Читать онлайн Простая история любви бесплатно
Anna Premoli
E SOLO UNA STORIA D'AMORE
Copyright © 2016
Newton Compton editori s.r.l.,
all rights reserved.
© Дроздова П. Б., перевод, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *
Алессандре – женщине в окружении всех вообразимых и невообразимых оттенков розового. Силы и мужества!
Я влюбился в тебя
случайно, от нечего делать,
днем я хотел с кем-то встречаться,
а по ночам – о ком-то мечтать.
Я влюбился в тебя
от невыносимого одиночества,
днем я хотел говорить о своих мечтах,
а по ночам – говорить о любви.
Луиджи Тенко, «Я влюбился в тебя»
– А с чего все началось? – спросила она. – Я могу понять, что, однажды зародившись, ваши чувства ко мне стали постепенно расти, но что заставило вас влюбиться в меня изначально?
– Я не могу назвать времени, или места, или взгляда, или слов, ставших началом моей любви. Это было слишком давно. Я был влюблен еще до того, как сам осознал это.
Джейн Остин, «Гордость и предубеждение»
Глава 1
Эйдан
Ненавижу Нью-Йорк в конце октября.
Ну правда, я не понимаю: какой смысл торчать в месте, где царят настолько жуткий холод и влажность, в месяце, который и сам по себе уже ничем особенным не отличается, при том, что у меня есть дом в Санта-Монике, гораздо более солнечной и уютной в это время года.
Мне нравится думать, что я – парень не промах, а парни не промах, если у них есть выбор между вечными ливнями и неизменным солнцем, как правило, выбирают последнее.
Вот именно – как правило.
Проблема в том, что в моей жизни присутствует куча людей, убежденных, будто высокая влажность способствует вдохновению, но с учетом моего не слишком прочного положения мне трудно доказать им, как сильно они неправы. Именно поэтому в конце концов и случился Нью-Йорк в октябре.
К моему большому сожалению.
– Ну что… – осторожно начинает мой агент, а по совместительству и давний друг Норман Моррисон, слегка подавшись над рабочим столом в мою сторону. Я неоднократно подкалывал его тем, что родители одарили его не самым удачным сочетанием какого-то бухгалтерского имени с фамилией рок-звезды. Ему следовало бы сменить либо одно, либо другое, потому что, стоящие рядом, они производят довольно нелепое впечатление. Почти выводящее из равновесия. Да, я из тех, кто способен выйти из равновесия даже из-за такой ерунды.
– Ну что, – эхом откликаюсь я в свою очередь, старательно изображая на лице ослепительную дежурную улыбку. Если я что и усвоил в эти последние несколько лет, так это то, что когда речь заходит о делах, друг перестает относиться к тебе как к другу. И уж тем более когда деньги, выложенные на условный стол, составляют не самую пустячную сумму.
– У тебя все хорошо – теперь, когда ты снова вернулся в Нью-Йорк? – интересуется он притворно-небрежным тоном.
Мне непонятно, к чему он тратит время на светские любезности вместо того, чтобы спросить меня напрямую. Все эти танцы вокруг неудобной темы начинают действовать мне на нервы. В том числе и потому, что теперь я, можно сказать, свыкся – читай, смирился – с тем, что всех людей, с которыми я так или иначе общаюсь, интересует исключительно одно: когда выйдет моя новая книга? Никто не спрашивает меня, что я думаю о президентских выборах и о шансах Трампа на то, что он станет президентом и поведет страну к гибели, никого не волнует мой скромный взгляд на скачкообразное повышение ставок ФРС. Весь ужас в том, что в отношении любой темы мне найдется сказать больше, чем в отношении моей книги.
Потому что нет никакой книги.
Есть только полное дерьмо.
А Норман не вчера родился.
– Все отвратительно, спасибо, что спросил. Из-за этой гнусной нью-йоркской погоды сразу вылез наружу весь мой ревматизм.
– У тебя нет ревматизма, Эйдан, – возражает он с привычно-хмурым выражением лица.
– Ты ошибаешься: у меня не было ревматизма. В Калифорнии. Но с тех пор, как я снова оказался в Нью-Йорке, он появился как по волшебству. Милый подарочек от этого бесконечного дождя. Ты знаешь, что на этой неделе здесь пролилось воды больше, чем в Шотландии? Как раз вчера вечером об этом говорили в новостях…
Норман вздыхает и молча пристально смотрит мне в глаза. На мгновение я задаюсь вопросом, не готов ли он уже выйти из себя. Этот человек славится своим безграничным – порой едва ли не до смешного – терпением, но я – не самый легкий в общении собеседник. Можно сказать, совсем наоборот.
– Нет вдохновения? – интересуется он наконец уныло.
Я мог бы ему соврать, как всегда делал это раньше, но, может, дело в возрасте – в конце концов, тридцать пять лет дают о себе знать, – а может, меня уже самого достали все те сказки, которыми я кормлю и себя, и всех окружающих, но в кои-то веки я решаю выложить ему все начистоту.
– Нет, никакого, – отвечаю я делано легким тоном. Кто-то из нас двоих должен сохранять боевой дух. И уж конечно, не стоит ожидать, что это будет Норман.
Вместе мы с ним составляем чудную пару: я – пустоголовый придурок, а он – вечно мрачный бирюк. Из нас двоих мог бы получиться один нормальный человек.
– Черт побери… – бормочет мой агент, нервно проводя рукой по волосам и ероша свою светлую шевелюру, обычно уложенную волосок к волоску. – Ты понимаешь, что издательство просто растерзает нас на куски, если мы не представим вовремя что-нибудь, хотя бы похожее на роман? Эйдан, они заплатили внушительную сумму вот уже три года назад, а у нас нет даже начальных глав!
Как будто я нуждался в его напоминании… Неужели он думает, что за весь мой день найдется хоть одна минута, когда я не проклинаю себя за то, что не в состоянии написать эту проклятую книгу?
Когда-то писательство было единственным, что и правда давалось мне легко. Да, я был надутым индюком с бесстыжей рожей и ужасным характером, но я хотя бы умел писать. И в этом было существенное отличие. Теперь же все мои жуткие недостатки так и остаются при мне, однако у меня нет ничего, что могло бы их уравновесить. Кто бы мог подумать, что эта проклятая Пулитцеровская премия, которую я получил пять лет назад, фактически ознаменовала собой мой конец? Жизнь часто смеется над нами, и довольно жестоко.
