Читать онлайн Сневер бесплатно

Бывает, пережитое полностью меняет человека буквально во всем. И тогда прежняя личность более уже не существует ни для кого, а ее место занимает совершенно новая, которую никто пока еще знает.

Пропал без вести – это надежда, еще не смерть, так что некролога не было и портрет с черной ленточкой на стуле не выставили в вестибюле института.

После заявления о пропаже в 1983 году гражданина Киргизии Александра Петрова, среди его вещей следователь обнаружил папку с машинописными страницами. Он забрал ее себе в кабинет для изучения, заглянул, начал читать, споткнулся о слово "сневер", неожиданно для себя втянулся и уже не отрывался. Описываемые места были ему знакомы, потому что он занимался горным туризмом, что было естественно для города у высоких гор, и совершал вылазки с группой экстремалов со странным названием "Фуцинтоки", что по их уверениям происходило от японского: "мальчики, бегающие по горам".

В процессе чтения из страниц выпала засохшая зеленовато-белая бабочка, из тех, что встречаются высоко в горах, и еще картинка невероятной реалистичности. На ней как живой вздымался знакомый ему горный пик. Передним же планом, на снегу победно вскинули руки странно одетые коротышки – по сравнению с лохматым на ветру Александром посредине.

Прочитанное не могло быть выдумано не только из-за фотодокумента, а потому, что все сходилось даже в мелких деталях. Профчутье сопоставляло очевидное: Александр исчез бесследно – это факт, его сослуживцы отзывались о крепкой психике, что исключает суицид, а мать как-то уж слишком спокойно к этому относится. Ну и чудесная картинка, которую следователь просто не смог не оставить себе.

Чутье к делу не пришьешь, а налицо была не нулевая вероятность несанкционированного проникновения в республику. С этим должны разбираться компетентные органы. Следак написал на отдельном листке свое заключение, оформил рапорт и папка отправилась в КГБ.

Что с этим делать не знал никто, гриф секретности не переступишь, все оставалось в узких кругах, да так безнадежно и повисло в забвении, но уже оцифрованное в виде файла.

Спустя десятилетия сопливый хакер из Приморья, разгоряченный наглостью взлома, вообразил, что ему достались Настоящие Секретные Материалы и безуспешно пытался загнать их за бешеное бабло журналюгам, но его всерьез не восприняли даже самые оголтелые СМИ. Тогда он просто пустил файл по рукам. И вот он – текст из той старой папки, написанный от первого лица.

Со мной случилось такое, что лучше никому не рассказывать. Не просто не поверят, а еще и санитаров позовут. Пребываю в довольно сложном потрясении. Прямо сейчас, на высокой орбите, дальше радиационных поясов, висит оперативная группа, готовая в любой момент убить всю электронику на Земле и даже всю электромеханику, а я к этому непосредственно причастен.

Напечатать на машинке то, что со мной стряслось, было естественно, я ведь со школы любил писать.

Конечно же, я дал прочесть своей космической подруге, а она скопировала листки корабельным компьютером, так что в итоге они достались всей миссии. Даже не спросив у меня разрешения, они использовали это живописание в своем досье на Землю. Я не в обиде, я их научился достаточно хорошо понимать и прощать то, что для меня непривычно и непонятно.

Компьютер приготовил версию отчета специально в расчете на мое примитивное восприятие. Даже не пытался вникнуть во весь огромный объем, с инопланетными формулами и живыми графиками, но там была возможность показать только то, что касалось меня. Текст отчета был скроен легко и беззаботно, да еще перенимал характерные для писателей земли обороты и явную иронию, с которой этот супермозг со мной обычно общался. Вот самый многозначительный фрагмент, я его хорошо запомнил.

"Человеки – точно бабочки, стремящиеся из темноты на свет, влекутся из всего неприятного во что бы то ни стало – к радостному, и в наивной погоне за счастьем, склонны слепо верить, что особь противоположного пола, с которой возникла иллюзия взаимопонимания, никогда-никогда, ну просто быть не может такого случиться, чтобы вдруг ощутила разочарование или просто беспричинное равнодушие настолько, что даже и сказать-то станет нечего тому, кто недавно казался самым близким.

Наши человекологи достоверно описывают механизмы возникновения ослепляющей доминанты взаимоувлечения. Этот феномен у человеков, который так редок как рудимент среди высокоразвитых рас галактики, замечателен еще и тем, что у нас для него есть словесное обозначение – "сневер", а у человеков – нет.

Мы удачно получили возможность непосредственного наблюдения редкой формы сневера: одна особь земная, другая – нашей культуры, обе – высокоразумны, что противоречит общегалактической тенденции: чем выше разум, тем меньше сневер".

Во как значит: чем разумнее, тем устойчивее к сневеру. Можно использовать как тест на разумность, который я, кстати, уже провалил не раз.

Но с заявленной тенденцией явно что-то не так: я бы сказал, что сневер у нас многим очень даже не просто дается. Вот я, можно сказать, не по годам крутой горный турист с мужественно-привлекательной внешностью и это, казалось бы, должно быть гарантией женского интереса, но моя бывшая уже подруга легко и внезапно переходила на визг так, как будто в такие моменты я был ее ненавистным врагом.

Это не она виновата, ведь у всего есть причины. Возможно, я даже больше давал повода, но… у нас женщины почти все какие-то очень ищущие и поэтому избыточно требовательные, им нужны только безупречные герои, но таких нет в природе. И поэтому жизнь женщин у нас черным-черна.

Неудивительно, что однажды истерические разборки мне до невозможности осточертели и возникло решительное нежелание продолжать терпеть.

Как-то мы собирались в кино, я не очень-то хотел, но быстренько одел рубашку, которую недавно снял после работы. Она взглянула всего разок и ее прорвало: как это я посмел идти с ней в негодной рубашке?

В зеркале все было как бы прилично и только дрожащий от негодования палец упирался в помятость на боку. Я просто не пошел в кино, и мы окончательно расставили непримиримые приоритеты, после чего я свалил к другу. Из головы не выходил этот абсурд, я не мог заставить себя не думать об этом.

Живо вспомнив, как на партсобрании прорабатывали моего отца, вздумавшего разводиться, с угрозой отлучения от партии за несознательный проступок, я сбежал в горы от всех проблем.

Горы – это мир, где нет места выносам мозга. Здесь не нужно как можно драматичнее демонстрировать свою правоту в никчемном споре.

И вот, я шагаю под тяжелым рюкзаком по еле заметной тропе, среди кустов колючего барбариса, фонтанами раскинувших зеленые ветви, густо усыпанные свисающими черно-фиолетовыми ягодами. Поросшие арчой склоны ущелья здесь круто уходят к небу. Слева громко шумит скрытая непроходимыми зарослями река, а впереди над ущельем вздымается белоснежной макушкой остроконечная гора Аман-Тоо. Все, кто заходят в это ущелье, первым делом видят ее, и я всегда как бы здороваюсь с ней: привет, снова увиделись!

В такую жару любой родничок в радость, а когда с высокой скалы чистейшие струи разлетаются брызгами, в которые вплетается радуга, то просто нет большего наслаждения, чем стоять внизу, не опасаясь даже, что на голову слетит камень.

Под насмешливый шум горной речки я с удивлением предположил, что, возможно, я сам все портил с упорством барана и со стороны выглядел точно так же дико и несносно. Я никогда бы не сознался в этом там, а здесь признавал с печальным сожалением. Нужно избавиться от липких привычных бытовых реакций, отдохнуть, вернуть уверенность, меня ведь ждет интересная работа.

