоришь, а герои книжки.

Так вот, граждане литераторы сперва притихли, потом отхлебнули из кружек, потом похлопали глазами и заговорили.

– Серёжа, ты, как всегда, не прав! – энергично и уверенно вступила единственная между ними дама. – В-первых, ты чудак на букву М! Во-вторых, так вопрос просто нельзя ставить. Бог с ним, что ты при женщине выражаешься, я к твоим вывертам привыкла, пусть это будет на твоей совести. Но тут сидят молодые, почти дети, с литстудии. Что они будут думать о поэзии, писателях. Они пиво-то в первый раз в жизни пробуют, а ты матом их поливаешь. Чудак ты, Сережа, и трёп твой чудацкий!

Женщина говорила низким приятным голосом, распаляясь после каждого предложения, и к концу монолога дошла почти до истерики. Было видно, что еще одна–две фразы и она плеснет пивом, а то и треснет по коротко стриженой Сережиной башке кружкой. Но вдруг пафос сдулся, будто резиновый шарик, она вздохнула, безнадежно посмотрела на здоровяка, потом на рюмку со всем известной прозрачной сорокоградусной жидкостью, которая одиноко притулилась к высоченной пивной кружке, лихо опрокинула стопку внутрь, потом поглядела на кружку, отхлебнула сначала маленький глоток, потом побольше, потом, не отрываясь, заглотнула почти весь литр и успокоилась.

Серёжа глядел на крупную, красивую женщину и улыбался своим мыслям. Та молчала, опустошала кружку, умиротворялась и не догадывалась, чему это улыбается сотоварищ по писательскому цеху.

А Сергей размышлял вот о чем:

Сергей думал:

– Хорошая все-таки баба Галка! Нынешние все какие-то худосочные, тощие, да и стихи пишут такие же худосочные, белибердень какую-то пишут. Начнут про одно, перескочат на другое. Суетятся, нюансики всякие и конкретности мелкие приводят, а они никчемные, не работают на общую задачу. И образы такие же дурковатые, надуманные, не живые. Точно, – Сергей, наконец, подобрал слово, – мертвые образы. Не стихи, а мертвечина.

Небось и в постели такие же мертвые, холодные, как селедки прошлогодние. А Галина живая! Его не обманешь. Эх, скинуть годков тридцать, напросился бы проводить её после кафешки домой.

Планы и размышления его перебил невысокий, сухонький поэт предпенсионного возраста. Был он лыс, но так зачесал оставшееся, что длинные волоски, уцелевшие около ушей и сзади на шее, покрывали пустующее пространство лба и макушки. Наверное, казалось поэту, что при такой его хитрости никто и не догадывается про лысину. Однако для остальных, наоборот, была очевидна эта хитрость, а заодно напоминала о лживости и пакостности хитроумного умельца во многих других поступках, делишках, и вообще вызывала неприязнь.

– А помнишь, Серёга, – сказал баритональным фальцетом этот поэт, – как ты напился третьего дня и при выходе из Союза чуть не ёкнулся на крыльце. Если бы тогда я тебя не подхватил, то переломался бы весь и лежал сейчас в больнице в гипсе. Так что с тебя бутылка водяры!

Гнусность этой фразы возмутила Сергея. Возмутила своим одновременным враньем, меркантильностью, передергиванием фактов и подлостью. Во-первых, Сергей в тот день как раз наоборот не пил вообще. Это раз. Во-вторых, споткнулся он из-за того, что этот самый поэт Генка подставил ему ножку. В-третьих, обгадив его морально, пакостник еще и надеется урвать пузырь водяры.

– Вот тебе, а не бутылка! – Сергей среагировал мгновенно, показав Генке сперва кукиш, а потом кулак. – Ты, поганец, когда подличать отучишься и подставлять ножки!

– Я? – поэт артистично удивился, однако все в кафешке увидели фальшивость изображенного. – Это я-то? Д я тут единственный порядочный человек!

Вот это он сказал зря. И не подумав. Сергей мгновенно уцепился за фразу:

– Галина, ты слышала! Мы с тобой говно, а этот в белом фраке! Мы подонки, а он, – Сергей ткнул пальцем в поэта, – белый и пушистый! Мы …

Договорить здоровяку Галина не дала, потому, что сама вступила так же энергично, как и в первый раз. До Генки дошло, что он брякнул то, что всегда думал, но обычно придерживал при себе и он начал оправдываться.