– Не переживай. У нас еще есть пара месяцев, чтобы что-нибудь представить… – Я стараюсь говорить убедительно, хотя и сам не верю собственным словам. Одно дело – оптимизм, и совсем другое – явное безумие. Невзирая на бесчисленное множество моих недостатков, мне нравится питать иллюзии, что во мне осталось хоть какое-то подобие здравомыслия.
Норман смеется, хотя ему явно совсем не весело.
– Ты вообще отдаешь себе отчет, что у тебя было три года, когда ты мог заниматься исключительно этим новым проектом, и ты палец о палец не ударил? Целых три года, Эйдан!
Когда он так себя ведет, он напоминает мне моего отца. Вернее, нет, поправлюсь, он даже хуже моего отца.
– Да, три года. Но писателю нужна перезарядка, ему нужно жить, чтобы найти желанное вдохновение…
– Жить? Бегая по пляжу за пустоголовыми блондинками? – закипает он.
– Ну, они не все пустоголовые, – с готовностью поправляю его я. – Иногда какой-нибудь из них даже удается вставить в разговор пару осмысленных фраз. Подряд, я имею в виду.
– Это не смешно, – сухо заявляет он.
– Ошибаешься, очень даже смешно. Вот только внезапно все перестали понимать мое чувство юмора. Ты же помнишь, это та самая смесь цинизма и иронии, благодаря которой у меня разошлось несколько миллионных тиражей?
– Ну да, но с тех пор прошло уже пять лет и ситуация чуточку изменилась…
– Теперь продается одна только галиматья, – решительно провозглашаю я.
Это моя отмазка номер один. Вот уже несколько лет. Я бы вытатуировал на себе эту фразу, если бы не боялся иголок и не испытывал предубеждения против того, что делается навсегда.
– Ну хорошо, ты не коммерческий автор, это мне ясно. Но писательский крах тебе теперь уже не грозит. Ведь для того, чтобы убедиться, что продажи провалились, нужно для начала хотя бы выпустить книгу, тебе так не кажется? – Его голос полон сарказма.
Да, мне так кажется. Чертов Норман.
– Я никогда и ни при каких обстоятельствах не сдам в издательство какую-нибудь дрянь. Это будет или шедевр, или ничего, – упорствую я.
И это моя отмазка номер два, если это кого-то интересует.
Мой агент закатывает глаза в надежде, что ему будет послано побольше терпения. Он чувствует, что оно ему понадобится.
– Издательство не просит тебя писать еще одну «Войну и мир», если вдруг тебе это еще не ясно. Им будет довольно и того, что ты состряпаешь какой-нибудь посредственный романчик, способный претендовать на приличный тираж.
Я четко улавливаю главное слово всей его речи: посредственный. Неужели я докатился до того, что посредственность – это максимум, на который я могу надеяться? Как человеку, всегда гордившемуся своей исключительностью, это резкое столкновение с посредственностью – или действительностью – причиняет мне сильную боль.
– Всему виной моя жизнь. В ней нет вдохновения, – отвечаю я заученным тоном. Я уже столько раз повторял эту фразу, что больше мне в голову уже ничего не приходит.
– Ну так найди его где-нибудь! Напиши хоть что-нибудь, черт тебя побери! Видишь вон тот шкаф, справа от тебя? Он ломится от книг, которые авторы приносят мне по две-три штуки в год!
Я поворачиваю голову в указанном направлении и в ужасе округляю глаза. О боже, не может же Норман всерьез сравнивать мои сочинения – без ложной скромности блестящие, пусть и не слишком многочисленные, – с глупыми любовными романчиками, которые пользуются сейчас таким успехом.
Не выдержав, я начинаю хохотать.
– Любовные романы, Норми? Ты и в самом деле предлагаешь мне брать пример с подобного литературного отстоя?
– Любовные романы продаются, дорогой мой. А ты никогда не спрашивал себя – почему? Да потому что людям нравятся душевные истории любви! А что если тебе тоже попробовать свои силы в этом жанре? – внезапно осеняет его.
Я смотрю на него во все глаза, опасаясь, что он совсем съехал с катушек. Может, пока меня не было, он успел пристраститься к наркотикам?
– Подожди-ка, я не пойму, ты сейчас серьезно предлагаешь мне написать какую-то любовную ерунду? Мне? Страдающему гению современного американского романа? – театрально изумляюсь я.
– Ты был страдающим гением. Теперь ты – всего лишь парень, которому придется вернуть полмиллиона долларов, если через два месяца издательство не получит какой-нибудь мало-мальски приличный текст. А у тебя есть эти полмиллиона? – спрашивает он чуть ли не с удовлетворением.
Нет, черт побери.
И он это прекрасно знает.
– Разумеется, нет, – отвечаю я, заметно сбавив недавний гонор. По правде говоря, в последние пять лет мой образ жизни был… как бы это сказать… несколько эксцентричным. А эксцентричность в наше время стоит недешево.
– Вот именно. А значит, почему бы тебе не поразмыслить над идеей написать одну из таких банальных историй любви, благодаря которым процветает мировая издательская индустрия? – с этими словами Норман слезает со своего древнего кресла и направляется к шкафу, битком набитому книгами в отвратительно ярких обложках. Выудив из него какую-то книженцию, он протягивает мне. Но с каких пор цвет фуксии стал считаться социально приемлемым? Неужели за то время, что я проторчал на пляже, мир настолько испортился?
Я чувствую, как все мое тело безотчетно стремится отпрянуть от источника этого раздражающего, назойливого, жуткого цвета. Я не прикасаюсь ко всякой дряни, чтоб вы знали.
– Делайла Ди? – я произношу красующееся на обложке имя писательницы со всем сарказмом, который только может вызвать подобное имечко. Честно говоря, полагаю, что даже у порнозвезд не всегда бывают настолько абсурдные имена. – Норми, да у тебя что, крыша поехала, чтобы представлять интересы этаких авторов?
Он смотрит на меня необыкновенно серьезно.
– У Делайлы Ди за пять лет вышло двенадцать книг. Двенадцать, Эйдан! И каждая ее книга продается немыслимым числом экземпляров, ее можно назвать настоящей звездой…
– Дамских романов, – напоминаю я, не утерпев. Не самая маловажная деталь, как мне кажется.
– Что, прости?