Арчовые заросли сменила роща горных берез, и вскоре показалось каменистое русло грохочущей Джынды-Су, что переводится как дурная вода. Перейти эту речку было немыслимо потому как быстрые и мощные струи били в огромные острые камни, между которыми глубина могла быть какой угодно.

Однажды, возвращаясь по эту сторону ущелья, чтобы перейти Джинды-Су, пришлось идти до самых истоков у недалеко возвышающейся скальной стенки, с которой извергалась ледниковая вода, но перейти русло решились лишь ранним утром, когда на леднике сверху прекратилось таяние. Сейчас я как раз шел на этот ледник, чтобы провести свой отпуск в одиноких альпинистских вылазках.

Опять захотелось пить, и я сбросил рюкзак на камни, с облегчением расправив ноющие плечи. Солнце из безоблачного неба жестко излучало горный ультрафиолет. Футболка вымокла под рюкзаком и теперь приятно леденила спину.

Это место посещают очень редко, вокруг девственная чистота, только на ветке березы, видимо уже очень давно, висели выцветшие до белизны горные ботинки.

Я подошел к беснующейся реке. Кипящий поток легко ворочал камни и полировал их крупным песком. Напившись мутной от белой ледниковой взвеси, но гарантировано стерильной воды, я снова впрягся в рюкзак и пошел вверх вдоль реки.

Мы с товарищами были там весной и, планируя маршрут, заранее подняли сюда продукты и снаряжение. Но наши планы сорвались. Этими продуктами я и намеревался воспользоваться.

Ущелье было крутым и коротким. Не прошло и часа как заросли кустарника и корявых, но живучих берез, разбитых селями, остались позади. Я довольно быстро преодолел утомительный взлет скалистого склона и вышел к ледопаду.

Неровная, изломанная стена льда возвышалась над грудой камней. Кромка снега над льдом ослепительно сияла.

Как специально для меня, раздался пушечный грохот, и огромная глыба, отколовшись от ледника, в облаке пыли полетела в змеящееся внизу русло речки.

Я невозмутимо разжевал конфету и, подойдя ко льду, напился из чистых, но безвкусно-горьковатых журчащих струй. Здесь под огромным камнем мы устроили тайник. Недалеко находилась хорошо утоптанная площадка. Я натянул свою рыжую памирку на стойки, разложил спальник и разделся с намерением позагорать не только в области лица и шеи. Солнце вот-вот должно было зайти за гребень, как раз чтобы не спалить мне шкуру. Я разлегся под горячими лучами и замер, наслаждаясь отдыхом.

Ноги с непривычки тупо гудели, а тело ломило приятной болью.

Как раз вовремя, когда кожа начала убедительно побаливать, меня накрыла тень от ледяной стены и сразу подул пронизывающий ветерок. Я вскочил на ноги. Хотелось еще немного солнца, но загорать лучше было в движении. Схватив ледоруб, я вскарабкался по изломанным скалам наверх ледопада.

Под фиолетово-синим небом вокруг огромного снежного поля раскинулось знакомое полукольцо гребня, увенчанное обманчиво близкими вершинами.

Поодаль я заметил облачко, лежащее прямо на снегу. Оно было почти незаметно на ярко-белой снежной поверхности, интригующе лежало как приросшее и весело клубилось. Если бы взгляд не зацепился, я бы не обратил внимание, мало ли видел низкие облака. Но они обычно просто лежали, смещаясь ветром, а не клубились вызывающе над одним местом. Это выглядело очень странно и настораживало.

До него было где-то метров двести. Несмотря на усталость я, натянув брезентовые гетры выше колен, зашагал по снежной каше, изредка проваливаясь чуть ли не по пояс. Голое разгоряченное тело приятно обжигало снегом.

По мере моего приближения картина принимала еще более странный вид. Вблизи облако оказалось огромным. Клубящаяся непроницаемо матовая поверхность имела неестественно резкие очертания.

Зачерпнув мокрого снега, я бросил его. Ничего не произошло, ком пролетел внутрь и невидимо шмякнулся там. Заведенный до предела, я приблизился вплотную и очень осторожно протянул руку. Она прошла, исчезая в белесой массе с резкой границей на запястье. Ничего плохого не случилось. И тогда я медленно просунул голову, с чувством древнего философа, дошедшего до края Земли и просовывающего голову в щель под небесным сводом.

Внутри облако исчезло, горный цирк вокруг ясно просматривался, но невдалеке стояло нечто техногенное, какая-то непривычная фиготень, потребовавшая некоторое время, чтобы уложиться в голове. Наверное, вот так сумбурно воспринимали туземцы корабли Магеллана. Ну, как если ребенку показать внутренности машины, он что-то увидит ускользающе сложное, но ничего не поймет и не запомнит.

Это была точно не земная штуковина и меня начал распирать радостный ужас. Что делать? Альпинисты привыкли быть осторожными в горах, а я вообще был осторожным и даже рассудительным.

Одно стало предельно ясно: облако понадобилось для маскировки огромной конструкции, которую не смог бы сюда поднять ни один грузовой вертолет. Они прятались от нас. Зачем? Ведь мудрый неземной разум не может быть врагом, вера в это крепко сидела в моей голове, доказанная советскими писателями-фантастами.

Изумительно красивые формы со множеством совершенно непонятных деталей долго приковывали мой взгляд и ясно означали, что передо мной не что иное, как звездолет, но не похожий ни на какие фантастические иллюстрации. Стащить что-нибудь как доказательство и быстро валить отсюда?

Я шагнул назад и облако опять заклубилось передо мной. У меня не возникло паники, вероятно из-за некоторой гипоксии, – ледник был достаточно высоко. Как-то на вершине мне захотелось написать записку будущим восходителям, блеснув каким ни на есть юмором. Никогда с этим не было проблем, а тут вдруг весь юмор съежился как это бывает у мужчин в трусах в холодной воде и возникали только банальные строчки, похожие на все другие такие записки.

В обуви хлюпала талая вода, и ноги без движения подмерзали. Изнутри я должен был бы прекрасно просматриваться, так что не было смысла выходить из облака. Поэтому я опять проткнул завесу и медленно направился к инопланетному звездолету. Вблизи он оказался подавляюще грандиозным, с неперчислимым разнообразием неожиданных деталей.

Чувствовалось, что здесь давно уже был лагерь. Вокруг располагались таинственные устройства, высокие разноцветные штыри и странные предметы. По некоторым бегали суетливые огоньки. Я нерешительно остановился. Прятаться, наверное, было уже поздно, а подойти ближе мешала нарастающая осторожность. Почему никого нет? Может они наблюдают за мной? Или как в Войне Миров давно погибли от земных бактерий? Но точно – не раньше, чем два года назад, когда я лазил здесь.

Призрачно бесшумно откуда-то с высоты вниз слевитировало нелепое на вид существо. Я совершенно не понял, как это произошло.

Нечто в темно-синем, с густыми прядями черных волос на белом лице, выпрямилось на снегу, тонкое как спичка. Откинув локон, оно прищурилось от яркого света и беспечно зевнуло.

Оно повернулось, мы столкнулись взглядами и от неожиданности оно вздрогнуло.

Я не знал, что делать. Увидев выпуклости на груди, понял, что это – женщина.

Она опустила огромные глаза, точно как я опускаю, увидев настороженный взгляд собаки, чтобы та не посчитала это агрессией.