– Братцы, – запричитал он, – да я совсем не про вас это сказал, это я так, вообще, про бомжей и торгашей, которые тут самогонкой торгуют втридорога и на этом целые состояния сколотили. Понаехали тут со всех сторон, говорить правильно не научились а …

День был явно не Генкин, потому что теперь против него настроилась вся кафешка. Ашота здесь любили, да и самогонка была качественной, о чем вы уже знаете. И дешевой. А для многих в трудные времена бесплатной. И ниоткуда Ашот не приезжал, а жил в городишке всю жизнь, тут учился, отсюда уходил в армию. Короче, был своим и авторитетным человеком.

Рот открыли все, а двое самых активных молча взяли плюгавого поэта под микитки, протащили по всему залу и вышвырнули из заведения.

– Вот это правильно! – Сергей и Галина пожали друг другу руки, стукнулись кружками и выпили еще по пол-литра.

За всем этим молча и удивленно наблюдали будущие члены творческого союза, нынешние молодые дарования, юноша лет двадцати, похожий на лисенка, и две девицы. Одна с длинными прямыми белыми, почти прозрачными волосами, и другая в коротких завитушках, делавших её похожей на негритянку, только рыжую.

Лисенок, не желая совсем затеряться, ответил:

– Я думаю, что первое, – он покраснел, но матерное слово не смог из себя выдавить, – первое слово означает удариться, а второе – слегка или временно свихнуться.

Обе девицы тоже покраснели и уткнулись в пол-литровые пивные кружки. Пиво они, чтобы не отставать от настоящих литераторов, купили, а вот что делать с ним, не знали. Но пить эту жидкость не собирались, это точно.

– Чего? – одновременно произнесли Сергей и Галина.

Они уже забыли, из-за чего начался сыр-бор и выставление Генки, но вдруг вспомнили, заржали и снова стукнулись кружками.

Дилетантские разглагольствования молодой поэтической поросли были смешны для остальных посетителей, для профессионалов, отдыхавших после пребывания в пространстве вне кафешки. Завсегдатаи в разговор тактично не вступали, но каждый про себя давно ответил и объяснил не хуже Владимира Ивановича Даля. При этом в пунктах, следовавших за первым, дал толкования и варианты, несколько отходившие от основного, главного объяснения.

А творческо-союзный молодняк продолжал лепетать, пытаясь ответить на поставленный вопрос. Лопотал блекло, неубедительно, вызывая презрение у всё слышавшей публики и Сергея.

Здоровяк отпил, вытер от пены губы и подбородок, потом ладонь обтер о штаны, улыбнулся, блеснув золотым зубом и сожалея, сказал.

– Ни хрена вас не учат в ваших литинститутах. Ни хренашеньки. Все эти ваши Маркесы с Кортасарами, прочие Уолты Уитмены, Ферлингетти, Аполлинеры, Бодлеры, молодые да ранние Паулы Коэльи – ребята были, а кто и теперь живет, лихие. Они жизнь знали. Нутро жизни знали, а вы салабоны зеленые. Ни хрена не знаете. Вон у макаронника спросите, – Здоровяк пальцем ткнул в прапорщика, дремлющего у окна после чекушки вылитой в литр пива, – он в любое время дня и ночи, ежели конечно проснется, вам растолкует. А вы …

После такого монолога с перечислением имен, фамилий, а также упоминанием армейской кликухи сверхсрочника, проворовавшего на полковом или дивизионном продскладе половину своей службы, народ проникся уважением к знатоку словесности и презрительно посмотрел на литинститутовцев. Потом, через минуту о них забыли, как об объектах, не представлявших интерес, и снова сосредоточились на своем пиве и своих разговорах.