– Можешь называть ее хоть королевой, но правит она, тем не менее, лишь в области любовных романов. А эта область в моих глазах не столь уж и привлекательна…
Мой друг делает глубокий вдох, пытаясь сдержать гнев.
– Тебе бы следовало ее прочесть, – настаивает он. И снова протягивает мне проклятую книженцию.
– Ну хорошо, как-нибудь, но сначала мне придется переделать кучу других дел – яйца, например, побрить… Норман, я тебя в сотый раз спрашиваю: ты что, серьезно? Это же какая-то фигня для теток с нулевым ай-кью. Ты говоришь о дрянной макулатуре, не заслуживающей даже стоять на книжной полке. – Я продолжаю свою речь, распаляясь все больше и больше, потому что, черт побери, меня уже откровенно достали писаки, кропающие коммерческие книги с той же легкостью, с какой они ходят в магазин за продуктами, в то время как мне не удается написать ни одной нормальной страницы. Более того, я до смерти ненавижу любого, кто смог написать двенадцать книг, пока я так и не продвинулся дальше одной. И на данный момент у меня нет никакой надежды, что это число увеличится.
– У тебя есть хотя бы приблизительное представление о том, что именно ты хочешь написать?
– Ну, роман, рассказывающий о жизни… – Я стараюсь изо всех сил уклониться от прямого ответа.
Все книги рассказывают о жизни – это мне представляется очевидным. Во всяком случае, если автора зовут не Агата Кристи и он не имеет ничего против негритят. Вот ее книги и в самом деле больше сосредоточены не на жизни, а на смерти. Если бы я был ее родственником, я бы не спал по ночам. С человеком, написавшим больше шестидесяти книг об убийствах, явно было что-то не в порядке. Да, я на нее в обиде, потому что, если начистоту, шестьдесят – это какое-то нелепое число! Похоже, чтобы с ней поравняться, мне потребовалось бы шестьдесят жизней.
– Ну так возьми и напиши историю любви! – На решительном лице Нормана ясно читается, что он намерен загнать меня в угол. – Ведь нет ничего более жизненного, чем любовь.
– Я тебя умоляю. – На этот раз в моем голосе звучит уже почти нескрываемое презрение.
– Когда ты в последний раз влюблялся? – не унимается он.
– Кто, я? Да я каждый божий день влюбляюсь! – И я изображаю на лице самую убедительную из своих улыбок.
Веки Нормана начинают слегка дрожать, и это служит явным признаком того, что он вот-вот потеряет терпение. Он почти готов взорваться и, пожалуй, даже вцепиться мне в горло. Или как следует дать мне по башке этим томиком цвета фуксии. Боже, не могу же я умереть от удара каким-то дурацким любовным чтивом.
– Эйдан, я говорю – влюблялся по-настоящему! Я прекрасно знаю, что у тебя что ни день, то новое увлечение, но стоит твоей пассии открыть рот, как ты сразу теряешь к ней всякий интерес! – уточняет он с упреком.
Как все-таки он хорошо меня знает. К сожалению. Нельзя вести дела с тем, кто в курсе всех твоих недостатков – это крайне неудобно.
– Поэтому-то я и стараюсь не оставлять им времени на разговоры.
– Эйдан… – вздыхает он в бессильном отчаянии.
– Ну хорошо, хорошо! Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделал. – Донельзя мрачное настроение моего агента заставляет меня сдаться. Не стоит злить его еще больше. Ведь как он только что сам мне напомнил, у меня есть целых полмиллиона причин для того, чтобы пойти ему навстречу.
– Хотя бы попробуй сочинить какую-нибудь историю. Какую угодно. И не надо отметать мое предложение изначально только потому, что эта история может оказаться историей любви.
– Я ни за что не напишу историю любви! – решительно заявляю я. Мне не хочется вводить его в заблуждение.
– Этого ты знать не можешь. Никто хорошенько не знает, какого черта творится у него внутри, пока не попробует записать это словами. И прочти эту книгу! – Он снова сует мне под нос злосчастный томик цвета фуксии. Чрезмерно, ужасно, тошнотворно розовый – снаружи так же, как и внутри[1]. Как только кто-то способен взять в руки подобную книгу и не ослепнуть? И потом, что за настоятельная необходимость вечно изображать на обложке голую мужскую грудь? Если бы мы, мужчины, попытались хоть раз проделать то же самое с женской, нас бы обозвали сексистами, если не кем-то похуже. Но вот женщинам это не просто позволяется – это прямо даже считается передовым. Да я вас умоляю…
Я чувствую, что полностью загнан в ловушку – психологически и экономически, – так что мне не остается ничего другого, кроме как принять из рук Нормана злополучный роман. Ну и кирпич. Боже, сколько бумаги впустую потрачено на то, чтобы напечатать какой-то совершенно дрянной романишко…
– «Ненавижу тебя любить»?[2] – читаю я заглавие презрительным тоном. Я и правда не в состоянии притворяться.
– Это шутка, игра слов, это же очевидно.
– Да ладно, я и не знал, что для того, чтобы писать любовную муть, нужно еще и уметь шутить.
– Потому что ты, милый мой, уже вообще ничего не знаешь. Ты ведь уже пять лет как вышел из игры.
Жестко, но справедливо. На мгновение я замолкаю, изучая увесистый том цвета фуксии у меня в руках. Мужская грудь на его обложке настолько широкая и мускулистая, что можно не сомневаться во вмешательстве святого «Фотошопа». По моему глубокому убеждению, американская индустрия дамских романов просто опасна: она порождает в женщинах абсолютно нереалистичные ожидания. Начиная с физических черт – ни один человек не обладает подобным прессом, если только он не культурист, а за культуристами не водится славы великих адептов любви, – и заканчивая психологическими. Из-за этих романов реальные мужчины всегда кажутся ущербными, и поэтому они обречены либо так и куковать в одиночестве, либо соглашаться на компанию психопаток, все еще верящих в сказки. Но разве книги не должны служить своего рода связующим звеном между двумя мирами?
– Хорошо, прочитаю, – соглашаюсь я в конце концов. – Все равно меня мучает бессонница. – Может, эта нудная книженция как раз поможет мне заснуть. А может, она меня посмешит – в том смысле, что все эти глупости, которыми она напичкана, могут сработать получше тех тупых комических шоу, что показывают по телевизору.