Женщина оскалилась в улыбке и не спеша, почти крадучись, двинулась ко мне, явно не желая спугнуть. Изредка проваливаясь в снег и неловко балансируя тонкими ручками, она подошла совсем близко, и я с огорчением разглядел легкую сетку морщинок на своеобразно красивом лице. Мне стало неудобно за то, что я был лишь в плавках на голом, позорно недозагорелом теле.

Она с явным волнением осмотрела меня снизу-вверх и пролопотала что-то по-киргизски. Глупо теряясь как школьник у доски, я пожал плечами, выдавил из себя "саламат сызбы" и, уже по-русски – что не понимаю. Она переключилась на неожиданно чистейший мой язык, и спросила:

– Вы альпинист?

– Да, – я неуверенно пожал плечами, переминаясь в мокрой обуви с хлюпающими звуками.

Это была категорически не русская женщина. Она вообще была никакой и, как все вокруг здесь, во всех деталях поражала неожиданной новизной.

Громадный звездолет, странные предметы на снегу самых интригующих форм, прозрачное с одной только стороны облако – все это множество новых деталей растягивало происходящее, как в замедленном фильме. Я смотрел на это как со стороны, плохо соображая.

Прилета добрых и могучих инопланетян из космического коммунизма с нетерпением ожидал весь советский народ, чтобы положить конец капиталистической несправедливости и нависающей над миром атомной войне.

– Вы… из космоса?

– Да! – она чуть шире улыбнулась и неторопливо протянула мне ладошку, – можете потрогать меня, если хотите!

Я улыбнулся и сжал маленькую, какую-то ненастоящую ручку. Это было сильное, непередаваемое ощущение. Как-то я видел картину "Прикосновение ангела", что должно было передать самые высшие чувства, охватывающие от такого контакта. А теперь у меня случилось прикосновение к инопланетянке. Несмотря на гипоксию, в голове стало очень ясно, и я был готов ко всему, ну, вероятно, пока не дошло до конкретных дел.

– Это – наша шлюпка, – она показала рукой на звездолет, – Хотите посмотреть?

Как можно сомневаться? Передо мной открывалось неизвестное и долгожданное, правда, как раз сейчас я к этому не вполне был готов исключительно из-за комплекса неполноценности. Меня беспокоило, что могу наделать глупостей и оказаться опозоренным навеки в истории. В голове все стремительно менялось, пока я покорно передвигал негнущиеся то ли от холода, то ли от ступора ноги, и все начинало быть похожим на сон.

И тут к нам слевитировала еще одна фигурка, проделав это куда более залихватски, и по инерции по колени провалилась в снег полусогнутыми ногами. Она казалась совсем еще девчонкой. Очень похожая на женщину рядом, но еще тоньше, что казалось почти невозможным. Только выбравшись из снега и подняв голову, она заметила меня и от неожиданности раскрыла огромные глаза. В них было легко распознаваемые изумление, восторг и любопытство.

Меня ее эмоции и вид повергли в еще большее замешательство.

Она замахала руками, забалансировала, проваливаясь тонкими ступнями, и скорострельно заговорила со мной по-киргизски, но женщина перебила ее несколькими торопливыми словами, среди которых мне послышалось "йети".

У нас ходили легенды про снежного человека, которого прозвали "йети", и я почувствовал себя их добычей. Это помогло мне немного справиться с шоком.

– Привет, человек! Как хорошо, что вы сюда забрели! – девчонка запросто ухватилась за мою руку, в которой я держал ледоруб. Они повели меня с двух сторон, чуть ли не подталкивая.

Что-то мягко, но непреодолимо сильно подтолкнуло меня снизу и мы взмыли так, что у меня голова закружилась.

Ориентация вернулась в маленькой комнате с пружинящим покрытием. Подо мной позорно начала расплываться лужа от полных воды мокроступов и быстро таявшей снежной коросты, Я виновато переступал ногами. Меня крепко держали за обе руки. Ну, как крепко, я мог бы высвободиться одним движением, но зачем?

Слева раскрылся проход. Просто в туманной поверхности возникла дыра. Оттуда к нашим ногам шмыгнула пестрая тварь чем-то похожая на лису, но непропорционально длинная и усатая, с толстым стелющимся хвостом. Я чуть пригнулся, но девчонка влет подхватила животное на руки несмотря на то, что оно рвалось знакомиться со мной.

Мы пошли по коридору со сложными мерцающими узорами на матовых поверхностях.

Открылся еще один проход, девченка прижала лису к себе одной рукой, а другой опять схватила мое запястье с ледорубом. Мы вошли в большую комнату. Прежде всего я увидел еще нескольких инопланетян. Само же помещения никак не походило на комнату, потому что тут не было определенных стен, углов и вообще того, что как-то обозначает комнату. Вместо этого все оказалось настолько непонятно непривычным, что я застыл, пытаясь разобраться.

Все повернулись одновременно, как по команде и посмотрели на меня. Это напоминало эпизод картины “Опять двойка”.

Некоторые с глуховатым звуком “чпок” отстреливали от голов какие-то тонкие прозрачные шнурки. Все поднимались с мест с нарастающим молчаливым энтузиазмом. Меня окружили и с некоторого расстояния бесцеремонно присматривались. Я оказался среди маленьких людей с одинаковыми лицами. Я сообразил, что это так же, как киргизы или негры – на одно лицо для тех, кто к ним не привык.

Они неторопливо, в какой-то своей плавной этике молча переглядывались, явно обмениваясь информацией, улыбались мне, а некоторые осторожно подходили и неуклюже хлопали по плечу с вариациями на тему "привет, дружище!", видимо считая это необходимым обрядом земного знакомства. Вроде бы не такие уж они таинственно недоступные для понимания, эти инопланетяне, даже по-русски говорили свободно.

Как же я недооценивал ситуацию! Но склонность недооценивать – не столько ошибка, сколько отсутствие опыта, – я просто не видел еще ничего подобного. Так детям кажется все понятным.

Моя улыбка все еще непослушно сковывала лицо, но я уже чувствовал себя свободнее, настолько они были приветливы и неподдельно радостны.

В сравнении с разительной грациозностью их фигур я ощущал себя неуклюжим питекантропом. Эти люди отличались гротескным телосложением, как в диснеевских мультиках, которые мне довелось увидеть у знакомого фарцовщика, а их глаза наполнял ясный разум. Меня это напрягало ожиданием какой-то неподъемной каверзности, чем обычно не преминут блеснуть земные интеллектуалы, чтобы доказать свое превосходство. Но никакого такого глумления не происходило. Лишь казалось, что они постоянно над чем-то глубоко размышляют, но не как рассеянные ботаны, а живо реагируя мимикой и жестами. Это выглядело странновато, я же не знал, что они переговариваются через импланты. Иногда они обменивались неуловимыми для меня фразами и среди ускользающих слов послышалось "йети", так что я укрепился в ощущении себя отловленным гоминидом.

Женщина и девчонка, наконец-то, отпустили мои руки, но остались рядом с приоритетом удачливых охотников Или мне так казалось в горячке происходящего. Я неуклюже стоял огромный среди них, попавший в гости к цивилизованным людям, полуголый, ошеломленный и с нелепым ледорубом в полусогнутой лапе. Мое тело приняло соответствующую позу: я ссутулился, чуть развел руки в локтях и даже выдвинул вперед нижнюю челюсть. Но за меня легко решалось множество мелких этических проблем так, что не ощущалось никаких неудобств.

– Будем общаться так, как вы привыкли, – беззаботно сказал кто-то рядом без акцента, похоже, моя первая знакомая.