Про литераторов так бы и не вспомнили, но дверь кафешки распахнулась и внутрь вошел Генка с двумя юношами. Юношам было одному за пятьдесят, другому около. Один, высокий и дородный, походил на главного казака с картины Репина, был одет в короткую куртку, расстегнутую так, что молния цеплялась за последние несколько сантиметров и удерживала подолы куртки. Другой, худощавый с красивой седой прической, если уж продолжать сравнивать с картиной Репина, походил скорее на писаря, чем на кого другого. Он не улыбался, был серьезен и глубоко погружен в размышления, далекие от того места, куда притащил настырный и неприятный ему Генка.

–Ну, чего ты нас сюда зазвал, – говорил казак, ты же знаешь, я в завязке. Еще месяц не буду пить. Пора печень почистить. Ты же знаешь! Меня не уговорить.

Седой, уже смирился с предстоящим питием, понуро плелся, безысходно вздыхал и приговаривал:

– Да ладно, бог с ним, посидим часок, и пойдем.

Генка же продвигал их в сторону литературной компании, которую вышедшие из Запорожской Сечи герои, еще не заметили, и громко обещал, что сейчас он их обрадует и сильно удивит.

– Да чем ты можешь нас удивить? Стихи у тебя последнее время не идут, да и вообще, чего ты нас тащишь?– спрашивал, отнекиваясь, Казак, поворачивался уходить, но Генка снова разворачивал его и продвигал вглубь пивной.

– Да ладно, бог с ним, посидим часок, и пойдем – повторял Писарь.

Генка потел, остатки волос на голове у него сбились, лысина покраснела от чрезмерной активности, да и сам он стал красным и влажным, но постепенно они оказались у стола с писателями.

– Глядите, кого я к вам привел! – заорал Генка, обращаясь к уже сидевшим, – А я мимо иду, гляжу – эти. Валерка с Сережкой! Они отнекиваться, но от меня не уйдёшь! Пожалуйста! Привел, как и просили!

Сидевшие повернули голову, чтобы сказать, что они ничего не просили, а наоборот, и все, наконец, увиделись.

– Валера, Сергей! – Здоровяк заулыбался, вышел из-за стола и обхватил необъятную фигуру друга.

То же можно сказать и про Казака:

– Сереженька, как я рад тебя видеть! А мы идем в бильярдную, а тут этот: «пошли да пошли». Я ему говорю, что в завязке и Сережке давно надо завязывать, а Генка: «пошли, я вас удивлю». Как ты, дорогой!

А Здоровяк уже обнимал тёзку.

– Теперь, пожалуй, часком не обойдется, – отвечал тот.

– Вот, пожалуйста, говорил, что всех обрадую и, пожалуйста! Я такой! – Генка подвинул молоденьких девиц, уселся между ними. – Я такой! Я говорил!

Остальные тоже расселись. Заговорили все одновременно, но так выходило, что из этой кучи малы, каши, хаоса слов, каждый слышал то, что ему было важно, и отвечал на то, что считал для себя значимым и именно от него хотели услышать остальные.

Про Генку не вспоминали и он вроде как невзначай, совершенно случайно положил руку на колено длинноволосой блондинки. Подержав там с минуту, случайно переместил ладонь повыше, под платье и пополз дальше. Девица напряглась, встала, сказала, что ей пора, курчавая поэтесса сообразила, что момент подходящий и последовала за подругой. Юноша вызвался их проводить и юная часть компании весьма удачно, и почти незаметно для остальных слиняла.

Генка не огорчился, а мгновенно сообразил, сгреб оставленные молодежью кружки и влил их содержимое в свою, литровую. Получилось доверху и еще с четверть малой кружки. Здоровяк, несмотря на занятость разговором с Казаком и тезкой, боковым зрением видел всё. И то, как старый козел лез девчонке под юбку, и то, как выжил молодежь из-за стола, и то, как потом стырил их пиво. Практически своровал, а не разлил всей компании поровну. До поры он решил промолчать, чтобы не перебивать интересного разговора, но в уме сделал себе заметку не спустить наглецу эти пакости.

А разговор был действительно интересный. Обсуждали, кого включать в список на публикацию за счет областного бюджета в следующем году.

– Валера, – говорил Здоровяк, – эти чинуши урезали нам финансирование. И так копейки выделяют, так еще наполовину срезали. Мы не знаем, что делать. Выхода два. Снизить тиражи, вместо тысячи печатать по пятьсот экземпляров. Но тогда срежутся гонорары в два раза.