Чувствуя, что весь этот разговор, поворачивающийся явно не в мою пользу, меня уже достал, я поднимаюсь с кресла, намереваясь выйти за дверь и бежать отсюда куда подальше – куда-нибудь, где я все еще буду считаться успешным писателем и где мне не нужно будет возвращать полмиллиона долларов. Если только на меня не снизойдет внезапное озарение…
– Да, и последнее… – останавливает меня Норман. – В воскресенье вечером будет запись выпуска одного из вечерних ток-шоу, и меня просили прислать для участия в нем двух моих самых талантливых авторов. На первом имени они настаивали: это Делайла Ди – ну, знаешь, та, которая, по-твоему, является всего лишь жалкой кропальщицей любовных романов, – тогда как второго приглашенного могу выбрать я сам. Если я правильно помню, ты блестяще справлялся с интервью. Когда-то. Не хочешь поучаствовать? – интересуется он.
Очевидно, что с его стороны это жест благотворительности. Приглашение исходит от Нормана-друга, а не от агента. Мы оба это понимаем. И если бы я не находился в такой гнусной ситуации, я бы, может, и отказался. Жалко, что в отчаянном положении люди не могут себе позволить излишнего высокомерия.
– Спасибо, с удовольствием.
– Только прошу тебя… – добавляет он на прощание, пока я направляюсь к выходу из кабинета, унося с собой не в пример больше фуксии, чем было у меня, когда я пришел. Ну правда, чем больше я смотрю на эту обложку, тем больше чувствую, что не в силах с ней смириться.
– Да что я такого могу сделать? – смеюсь я в ответ и пожимаю ему руку, прежде чем вернуться к себе домой – в квартиру, где меня ждут все те же ненавистные белые стены. Те самые, что я без конца буравлю взглядом в надежде, что меня осенит какая-то гениальная мысль.
В его взгляде читается явное предупреждение.
Потому что он меня знает.
Выйдя на улицу, взвинченный нагоняем от Нормана, я замечаю, что дождь тем временем усилился. На всякий случай, если еще не ясно: я ненавижу этот город…
В Калифорнии мало того что никогда не бывает дождей, так еще и люди там всегда улыбаются. Постоянно. Особенно женщины. Тогда как здесь… Что ж, можно сказать, что за последние пять лет Нью-Йорк, похоже, стал неизмеримо хуже. А может, это я изменился и уже не знаю, как взаимодействовать с классическим образцом большого города, ставшего намного более ускользающим и напряженным, чем в те времена, когда я был постоянным участником всех городских событий.
Как бы то ни было, в мои намерения совершенно не входит промокнуть, так что я укрываюсь в первом же попавшемся на пути «Старбаксе». Дело происходит на Восьмой авеню, и кафе здесь небольшое. К моему счастью, в четыре часа дня среди посетителей – одни туристы, так что за столиками у большого окна даже есть пара свободных местечек.
Я занимаю очередь за кофе. Стоящая передо мной женщина с шикарными темными волосами долго размышляет, что ей заказать. Классика. Нерешительность явно составляет часть женской ДНК.
От скуки мои глаза начинают скользить по ее фигуре: для жительницы Нью-Йорка одета она довольно небрежно, в мешковатые, далекие от модных трендов джинсы.
– Даже не знаю… – слышу я ее бормотание, обращенное к девушке за стойкой, и голос внезапно оказывается значительно интереснее ее одежды. Он глубокий, грудной, с чувственными нотками – такой голос никак не ожидаешь услышать от особы, посмевшей появиться в подобных штанах в центре Нью-Йорка. И пусть даже я, в силу очевидных профессиональных причин, отношусь к тем, кого восхищает написанное слово, я всегда питал слабость к красивым голосам. А ее голос как раз такой. Гром меня порази, если не такой.
Не успев хорошенько взвесить свой поступок, я встреваю в их разговор:
– Как вы полагаете, до вечера вы решитесь? – спрашиваю я с должной долей сарказма. Точно отмеренной – ни много ни мало, в самый раз. При всей моей скромности я – гений. Моя цель – привлечь ее внимание.
Все разыгрывается как по нотам: брюнетка оборачивается и с изумлением смотрит на меня. А, так у тебя не только чудесные темные волосы, но и глаза не хуже: большие и карие. На лице нет и намека на макияж.
– Простите? – неуверенно переспрашивает она, пока еще не проявляя особой враждебности. Думаю, мой вопрос сбил ее с толку. На то и расчет.
– Хочешь, я помогу тебе выбрать? – с хищной улыбкой предлагаю я свои услуги. Да, пусть она и не относится к моему излюбленному типу женщин – ухоженных, идеально одетых, – но в этой женщине есть что-то такое, что притягивает меня как магнит. Может, взгляд, может, поведение, а может, это просто ощущение вызова. По большому счету мне все равно сегодня абсолютно нечего делать, кроме как снова сверлить глазами проклятую стену. А ее глаза могли бы стать неплохим отвлечением.
С любопытством подняв брови, она разглядывает меня, как изучают какого-нибудь странного типа.
– Нет, спасибо. Думаю, я еще в состоянии заказать себе простой кофе…
Простой. Ну да, как же. Меня ты и на секунду не проведешь. Я улыбаюсь ей, стараясь всем своим видом внушить ей доверие.
Брюнетка, нисколько не впечатленная, качает головой и снова поворачивается к девушке за стойкой.
– Так, значит, я возьму Чай Опры с корицей и молоком.
Это сильнее меня: мне не сдержать усмешки. Я ожидал чего-то навороченного, но уж не настолько.
– Ваше имя? – спрашивает бариста, получив с нее оплату.
– Лорел, – отвечает таинственная брюнетка с невероятными вкусами и отходит в сторону, чтобы подождать свой заказ. Разумеется, она слышала мой смешок, но притворяется невозмутимой и, повернувшись ко мне спиной, оглядывается по сторонам. Несколько секунд спустя ей протягивают большой картонный стакан, взяв который, она направляется к столику возле панорамного окна. Тому, который выбрал бы я сам. Должно быть, ей тоже нравится наблюдать.
Заказав себе самый обычный черный кофе, я иду следом за ней. И, не слишком задумываясь о причинах моего странного порыва, сажусь напротив нее. Она с удивлением вскидывает на меня свои глазищи и, прежде чем что-то сказать, долго смотрит на меня изучающим взглядом.