Обращение “на вы” чуть задевало и дистанцировало, как в милиции. На мои плечи слегка надавили, я недолго гадал, что им нужно. Оказывается, мня усаживали, но я не понимал куда. Это оказалось что-то очень комфортное, где я и расслабился. Рядом устроился инопланетянин со слегка удивленным и в то же время насмешливым, как мне казалось, выражением лица. У меня был знакомый с таким же постоянным выражением лица, так что невольно начал воспринимать этот типаж. Знакомый был алкашом, хоть и добродушным, но обидчивым. Мы посмотрели друг на друга, приветливо скалясь – я даже начал копировать эту их манеру так улыбаться.

Он заговорил со мной мягко, почти вкрадчиво и неторопливо, подчеркнуто обращаясь "на вы", в то же время своим тоном придавая успокаивающую меня доброжелательность.

Первые его слова я упустил. Потому, что гнал из головы шальную мысль, а что будет если я сейчас ущипну эту до смешного миниатюрную руку, лежащую рядом с моим коленом. Вообще несколько смутно сейчас помню, что он говорил. Что-то вроде:

– Мы дальние разведчики. Расчеты показали, что в поясе жизни вашей звезды есть планеты. Несмотря на удаленность, сюда была отправлена экспедиция. Через девятнадцать ваших лет мы прибыли и, еще полгода проблуждав среди планет системы, остались вблизи Земли. Через несколько месяцев изучения планеты и ее электромагнитных информационных излучений, выбрали место посадки в безлюдном горном районе недалеко от населенного пункта, с надежно уединенной посадочной поверхностью. Спустились в этом самом модуле и развернули базу. Недалеко от места посадки мы обнаружили относительно свежие следы, стоянку и тайник. Но прошло вот уже два месяца, и никто не появлялся. Мы уже готовились отправить группу ниже, чтобы установить связь с одним из людей, и тут вы нас нашли.

Я живо представил, как спустившиеся ниже инопланетяне появляются перед суровым чабаном, который неминуемо им бы повстречался внизу. Он бы точно схватился за мультук, чтобы защититься от шайтанов. Я улыбнулся этой мысли, уже не скалясь напоказ. Инопланетянин тоже улыбнулся, не спрашивая, о чем я подумал, как будто и сам понимал, что за контакт мог приключиться с горным аборигеном.

– По одним только случайным радио и телепередачам сложно достаточно полно изучить культуру и особенности психики. К сожалению, у вас еще нет общемировой информационной сети. Хотя наш компьютер во многом справился, нет ничего более ценного, как непосредственное общение. Мы предлагаем вам погостить у нас несколько дней.

– Да, конечно… А что, если бы вас нашел человек, который не согласился остаться?

– Мы бы убедили его. Отпустить его до отлета было бы опрометчиво. Человек, который не принимает во внимание интересы своего общества, тем самым оказывается вне этого общества. Считаетесь ли вы с желанием животных, которых нужно изучать? Вы не причиняете им страдания, но ограничиваете, создаете для них возможно оптимальные условия, а после цикла исследования даже не всегда отпускаете на волю.

Отрезвляюще доходчиво получилось…

– Понятно… значит, выбора нет.

– Есть выбор в вопросе участия и получения для себя максимальной пользы, а вреда мы не причиним в любом случае. Как нежелательная мера, фрагменты вашей памяти о последнем периоде времени можно сделать недоступной для воспоминания, это – легко.

Был ли инопланетянин наивным оптимистом в отношении легкости принуждения меня или я реально бессилен против них, как попавшийся зверек? Я-то знал, насколько коварным и опасным стал бы в случае нежелания сотрудничать. Вот прямо сейчас мог бы устроить им настоящую бойню.

Я не дурак. Устраивать дебош там, где должен решать разум просто глупо, и я никогда бы не стал так показывать свое физическое превосходства. А было ли оно вообще у меня, учитывая, что ничего не знал про их технические возможности?..

Черт… а если они подслушивают мои мысли?…

Они несопоставимо более мудры и выбор для меня был очевиден, так что я не собирался измышлять вариант побега.

При этом идилличность фантастических представлений о доброте и гуманности сменилась на понимание реалий действительности.

– Да я всегда мечтал оказаться в такой ситуации! – вырвалось у меня и это разрядило напряжение, все понимающе заулыбались.

– Это нормально для высокоразвитого разумного существа. Мы будем с вами очень доброжелательны. И вы для удовлетворения любопытства можете обращаться к любому нашему специалисту. Какие у вас личные интересы?

О, у меня есть много, очень много самых разных интересов. Я люблю стрелять и с детства с соседом, у которого отец был охотником, палили из 16-го калибра в наших огородах, делали пороховые пушки и даже ракеты. Я любил рисовать и лепить, что в этом плане можно получить у инопланетян? Я давно собираю всякие электросхемы, приемники, усилители, сегодня это и есть моя профессия.

– Электронная схемотехника, – вслух выдал йети, сидящий во мне, и чуть меньше почувствовал себя примитивным гоминидом.

– Вот! Мне повезло! – оживился инопланетный мужичок с широкой рыжей бородой какие рисуют у пиратов и людоедов в детских книжках.

– Конечно, я не считаю себя достаточно хорошим специалистом, чтобы говорить от имени земной науки.

Я начинал осваиваться, и здорово помогало то, что соразмерял свои физические возможности как Гулливер в Лилипутии.

Девчонка, которая стояла чуть поодаль, звонко вскрикнула от досады потому, что ее лиса внезапно вырвалась и молнией метнулась ко мне. Молодой инопланетянин с невероятной ловкостью успел схватить ее за хвост в прыжке. Лиса гулко брякнулась на пол и возмущенно зашипела. Это несколько уменьшило мою уверенность в физическом превосходстве.

– Очень общительное животное. Это биологический робот, специально созданный для развлечения детей. Пока она с вами не познакомится, так и будет приставать.

– Я не против, – улыбнулся я.

Лису выпустили, она обнюхала меня, посмотрела в глаза и потерлась о ноги.

– Ее вырастили еще до рождения хозяйки на пятом месяце полета. Сейчас они единственные бездельники на корабле.

Девчонка негодующе вскинула голову.

– Нет, ты, конечно, очень нам помогаешь, просто еще не заняла определенную специализацию в системе. Вот поэтому, – сказал молодой инопланетянин, обращаясь ко мне, – ей и придется, в основном, развлекать вас во время досуга.

Женщина обеспокоенно взглянула на него:

– А ты учел опасность… как это по-русски…, ну, в общем…

– Сневер? – подсказал молодой инопланетянин странно прозвучавшее слово и это заметно его озадачило.

– Да.

Девчонка куда более возмущенно вспыхнула и совсем по-земному закусила губки. Я ничего не понимал, но было ясно, что надо мной нависла какая-то нешуточная проблема.

– Я об этом даже не думал… Как ты считаешь, – обратился он к одному из своих товарищей, – наши опасения достаточно обоснованы?

Тот на минуту задумался.

– Не знаю… Слишком много параметров для экстраполяции. Рискнем. Но, какими бы ни были последствия, а они в принципе не могут быть слишком неприемлемыми, мы получим ценную информацию.

Ага, понял я позитивный настрой, потому как принцип "нет худа без добра" тоже старался блюсти, но это не отменяло какую-то непонятную неприятность.

Обсуждая что-то свое, они не перешли на свой язык, а говорили по-русски. Я очень оценил это. Меня всегда раздражало, когда киргизы, почти насильно зазывающие в юрту в гости проходивших мимо, там говорили о чем-то на своем. Опять специфическая, но рациональная справедливость, к которой мне еще придется привыкать… Но речь зашла о чем-то касающемся меня в настораживающем плане. Конечно, можно не сомневаться, что из любой беды они смогут извлечь максимальную пользу для своей исследовательской миссии.

Женщина задумалась, я почувствовал себя неуютно и спросил:

– А что это за штука, сневер?

Девчонка почему-то с неприязненным вызовом зыркнула не меня.

Молодой человек с сочувствием вздохнул и попробовал объяснить попроще, как школьнику :

– Это такое не смертельное, конечно, бремя или можно сказать напасть, настолько специфическое понятие, что в вашем языке даже нет подходящего слова. Да и лучше вам это не знать пока… Вот, точно, не стоит знать то, что от вас не зависит и стараться этого избегнуть. Но вы не пугайтесь, мы справимся. А сейчас давайте улучшим коммуникабельность. Как бы вы желали, чтобы мы назвали вас?

– Да просто Сашей.

– А мы давно выбрали себе земные имена. Я буду Джоном. Неплохо?

– Нормально, – я улыбнулся ему, хотя меня слегка покоробило.

– А рыжая борода – Федя. Скоро всех запомните.

– Ну, наверное, да. Раз я здесь на несколько дней, можно я схожу за своими вещами, они остались ниже, под ледником? Там палатка, одежда, еда… Я не убегу! Можете прикрутить мне самоликвидатор.

– Конечно, переносите! Мы вам поможем.

Пятеро миниатюрных мужичков тут же вызвались сопровождать меня. Без всяких проволочек, без которых в земных делах ничего не бывает, меня сразу вывели из отсека и что-то мягко, но стремительно вынесло всю компанию на снег. Я опять ничего толком не понял.

Группа инопланетян казалась мне совершенно неопасной, если только у них не было какого-то оружия. А на спуске с ледопада, за мной точно никто не угонится, и пусть хоть палят из всех бластеров. Но я старался не делать неожиданных и резких движений.

Солнце скрылось за гребнем задолго до заката, сразу стало холодно, снег под ногами постепенно твердел. Я демонстративно взбрыкнул, покрутил для разминки торсом и быстро пошел по своим следам, привычно заваливая снегом места, где глубоко проваливался, чтобы следующий легко здесь мог пройти.

Инопланетяне стойко не отставали.

Мы спустились с ледопада на скалы и мне пришлось подстраховывать их в сложных местах. Здесь я чувствовал себя хозяином своего мира. Со мной было пятеро маленьких как мальчишки, худющих человечков. Никакого оружия у них так и не разглядел, но мне и в голову не приходило конфликтовать с ними, я лишь по-мужски соразмерял свои возможности.

Мы спустились к палатке. Запыхавшись и возбуждено галдя, причем строго по-русски, они с любопытством окружили ее, а я торопливо залез, напялил холоднющую, но сухую одежду, защелкал зубами и, показав пальцем свою цель, чтобы не думали про побег, направился к спрятанной заброске.

Отвалив камень, принялся разгребать вход, с удовольствием ощущая на себе оценивающие взгляды, когда приходилось вытаскивать из ниши тяжеленные каменные обломки, – опять чисто пацанские сопоставления.

Потом я начал выгребать оттуда консервные банки, пакеты конфет, пачки сахара и чая, канистры с бензином, связки снаряжения, каски, вибры и кошки. Образовалась внушительная куча.

Я сложил палатку, и натолкал в рюкзак железа, консервных банок, в общем все, что неудобно было нести в руках. Получилось килограмм сорок. Один инопланетянин безуспешно попытался поднять рюкзак и предложил вызвать авиа-бот. Я снисходительно улыбнулся и, поддав коленкой под днище, воздел рюкзак на плечо, а потом, подбросив на спине, просунул и другую руку. Они смотрели на меня познавательно как на питекантропа в его среде обитания, затем быстро разобрали остальное, так что от кучи ничего не осталось.

Обратно мы шли по совсем уже затвердевшему снегу, не проваливаясь. Шли не торопясь так, чтобы никто не отставал. Двое инопланетян были обвешаны веревками и касками, а трое тащили палатку с легкими вещами. Я с рюкзаком шел позади и уже нисколько не комплексовал. Все казалось даже обыденным, как если бы не раз с ними ходил в горы.

Передо мной шел самый высокий из них, назвавшийся Васей, едва доставая макушкой мне до глаз. На плечах и шее у него висели мотки страховочной веревки. Вначале я его узнавал по шраму над левой бровью, который придавал его лицу выражение незаслуженной обиды. Вася увлекательно рассказывал мне на ходу, как он обслуживает силовые механизмы модуля.

Я живо вообразил, как толкаю его на товарищей, запутываю всех веревкой и бегу назад к свободе. Вася споткнулся о пласт выступающего фирна и оглянулся на меня. Я чуть приостановился, но он пошел дальше. Так, значит, не просто опутываю, а тащу всю эту кодлу в зоопарк. Сенсация, меня награждают за бдительность. Вася хрустел по фирну впереди как ни в чем ни бывало, продолжая увлеченно меня просвещать о технических буднях. Значит, нет у них телепатии. Можно думать о чем угодно.

Вася заговорил про своего друга, несущего чуть дальше связку гремящих касок. На вид тот был совсем мальчишка, но выбрал себе имя Полифем, и оно ему как-то подходило. Он обслуживал более утонченное оборудование. При необходимости его мог заменить Федя. Хотя все обслуживали боты, люди контролировали процесс и в особых ситуациях могли вмешиваться, получать нужную информацию и принимать нестандартные решения. Было еще нечто, почтительно называемое "Корабль", но это был не сам корабль, а его разум.

С ним у меня заладились особо доверительные отношения и если бы этот разум был заключен в тело, я бы посчитал, что это до въедливости проницательный в делах, но приятный в общении товарищ. У него ко мне возникло специфическое, ироничное отношение, что вполне простительно и даже желательно в дружеских отношениях.

Трое тащивших палатку в качестве носилок были человекологом Шуриком, биологом Геной и космическим адаптологом Верой. С первым понятно – изучатель людей, а что означало адаптолог не совсем понял, что-то вроде нашего психолога. Веру предупреждали, что это имя – чисто женское, но он проявил только ему понятное упрямство. Ничего женского в его повадках я не заметил.

Еще мне сказали, что с ними была только одна женщина – аналитик Наташа, а ее вполне повзрослевшая за время полета дочь, та самая девчонка, успела сменить несколько имен и сейчас никто не знает, как ее зовут.

Мы прошли облако, и я выбрал место для палатки.

Из модуля слетел на снег улыбающийся Федя с толстым рулоном. Он подошел к нам и бросил ношу на снег. Рулон упруго развернулся в широкий прямоугольник. Я сразу сообразил, что это – вроде большого каремата и не ошибся.

– Это для палатки. С ним не будет холодно на снегу.

А на снегу итак не холодно, но такая предусмотрительная забота приятно меня расположила.

– В общем-то я и не такому привык! – начал бравировать я, – вот на камнях…

– Вы, конечно, горный человек, – улыбнулся Федя, – а вот мы… нам очень хочется пожить в палатке, но, пожалуй, без этого коврика будет слишком сурово…

Круто!.. я по-другому взглянул на ситуацию. Или они так решили сторожить меня?.. вряд ли, они гораздо более тонкие психологи. Но лучше тут не делать предположений.