– Тебе что-то нужно, Эйдан? – спрашивает она, прочитав мое имя на чашке.
Без ложной скромности могу сказать, что умею хорошо понимать женщин: Лорел сейчас заинтригована моим поведением, пусть и не хочет этого показывать. Она чуть заметно улыбается, и ее улыбка не выглядит принужденной. Кроме того, мне нравится, как он произносит мое имя: могу представить, как она будет повторять его тем же голосом в гораздо более интересных обстоятельствах.
– Твой номер телефона? – нахально прошу я, улыбаясь ей с полной уверенностью. За плечами у меня долгие годы практики, а процент успешных подкатов достоин Книги рекордов Гиннесса.
Поначалу она недоверчиво хлопает ресницами, затем переводит взгляд с моего лица на мою руку, опирающуюся на треклятый томик цвета фуксии. Я так и знал, что мне никак нельзя было соглашаться и его брать. Или, во всяком случае, нужно было выбросить его в первую попавшуюся по пути урну. Похоже, унижение ждало меня в буквальном смысле в двух шагах.
– Только не подумай ничего такого, – предупреждаю я, смутившись. Это чувство посещает меня так редко, что я к нему не привык.
– В каком смысле? – подозрительно спрашивает Лорел.
– Ну да, понимаю, у меня в руках жуткий любовный роман…
– Жуткий? Ты его прочел? – интересуется она с искренним любопытством.
Она что, серьезно?
– Нет, что ты, конечно нет… – В моем голосе звучит неприкрытый ужас.
– Тогда с чего ты взял, что он жуткий?
– Бывают случаи, когда предположить – не согрешить. – Я улыбаюсь ей еще шире.
– Интересная точка зрения, – замечает она. Кажется, ее нисколько не впечатляют ни моя ослепительная улыбка, ни тем более брошенная мной фраза. А я-то надеялся, что она прозвучит эффектно.
– Ну ладно, Лорел, давай оставим в покое дрянные романишки и сосредоточимся на более интересных вещах: на твоем номере телефона. – Я и сам до конца не понимаю, чем вызвана моя настойчивость. Эта женщина ничем особенным не примечательна, разве что своим голосом.
И своими волосами.
И своими глазами.
Правда, она не отличается какой-то броской, вызывающей красотой, но с этой своей крайней естественностью она довольно интересна. Нельзя сказать, что меня когда-нибудь сильно привлекали женщины «о натюрель», но я хочу получить номер ее телефона. Хочу, и все тут. Ведь не обязательно же иметь для этого веские основания, правда? Известно же, что писателю гораздо проще анализировать причины тех или иных поступков, когда речь идет о вымышленных персонажах, чем когда дело касается его самого. Дьявольски трудно честно признаваться в собственных трудностях.
– Думаю, не стоит… – отвечает она.
Так вот, говоря без ложной скромности, которая, как мне кажется – это уже вполне очевидно, не относится к числу главных черт моего характера, женщины, сколько я себя помню, всегда считали меня привлекательным: мои черные как смоль вьющиеся волосы сейчас отросли уже почти до плеч, мои глаза с каре-зелеными переливами досконально изучались доброй половиной страны, а газеты писали о неотразимости моей щетины. Скажем, облик этакого современного пирата, как правило, производит впечатление на противоположный пол.
Но только не на Лорел. Не на эту странную особу, которой настолько комфортно в том виде, в котором она есть, что она без проблем позволяет себе ходить в немыслимых джинсах и без всякого намека на макияж. Уверен, что если бы она выглядела чуть менее уверенной в себе или хотя бы капельку заинтригованной, мое странное влечение к ней угасло бы очень быстро. Так всегда бывает. Жаль только, что в настоящий момент она, похоже, не намерена демонстрировать ни того, ни другого.
– Подумай хорошенько. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал соблазнительно.
– Да я уже подумала! – уверенно заявляет она. И улыбается, явно довольная тем, что уколола мое самолюбие. – Честно говоря, ты не в моем вкусе…
– Если на то пошло, то и ты не в моем, – отвечаю я, задетый ее словами.
– Замечательно. Потому что я и правда не хотела бы оказаться в твоем вкусе, – уточняет она.
Наш разговор принимает какой-то странный оборот. Почему у меня впечатление, что эта игра вышла у меня из-под контроля?
– Прости, не понял? – вынужден я переспросить.
– На какую-то секунду я испугалась, что мир сошел с ума, раз уж такие, как ты, начинают подкатывать к таким, как я… – объясняет она, но понятнее мне не становится.
– Такие, как я?
– Ну да, красавчики с раздутым самомнением. По правде говоря, до этого момента представители вашей категории не проявляли ко мне ни малейшего интереса.
– И по-твоему это хорошо? – уточняю я недоверчиво.
– Ну конечно. Видишь ли, такие, как ты, как правило, выбирают вот таких женщин. – И она показывает мне на двух стоящих в очереди девушек: сияющих молодостью и красотой идеально ухоженных блондинок. Одна из них, заметив мой взгляд, мне даже подмигивает.
Когда я вновь перевожу глаза на Лорел, я вижу, что она удовлетворенно улыбается – так, будто подтверждение ее теории является для нее предметом особой гордости.
– Слишком молодые, – поспешно бросаю я в свою защиту.
Но, кажется, мои слова звучат для нее совсем не убедительно.
– Правда?
Ну ладно, окей, в Калифорнии я нередко встречался и с совсем юными девушками. Скажем так: лишь бы это не нарушало закон, остальное меня не беспокоило. Но есть одна вещь, которую я открыл для себя за эти пять лет: очень юные девушки ко всему прочему еще и очень незрелы, они совершенно неспособны поддерживать хоть какой-то разговор со взрослым человеком, вызывающим у них чуть ли не благоговение. И пусть поначалу мне это даже льстило, под конец это стало меня раздражать. Человеку нужен стимул. Не то чтобы я хотел проводить параллели, однако Лорел явно не слишком впечатлена моей персоной. И это делает ее в моих глазах интересной.
– Слишком молодые, – повторяю я еще более убежденно.
– Но с типом я же угадала, – настаивает она.
Не вижу смысла отрицать.
– Так и есть, признаюсь, что ты права.
– Спасибо. Люблю, когда я права.
– Но это не значит, что время от времени мне не хочется чего-нибудь новенького.
Лицо Лорел, еще секунду назад веселое, снова становится серьезным.
– Эйдан, ну правда, ты только зря тратишь время.
– У меня полно времени, можно и потратить.
– А почему?
– Я писатель. Писатели зря тратят время. Просто по определению.
Мои слова моментально заставляют ее снова внимательно вглядеться в мое лицо.
– Да ладно? – иронически спрашивает она. – Мне так не кажется…
– Поверь мне, это трудная профессия. Тратить зря время – очень утомительно.
Глава 2
Лорел
Время от времени мне случается получать от моих читательниц жалобы на то, что некоторые мои герои-мужчины ведут себя довольно стереотипно. Что ж, хотела бы я, чтобы все эти жалобщицы оказались сейчас здесь и полюбовались на мистера Эйдана Тайлера, иначе говоря, живое воплощение всех существующих в отношении мужчин стереотипов.
В издательских кругах прошел слух, что после нескольких лет насыщенной жизни в Калифорнии он вернулся в Нью-Йорк. Где под «насыщенной» надо понимать абсолютно несовместимую с писательством. Не хотелось бы, чтобы именно мне пришлось открывать ему глаза на действительность, но времена, когда Эрнест Хемингуэй вел разгульный образ жизни, и ему тем не менее удавалось творить шедевр за шедевром, остались давно позади. Не говоря уже о том, что для начала он вовсе не Хемингуэй, пусть критика и вознесла его до небес, объявив чуть ли не божеством среди нас, смертных. Поэтому меня не слишком удивляет, что он продолжает вести себя в том же духе: все это вина тех, кто чрезмерно восхвалял его в свое время.
Может, дело в профессиональной деформации, а может, в том, что его лицо – из тех, что запоминаются, но мне потребовалась всего пара секунд, чтобы его узнать. Не то чтобы писатели были настоящими суперзвездами нашего времени, но мистер Тайлер – это тот, кто долгое время неизменно оставался в центре внимания прессы после вручения ему Пулитцеровской премии, уже приличное количество лет назад. Можно сказать, что успех ему обеспечил его роман в сочетании с его образом жизни, поскольку он сам воплощает в себе идеальный образ того бунтовщика, жизнь которого описывает.
Большая разница между ним и мной – помимо того, что он так или иначе человек публичный, – в том, что я читала его книгу – и помню, что она показалась мне гениальной, – тогда как он держит рядом с собой на столе мой роман с презрительным видом, и как бы я ни напрягала извилины, мне не найти убедительной причины, с чего бы ему понадобилось носить его с собой. Почему Эйдан Тайлер ходит по городу с книгой, которую считает глупым любовным романчиком? В такой хмурый, дождливый день ему понадобилась бумага, чтобы разжечь камин в его пентхаусе?
Читая его роман, я не раз спрашивала себя, что за человек его написал: он казался глубоким, циничным, но не банальным, ироничным, но соблюдающим меру. Признаюсь, я была очарована голосом рассказчика и тонкостью некоторых его наблюдений.
Надо сказать, что таких, как я, было немного: большинство женщин с ума сходили по внешности Эйдана, которая была и остается весьма достойной внимания, если уж совсем начистоту. Фотографии не в состоянии полностью передать его уверенную осанку и его взгляд, магнетически действующий на женщин – конечно, если они испытывают слабость к такой яркой и щедрой красоте. К моему счастью, я всегда была равнодушна к очевидно привлекательным людям. И уж конечно, к мужчинам, представляющим собой живое воплощение красоты.
И поэтому мне действительно жаль, что сейчас от его тонкого ума не осталось и следа. Или он его растерял, или у него его никогда не было. В конце концов, может, это я плохо помню. Много воды утекло с тех пор, как Эйдан Тайлер был на пике всеобщего внимания.
– Тратить зря время – утомительно? – со смехом повторяю я. Как только ему в голову приходят такие нелепые мысли? – Простите, но я из достоверных источников знаю, что быть писателем – это большой труд. Который требует упорства и самоотверженности. Это такая же работа, как и любая другая.
– О нет, – мрачнеет Эйдан. – Нужно вдохновение… – готовится он меня убедить, но я перебиваю его на полуслове:
– Вдохновение – это выдумки, городская легенда. Нужно сидеть за компьютером и писать.
– Ясно, что ты и представления не имеешь, о чем мы говорим, – изрекает он с заносчивым видом.
Я с трудом удерживаюсь от издевательской усмешки. Черта с два ему ясно. Вообще-то я всего лишь написала двенадцать книг за свою жизнь. Он же так и не продвинулся дальше одной. Во всяком случае, если я не ошибаюсь.
– А сколько ты написал книг? – интересуюсь я, изображая невинность. Я способна неплохо поизмываться, когда ситуация этого требует.
Я наблюдаю, как он начинает нервно ерзать на стуле, в первый раз почувствовав себя поистине неловко.
– Одну, – чуть слышно отвечает он. На его несчастье, у меня превосходный слух. Я, как собака, слышу все вплоть до ультразвука.
– Так, значит, ты сейчас пишешь что-то новое? – Мой интерес искренен: в издательских кругах все только и спрашивают друг друга, когда же выйдет новая книга мистера Тайлера. Судя по смятению на его лице, вряд ли это случится скоро…
– Я всегда пишу. – Он старается, чтобы его слова звучали убедительно. Хотя в моем представлении его старания безуспешны…
– Но разве ты только что не сказал, что ты скорее не пишешь, а зря тратишь время? – безжалостно напоминаю я ему. Знаю, знаю, когда я принимаюсь за дело всерьез, я могу быть отвратительной. Да и потом, я никогда не говорила, что я – белая и пушистая, что я всем сочувствую и за всех переживаю. Часто люди воображают, что это так, только потому, что я пишу любовные романы. Но, господа, я – это одно, а художественный вымысел – это совсем другое…
Он разглядывает меня с каким-то забавно-неуверенным выражением лица: с одной стороны, он явно ошеломлен тем, что я напомнила ему его собственные слова, с другой – это его разозлило. Что ж, он должен решиться: если ему хочется пустой болтовни, то он может отправиться к двум блондинкам, которые, не стесняясь, так и продолжают на него пялиться. Если же ему втемяшилось сидеть здесь, рядом со мной, то ему следует понять, что стереотипные фразы и демонстрация чувства собственной важности не останутся для него безнаказанными. Боюсь, это сильнее меня.