– Пожалуй, еще трое из вас, кроме меня, поместятся вполне комфортно!

– Мы будем гостить по очереди! – Вера улыбался: он явно понял мои сомнения.

– Некоторые уже строят серьезные планы побыть здесь альпинистами и с вашей помощью залезть на какую-нибудь вершину.

Это оказалось для меня совершенно необычным направлением мыслей. Но я обрадовался столь полному моему участию.

– Классно! Будем готовиться!

Мы растянули палатку. Инопланетяне все схватывали без лишних пояснений. Из нас получалась хорошая команда, и я почти не чувствовал себя дикарем, за которым наблюдают исследователи.

Я уложил вещи в палатку так, чтобы на них удобно было сидеть и пригласил всех зайти в музей этнического быта. Они расселись как смогли, и я вытащил примус. Он должен казаться им примитивной экзотикой! Примус был бензиновый, вонючий и довольно своенравный, но я умел с ним справляться.

Вечер окончательно опустился на горы, и когда примус зашипел голубой короной пламени, сразу стало тепло и уютно. Я наполнил кастрюльку кусками смерзшегося снега и поставил на огонь. Инопланетяне наблюдали, переговариваясь и забавно пытались объяснять происходящее. Они мне напоминали школьников своей непосредственностью при невысоком росте или, наоборот, старичков, затаивших свой огромный жизненный опыт.

Пока топилась вода, мы решили, что в ближайшие дни я подготовлю желающих залезть на пик Западный Аламедин, – самую высокую вершину Киргизского хребта, к которой выходил гребень нашего цирка. Мне казалось это вполне возможным, раз они так хорошо переносят здесь разрежение воздуха.

В кастрюльке уже парила вода, и я добавил еще снега, заполнив ее доверху. В этот момент полог палатки отвернулся, и мы увидели девчонку, а за ней выглядывали еще любопытные лица. Кое-как мы потеснились, стараясь не задевать примуса.

Толкучка – советский атрибут. Выстоять очередь в магазине, залезть во всегда переполненный автобус, поехать на жигулях в компании десяти человек с рюкзаками, непонятно как утрамбовываясь в салончике. Даже базар назывался толкучкой. Но тут в палатке было уютно соприкасаться плечами и быть максимально компактно вместе.

Биологу экспедиции – Гене, – смуглому инопланетяшке с веселыми глазами, места не хватало, и только его голова была с нами в палатке. Я передал ему свою куртку, чтобы прикрыл зад, и он принял ее как будто так всегда у нас было заведено.

Когда закипела вода, я бросил в кастрюльку пару горстей сухофруктов. Все притихли, наблюдая за таинством и принюхиваясь.

Я достал продукты, нарезал единственную булку хлеба, открыл банки с мясным паштетом и сгущенкой, высыпал из пакета шоколадные батончики и почистил ломоть вяленой рыбы. У меня в канистре был отличный сироп: смесь клубничного и смородинного варенья с апельсиновыми корками. Я влил сиропу в компот и достал свою кружку.

– А высокоразвитые инопланетяне смогут решить проблему дефицита посуды для еды? – спросил я, зачерпнув кружкой компот и любуясь его густым цветом.

Доктор сбегал на модуль и скоро все нюхали обжигающий губы горячий напиток.

Я гадал как они отнесутся к земной еде, но проблем не возникло. Девчонка увлеченно рвала зубами вяленую рыбу, – видимо входила в первобытный образ, а я наслаждался этим чудесным зрелищем. Потом она попробовала батончики и, наконец, смогла отпить остывший компот. Все с интересом и без опасения дегустировали земную еду. Наверняка их медицина позволяла такую опрометчивость.

Я смотрел на людей чужого мира и удивлялся своему спокойствию. Смуглые и бледные лица, разного оттенка прически, чуть скраденные полумраком, странно живые, не по-земному утонченные черты. Но с ними было просто и хорошо. Их любопытство не было навязчивым. Они, как самые обычные туристы, до последней капли прикончили компот, вылизали сгущенку и расправились с паштетом. Что еще нужно для взаимопонимания? Я был удовлетворен.

Точно не помню, о чем именно мы говорили, закончилось тем, что, решив, кто сегодня останется со мной в палатке, все ушли на модуль готовится.

Стало тихо и полезли мысли. Вот этот момент помню хорошо. Я остался один в палатке, выдернутый из совершенно непривычного бытия. Я не мог ничего планировать потому, что ничего не знал и не понимал, оставалось просто продолжать переживать все это и скоро наступит продолжение.

Нужно бы навести какой-то приличный порядок. Я собрал мусор в небольшой полиэтиленовый мешок, и с хрустом смерзшегося снега вдавил его поглубже снаружи.

Ледник Джынды-Су отходит со скоростью около 100 метров в год. Значит где-то лет через пять очередной скол на ледопаде рассыплется с этим пакетом, разбросав сохранившиеся на холоде огрызки для птиц и железные банки для перегнивания. И кроме меня тут никто не наследит в ближайшие годы, если не десятилетия. Об этом я думал, совершая антиэкологический поступок с захоронением отходов.

Продукты, веревки и другое снаряжение я уложил вдоль палатки вместо подушек, уселся на спальник и принялся ждать.

Раздался хруст фирна и резкий шум полога. В палатку пролезли смуглый биолог Гена, Вера и суетливая девчонка, все в каких-то легких скафандрах без шлемов. Пока они устраивались я вылез наружу. Меня никто не караулил, за мной даже не подсматривали и я совсем перестал осмысливать тему освобождения от инопланетян.

Я всегда любил смотреть на горы один ночью. Звезды в черной мгле густо рассыпались в районе Млечного Пути. Скалы гребней в темноте казались гигантскими стенами, окружившими весь мир. В такие минуты меня всегда поражает: как смеет человек забираться так далеко от надежного жилья и спокойно спать, не думая, насколько он слабее стихий и как он здесь неуместен.

Я не спеша брел по твердому снегу, стараясь вызвать в себе ощущение единства с силами природы, но здесь был еще и инопланетный модуль. И, возможно, его сила была соизмерима с силой местных стихий.

Я совсем по-другому представлял себе встречу с инопланетянами, как погружение в заведомо комфортную, высокоморальную среду типа библейского рая. На этом настраивали советские книги и фильмы. Далеко в чуждой культуре оставались зловещие романы типа "Война миров", оканчивающиеся неизменным противостоянием. А идеи советских писателей отождествляли коммунизм и то, чего несомненно достигает развитие разума во вселенной. Мне казалось, что все земные дела и проблемы должны были преобразиться только к лучшему от такой встречи, добро везде немедленно восторжествует, и мир обретет сказочные формы новой действительности. Одним лишь своим присутствием в ореоле невероятных достижений науки и техники инопланетяне должны были лишить силы все зло на Земле. Но сейчас мое сознание отказывалось обожествлять их, настолько естественным и понятным было их поведение, включая отрезвляющий цинизм, с которым они меня встретили, суля поместить в клетку, если откажусь сотрудничать.

Я вернулся в палатку. Все уже лежали в рядок в своих скафандрах. Мне оставили место посередине. Я зашнуровал вход и заполз в спальник. У стойки наверху матово сиял инопланетный светильник, наверняка с неиссякаемой атомной батарейкой – просто небольшой шар, без выключателя, а под ним лежал на боку так и не включенный мой налобник. Я ненадолго завис в раздумье над этим. Вера, подумав, что я не знаю как выключить свет, что-то прошептал, после чего свет сдулся в кромешную тьму.

Никто не спал, это было очевидно. Через щель прямо мне в нос дула тонкая свежая струйка чистейшего воздуха. Я на опыте знал, насколько глубокий и живительный сон это обеспечивает. Мы, как это положено по технике горной безопасности, все лежали головой к выходу. Рядом думала о чем-то девчонка, за нею ворочались Гена с Верой. В таких случаях я обычно рассказываю какие-нибудь истории, но… И неожиданно для себя я выдал:

– Хотите услышать этнический рассказ про горную деву?.. Если мы собираемся на восхождение, должны же вы знать альпинистские легенды?

– Конечно! – хором обрадовались инопланетяне.

Эту историю я рассказывал уже раз десять новичкам на сборах, помнил ее хорошо и начал медленно, будто описывал то, что когда-то видел.

Я услышал, как они мягко зашуршали скафандрами, устраиваясь поудобнее. И тут меня застигло воспоминание как еще третьеклашкой был вызван к доске, чтобы спеть песенку перед классом. Я вышел, но петь не смог, это было несправедливо и неестественно. Стих бы рассказал, если выучил, но чтобы спеть и перед всеми облажаться… На меня с первой парты смотрели отличницы: Наташенька Панкратова и Ирочка Шматько, безжалостно красивые и строгие, а я стоя в полном ступоре целую вечность полной тишины.

– Наверное, Саша реконструирует сюжет, – предположил Гена тихо, но отчетливо.

– Нет, он что-то вдруг вспомнил, – возразил Вера. Как же он был прав.

Я мысленно дал пинка себе третьеклассному рохле и полностью оправился от наваждения.

– Все в порядке, поехали.

– Куда поехали? – спросила девчонка.

– Это выражение такое этническое, – пояснил я, – Начинаю с описания жестокой силы природы.

Длинная сиреневая молния прорезала небо и грохотом заглушила на мгновение яростный вой ветра. Около черной в полумраке палатки, пригнувшись, стояла девушка. Ее тонкие пальцы сжимали воротник штормовки, волосы трепали резкие порывы. Широко раскрытые глаза пытались что-то разглядеть в небе. Из рвущейся на ветру во все стороны палатки вылезли два парня.

– Как внезапно погода испортилась! – прокричала девушка. Парни помолчали. Один из них, более высокий, наклонился к ее уху:

– Гора уже совсем рядом! Если мы сегодня не залезем, то когда еще повезет здесь оказаться.

И вот руки вновь сжимают холодную сталь ледорубов, а ветер слепит глаза и захватывает дыхание. Камни с ревом срываются с крутых склонов, унося за собой щебень и снег.

Путь шел по широкой осыпи из крупных обломков. Иногда они точно живые уходили из-под ног, ветер налетал со всех сторон и приходилось вставать на четвереньки.

– Мы только вымотаемся, – тяжело прокричала девушка, когда они на минуту остановились, чтобы унять сердца, но парни молча повернулись и опять полезли вверх. Ветер понемногу утихал. Густой холодный туман поднимался снизу. Стали влажными камни, а в воздухе запорхали редкие маленькие снежинки.

Когда далеко внизу остался облизанный ветром горб ледника, повалил густой крупный снег. Впереди на несколько шагов ничего не стало видно.

– Вот же не везет! – остановился высокий парень, – А до вершины совсем рядом!

– Дальше даже идиоты не пошли бы! – хмуро проговорила девушка.

– Идиоты пойдут, а ты подождешь здесь! – повернулся к ней другой парень, – в двойке мы быстро выскочим.

– С ума сошел?! – воскликнула девушка и со страхом посмотрела на высокого.

– Мы тебе поставим палатку. Залезешь в спальник и спи.

– Снег хоть переждите!

Под нависающей мощной скалой с трудом сумели поставить срываемую ветром палатку. Внутри, казалось, было еще холоднее.

– Скоро вернемся! – улыбнулся высокий, – а не вернемся, – больше будет черных альпинистов!

– А мне тогда в кого превращаться?

– В горную деву!

Девушка фыркнула и полезла дрожать в ледяной спальник. Парни выбрались из палатки и скрылись в тумане.

Но девушка не смогла вот так остаться и ждать, вершина-то совсем рядом! Как только ветер утих, стало так спокойно, что ей показалось, что она тоже сможет дойти. Она вылезла из спальника, торопливо собралась, схватила ледоруб и полезла наверх.

Ей везло. Все было легко и просто. Ей слишком везло пока она не вышла к огромной скале, загородившей путь на гребне. На ней было много надежных зацепок. Неужели девушке так хотелось попасть на эту вершину? Вообще-то не очень, но ее же парень полез…

Ветер выбрал момент и засвистел с неожиданной силой. Пальцы и лицо начали быстро стынуть. Девушка закрепилась, перекинув репшнур через выступ и сунула онемевшие ладони в штаны между ног. Пальцы начали медленно отходить, сообщая об этом болью. Под ней уходила вниз и скрывалась в тумане скала.

И тут сверху на ее каску по скалистому желобу обрушилась небольшая снежная лавина вперемешку со щебнем. Девушка оглушенно повисла на веревке.

Довольные успехом парни возвращались к палатке.

– Я думал, что она нас будет встречать! – нарочно громко крикнул высокий.

– А она все проспала! – в тон ему добавил другой, просовывая голову в палатку.

– Ее там нет… – растерянно сказал высокий, – неужели полезла за нами?…

Парни опять молча полезли вверх, оступаясь от усталости. Но стемнело, а нигде, где могла бы остановиться или застрять девушка они ничего не нашли и вернулись.

Небо разъяснилось, и огромная луна залила все вокруг волшебным светом. Парни вернулись к палатке. Какое странное совпадение: Луну заслонила та самая вершина. Снежная макушка озарилась короной фиолетового свечения и ничего не было фантастичнее в этот момент. Леденящий ужас заставил замереть сердца.

В палатке стоял пустой примус, еды не осталось. Нужно было продолжать поиски, но где взять силы? Ночь ей не пережить. Они сложили палатку. Высокий опять пошел вверх, но через десяток шагов остановился и в изнеможении сел на снег.

Побежденные, они начали спуск. Молча, шатаясь как в дурном сне.

Девушка долго искала парней. Ей совсем не было холодно и есть не хотелось. Она даже об этом не думала. Она ни о чем не думала, только искала.

Научилась съезжать верхом на лавинах, когда видела людей, идущих с рюкзаками, а потом долго раскапывала снег и всматривалась в побелевшие лица, но не находила.

Она осторожно пробиралась к палаткам ночью, и ее дыхание легким морозным ветром покрывало инеем закрытые ресницы спящих. Некоторые спали ногами к выходу. Тогда она вытаскивала их спальники, чтобы посмотреть кто же здесь спит, но не находила.

О горной деве начали рассказывать легенды…

Вот поэтому, – наставительно заключил я, – нужно спать головой к выходу, а не ногами. Она может быть и сейчас ходит, ищет…

– Как печально!.. – выдохнула девчонка и плотнее прижалась скафандром ко мне.

– А на меня что-то дует… Как будто чье-то дыхание! – деловито сообщил Вера. И тут же раздался резкий, неожиданно сильный хлопок. Мы вздрогнули, а девчонка взвизгнула. Почти сразу я понял, что это Вера хлопнул рукой по натянутой материи.

– Ну, Александр, – как-то официозно вымолвил Гена, – я русский знаю не очень глубоко, но ты так рассказывал, что может и приснится.