Вообще-то мне не совсем понятно, почему он просит у меня номер телефона. На мне джинсы, едва ли приемлемые для выхода в люди, простые неказистые кроссовки и дешевенький пуховик. Этот наряд совсем не случаен: вскоре я должна встретиться с моим агентом, желающим любой ценой уговорить меня принять участие в одной телепередаче. И мой гениальный план состоит в том, чтобы появиться перед ним в самом что ни на есть затрапезном виде – так, чтобы он сам понял всю абсурдность этой затеи и передумал отправлять меня на съедение львам. Мне нравится писать, но у меня нет ни малейшего намерения вместе со своими книгами продавать и саму себя.
Люди часто забывают о том, что я – это не мои книги. То есть абсолютно. Поэтому страдающие типы с трудным характером кажутся неотразимыми лишь на страницах книги, но не в моей жизни. К тому же длинные волосы могут произвести впечатление, когда тебе двадцать, ну, двадцать с небольшим лет. После тридцати они уже являются оскорблением для женского интеллекта.
– Похоже, ты не собираешься бросать эту тему, да? – спрашивает он без обиняков.
– Это правда, за мной не водится бросать что-то на полпути.
– А что за тобой водится? – Снова этот сексуальный тон и это многозначительное выражение лица. Он и в самом деле хорош, надо отдать ему должное. Если подумать, он мог бы стать шикарным героем какого-нибудь моего романа. Одним из тех, кто заслуживает быть лишь персонажем, никогда не выходя за рамки книги.
– Не любить тех, кто несет всякую чушь. Так что хватит валять дурака, я не твой тип.
Я наблюдаю, как он заливается смехом.
– Ну хорошо, ты и правда не мой тип, – признает он наконец. – Наверное, сегодня какой-то странный день: я болтаюсь по городу с книгами, не соответствующими моим вкусам, докучаю женщинам, на которых обычно не обращаю внимания…
Я решаю не реагировать на скрытое оскорбление.
– А, так, значит, ты признаешь, что мне докучаешь! – смеюсь я в свою очередь.
Он прикидывается обиженным.
– А я-то думал, мы с тобой флиртовали…
– Я никогда ни с кем не флиртую. Такой уж у меня недостаток. Флирт не для меня, я на него не способна.
– Я бы так не сказал, – успокаивающе улыбается он. – По-моему, у тебя неплохо получается.
– Ну правда, это не флирт. Ты не вызываешь у меня никакого интереса, – настойчиво разубеждаю его я. Но в его глазах по-прежнему читается сомнение: а что, если я просто специально его дразню?
– Очень жаль, – произносит он, как бы размышляя вслух. – Мы с тобой неплохо находим общий язык.
– Только потому, что мне удалось поддерживать твой интерес более пяти минут? – смеюсь я.
– Можешь верить, а можешь – нет, но такое случается очень редко.
По правде говоря, чем дольше я сижу здесь и наблюдаю за ним, тем сильнее мне кажется, что я против воли поддаюсь его обаянию. В нашем разговоре остроумные ответы чередовались у него с невероятно глупыми суждениями. А я – женщина любопытная и подозреваю, что мне будет интересно выяснить, какое из этих качеств в нем преобладает. Но помимо того, что я любопытна, у меня еще есть голова на плечах и ужасно много дел. У меня просто нет времени пытаться разгадывать всяких псевдоромантических героев. У меня есть задачи поважнее – например, писать новую книгу.
– Что ж, Эйдан, было приятно познакомиться… – сворачиваю я разговор, собираясь идти. Ровно через пять минут мой агент ждет меня в своем офисе в двух кварталах отсюда.
– Сбегаешь? – Он явно меня провоцирует.
– Я никогда не сбегаю. Но, увы, у меня деловая встреча.
– Кстати, ты так и не сказала, чем занимаешься.
Я улыбаюсь.
– Да, не сказала, – подтверждаю я, не имея ни малейшего намерения рассказывать ему хоть что-нибудь о себе. Не представляю, что могло бы добавить к нашей случайной встрече открытие, что именно я написала роман, лежащий перед ним на столе. В каком-то смысле это было бы лишним. Ну да, он для меня лишний – во всех смыслах.
В знак прощания я протягиваю ему руку. Не могу сказать, что в моем обыкновении поступать так с незнакомыми людьми, но Эйдан Тайлер – не просто какой-то человек, да и потом я склонна считать всех писателей почти друзьями. И уж тем более, когда речь идет об авторе прочитанной и понравившейся мне книги.
Он берет мою руку и пожимает ее. Несколько секунд мы стоим почти неподвижно, глядя друг другу в глаза. Нельзя сказать, что я и в самом деле верю во все эти глупые истории об электрическом разряде, пробегающем между двумя людьми, – разумеется, это выдумки, черт побери! – но сердце у меня начинает колотиться быстрее, и странное тепло разливается по руке.
– Ты точно уверена, что не хочешь дать мне свой номер? – еще раз спрашивает Эйдан, продолжая сжимать мою руку.
Да я скорее умру. Если я и раньше была уверена, теперь я уверена еще больше. Я взрослая женщина и прекрасно способна отличить реальную жизнь от книжных выдумок. Тот факт, что я пишу, совершенно не значит, что я втайне мечтаю перевернуть свою жизнь из-за какого-то мужчины. Или что я всерьез способна внезапно загореться от простого прикосновения, это же очевидно. Конечно, мои познания в физике довольно ограничены, но разбираться в необъяснимых явлениях я оставляю другим.
– Абсолютно, – подтверждаю я, отнимая у него руку. – Не волнуйся, как только я отойду, эти две девицы тут же займут мое место. И ты сможешь наслаждаться улыбками и гораздо более приятными для тебя ответами. Могу заранее предсказать, что уж на них твое обаяние подействует в полную силу.
– Я надеюсь… Потому, что ты нанесла смертельный удар моему самолюбию, – отвечает он полусерьезно-полушутя.
– Увидишь, ты быстро от него оправишься, – снова подбадриваю его я, поднимаясь с места.
– В этом трагедия моей жизни. Думаю, на этот раз я был бы рад совсем от него не оправляться, – театрально изрекает он.
– Что ж, прощайте, господин писатель.
– Никогда не следует говорить «прощай». Максимум «до свидания».