– Саша, ты понимаешь, что теперь тебя ждет? – строго вопросил Вера, привстал и гипнотически уставился на меня. Я замер, оказалось, что у них в темноте светятся глаза как у кошек. Это было очень круто и я не сразу ответил.

– Рассказывать на ночь – это теперь твоя судьба!

Я довольно заржал:

– Ну и хорошо. Спокойной ночи, приятных снов, цветных и радужных.

Все поняли назначение фразы и больше никаких звуков не последовало, создавая общий настрой на погружение в сон. Была и альтернативная формула из детства: "Кошка сдохла, хвост облез, кто промолвит, тот и съест!" – вполне-таки законная этническая поделка, но я пока еще не посмел. Да и не мотивировало такое на сон, скорее – на желание красиво преодолеть логику запрета.

Я встал поздно, когда солнце выглянуло из-за гребня, чтобы дать им выспаться. На стенках палатки длинными иголками вырос иней, было холодно. Я разжег примус, безжалостно превратив эту красоту в унылые капли. Через минуту палатка просохла и стало комфортно. Девчонка открыла глаза и изумленно уставилась на меня. Я улыбнулся ей, потом взял кастрюлю и, высунувшись наружу, наскреб снега.

Когда вскипела вода, заварил чай. Девчонка выбралась из своего скафандра и помогла мне разложить еду. Меня порадовал этот признак хорошей горной этики. Я налил ей и себе чаю, булькнув туда кусочки прессованного сахара. И тут биолог Гена заворочался, принюхался и, следуя носом, привстал на локтях.

– Стой, Саша! – он суетливо принялся выбираться из скафандра.

Моя рука застыла с куском вяленой рыбы у рта.

– Я ведь собирался вас исследовать натощак!

Я сдулся и с сожалением оставил еду. Надо так надо.

Девчонка неожиданно показала мне длинный язык, и я не придумал, чем ответить.

– Не больно резать будете? – натужно пошутил я и ответная тишина повеяла предчувствиями.

Вера тоже выбрался из скафандра и попросил чай у девчонки.

Гена вылез следом за мной из палатки, сразу пожалев, что снял скафандр. Было очень холодно.

Мы пробежались по твердому снегу с другой стороны корабля и влетели уже в другой тамбур. Из-за полупрозрачных, да еще в разной степени, стен длиннющего коридора трудно было понять, где куда что ответвляется, и во все стороны, кажется даже сзади тамбура, что-то простиралось с неузнаваемо-неуловимыми деталями. И я подумал, что, возможно, входной левитатор сразу переносил куда-то вглубь корабля.

Как-то отец в первый раз привел меня к себе на работу в институтское здание, мы поднялись на второй этаж, там по коридору повернули куда-то, и я тут же потерял ориентацию. Говорят, крыса тем умнее, чем более сложный лабиринт она способна осилить, запоминая дорогу. Так вот, тогда я был не способнее крысы, но потом научился ориентироваться даже в сложных зданиях, но сейчас было понятно, что тут нет никакой системы, за которую я мог бы зацепиться. Возникла мысль, как важно мне не потерять Гену из вида, чтобы не пришлось выковыривать меня из каких-то устройств. А Гена шел быстро впереди, все время поворачивая и не оглядывался на меня. Может это уже был тест?

Но все вдруг завершилось какой-то явно психиатрической палатой. Стены и полы здесь были из бархатно-мягкого, упругого материала, хоть головой бейся. На потолке сквозь тот же материал матово просвечивала сложная трубчатая структура, отливающая перламутровыми бликами. Освещение отличалось необычайной однородностью, а воздух вообще не ощущался. У нас бы воняло пластиком.

Посредине царил явно операционный стол сложнейшей конструкции с нависающими сверху жуткими инструментами и трудно было бы придумать что-то более подавляюще-неизбежное для пациента. Когда Гена прошел мимо этого ужаса, у меня сильно отлегло. Он пнул в тускло подсвеченный узор стены и оттуда возникло что-то вроде массажной лежанки. Он наконец-то приветливо улыбнулся мне.

– Саша, разденься, пожалуйста, полностью!

А как же! Я подчинился.

В руках у нетерпеливо предвкушающего ино-биолога откуда-то появились черные диски, я опять позорно не заметил как это произошло. Они походили на хоккейные шайбы, только маленькие и тонкие.

Возникла память от прохождения комиссии военкомата. Гена усадил меня как маленького ребенка или дебила на лежанку, потому как она оказалась не такой уж простой и я мог бы промахнуться в чем-то.

Я уже не был уверен, что меня не станут резать, но доверчиво замер, цепенея от предчувствий. Когда я иду к стоматологу и он берется за шнурок бор-сверлильного истязатора, я втыкаю ноготь большого пальца в ноготь другого и при сверлении начинаю давить. Это больно, но зато это – мною управляемая боль, и она отвлекает от внезапной боли в зубе.

Гена взглянул на меня и покачал головой.

– Больно не будет, расслабься.

Сколько раз я это слышал от врачей.

Гена деловито разбросал несколько шайб по моей голове. Точнее, они сами выскальзывали из его рук, находили свое место, замирали и, несмотря на волосы, держались там цепко. Он прищелкнул тонкий прозрачный шнур к своей голове и тут же в воздухе надо мной возникла моя объемная, но полностью прозрачная копия и я уставился сам на себя. Рядом змеились непонятные значки и графики.

Чуть вздрогнул, почувствовав макушкой некий центр боли, небольшой, но неожиданной. И из этой точки вниз начал опускаться опоясывающий с легким зудом обруч.

Пройдя нос, он активировал взрывы запахов и хорошо, что эта штука не останавливалась, потому как некоторые были отвратительны. Также были пройдены глаза и язык. Пылающий обруч, обойдя лицо, начал надвигаться на мозг, и я вцепился пальцами в податливый материал лежака. И не зря. Тут меня накрыло таким разнообразием, что сказать, что я пережил свою жизнь как перед смертью, было бы невыразительно. Хорошо, что все прошло мимолетно, не выделяя ничего из этой каши чувств.

Обруч опоясал шею с нестерпимой щекоткой у кадыка, и я невольно кашлянул. Потом он пошел вниз вдоль тела. Подумалось, а что будет когда он минует пах. Этого очень не хотелось демонстрировать. Но все нормально обошлось, только проход пяток был почти невыносим, я боялся щекотки.

– Ну и хорошо, – сказал Гена, протянул руку, и диски послушно прильнули к его ладони.

– Все, что ли? – чуть ошалело вымолвил я, свесив ноги с лежанки.

– Да, Саша, все просто чудесно, я так тебе благодарен!

Он отщелкнул шнурок от своего затылка.

– Что вы присоединяете к своей голове?

– Интерфейс полного взаимодействия. На это время я ментально сливаюсь с кораблем и участвую в обработке данных.

– Как бы телепатически с ним разговариваете?

– Полноценно сливаюсь, становлюсь одной личностью. Примерно как две половинки мозга образуют одну личность, но при этом вносят свой вклад в осмысление. У нас в головах есть импланты, которые позволяют делать это не только с короблем, но и между нами.

– И у всех есть такой разъем?

– Да, это очень удобно.

– А вы случайно не владеете телепатией?

Гена улыбнулся этому, как если бы я пошутил.

– Нет, конечно! Слишком сложные и слишком индивидуальные процессы. Мы не можем себе представить такой носитель информации, кроме слов который мог бы передать личные образы другому мозгу, а ведь их еще надо сделать доступными восприятию. Но есть информационные структуры осмысления, которые возможно делать общими.