Я качаю головой, очень сомневаясь в этом утверждении, однако мне приходится сделать над собой усилие, чтобы сдвинуться наконец с места и направиться к выходу из кафе. Когда я подхожу к двери, я не могу удержаться и оборачиваюсь, бросив последний взгляд в его сторону и помахав на прощание рукой. Эйдан смотрит на меня не отрываясь: его темные глаза улыбаются мне. На улице в этот момент – настоящий потоп; но еще пара минут, и у меня может возникнуть серьезное искушение дать ему мой номер телефона.
Это совсем на меня не похоже.
Норман, несомненно, – один из лучших нынешних литературных агентов. В меру конкретный, в меру сдержанный, он всегда рядом, но без назойливости. За своих авторов он всегда готов бороться не хуже волкодава, но, по-моему, он придает слишком большое значение средствам массовой информации, соцсетям и телевидению. Самое смешное, что он же сам ими не пользуется и не смотрит телевизор. Для своих тридцати пяти лет он неожиданным образом довольно старомоден.
– Ты не можешь отказаться от участия в этой программе, – повторяет он уже в который раз с тех пор, как я переступила порог его кабинета.
Ну, на самом деле могу. В этом-то и прелесть.
– Норман, ты же знаешь, что я не люблю выставлять себя напоказ…
– Знаю. Именно поэтому твои появления на публике и сведены до минимума. Но тебе нужно показывать себя людям, чтобы они тебя знали, нужно выбираться из своей берлоги, если ты рано или поздно надеешься опубликовать что-то, что станет настоящим мейнстримом. Нежелание пускать других в свою частную жизнь – это одно, но стремление оставаться в полной неизвестности – это совсем другое, – замечает он.
– Не думаю, что у меня получится раскованно вести себя перед камерой, – взываю я к его здравомыслию. – Я тут же распереживаюсь и не смогу выглядеть естественно.
– Ну, положим, в это я ни капельки не верю, потому что ты – одна из самых раскованных женщин из всех, кого я знаю…
– Что не говорит в пользу того типа женщин, с которым ты часто общаешься, – вставляю я, не удержавшись.
Не споря, он лишь бросает на меня возмущенный взгляд.
– Так вот, как я сказал, по моему мнению, у тебя не должно быть с этим проблем, к тому же интервьюировать в этой передаче в воскресенье вечером будут вас двоих.
Эту немаловажную деталь он упоминает впервые.
– А, вот как? А кто еще туда приглашен?
– Конкретное имя они не назвали. Но я подумал, что поступлю правильно, если вместе с тобой приглашение получит Эйдан Тайлер. Ты же представляешь, о ком я говорю?
На какое-то время я замираю, молча уставившись на него. Он серьезно произнес «Эйдан Тайлер»? Или это в моем мозгу само собой материализовалось его имя, раз уж я думаю о нем с того момента, как вышла из кафе?
Внезапно я осознаю, что мы уже с большой вероятностью пересекались с ним, идя на встречу или со встречи с Норманом. Не понимаю, как это я могла забыть, что у нас с ним один и тот же агент. Вернее, очень даже хорошо понимаю, почему у меня из головы выпала эта деталь: ведь Эйдан Тайлер фактически больше не пишет. И поэтому, один у нас с ним агент или не один, но в офисе Нормана его давно не было видно. Во всяком случае, до сегодняшнего дня.
– Скажи правду, он уже получил от тебя это приглашение?
Норман начинает довольно комично ерзать в своем внушительном кресле, обитом «человеческой кожей», притворяясь, что поправляет и без того идеальный галстук. Этому человеку стоит серьезно задуматься о смене стиля одежды: костюм-тройку не стоит надевать, если только ты не жених и не отправляешься на собственное бракосочетание (да и в этом случае, если хотите знать мое мнение, он не так уж необходим), или если ты не вышел прямиком из девятнадцатого века. Спросите хоть мою подругу Джули, что пишет исторические романы, уж она-то точно знает.
– Да, по правде говоря – да. Буквально только что. Эйдан в восторге от возможности поучаствовать.
Ну, разумеется, он в восторге. Он рожден, чтобы быть на сцене, в центре всеобщего внимания – один из тех, кто продает себя прежде, чем продать свою книгу, один из тех, для кого не составляет труда выложить перед всеми все мысли, что имеются у него в голове. И даже те, что не имеются.
– Я оказался в неловком положении. Как бы то ни было, на передаче ждут именно тебя. Без твоего участия она не состоится, – прибавляет он.
Я безрадостно меряю его взглядом. Так он еще и хочет заставить меня чувствовать вину в случае моего отказа: если я не приму это приглашение, я подведу и Эйдана. Не то чтобы я была уверена, что он расстроится, ясное дело, но я отношусь к тому типу людей, кто делает все возможное, лишь бы не причинять другим вред. У меня есть свои правила, и я стараюсь им следовать. Пусть наш мир и не богат на моральные принципы, у меня они довольно четкие.
– Ну хорошо, хорошо… Дам я им это интервью, – мрачно уступаю я. – Но в ближайшие годы я больше не хочу слышать подобных предложений, договорились?
Лицо Нормана моментально светлеет. Это на него не похоже. По правде говоря, вечно напряженное и хмурое выражение – одна из его особенностей.
– Посмотрим… – уклончиво отвечает он.
Он сказал, что они друзья. Забавно, мне они кажутся совсем разными. Хотя если честно, двух Эйданов Тайлеров наша планета бы попросту не вынесла, и единственный способ умерить его чрезмерно раздутое самомнение – это соединить его с человеком, являющимся его полной противоположностью.
– Да, и может, тебе стоит надеть что-то другое вместо жутких штанов, в которых разве только выносить мусор? – дразнит меня Норман.
– Ты сам виноват, что я так вырядилась: это было частью моего гениального плана, чтобы заставить тебя отказаться от мысли затащить меня на телевидение.
– Купи себе красивое платье. Лучше красное, – предлагает он, пропуская мои слова мимо ушей.
– Ненавижу красный цвет.
– Ну тогда ярко-розовое. Хорошо смотрится на экране и будет в тему.
– Еще хуже. Ненавижу розовый и все его оттенки.
Норман заливается смехом.
– Только умоляю, не говори этого на телевидении. Ты пишешь любовные – розовые – романы, ты не можешь ненавидеть этот цвет.
– Так и есть, это не Делайла Ди его ненавидит, его ненавижу я. И, с твоего позволения, я предпочитаю купить себе более строгое платье.
– Ты всегда живешь с раздвоением личности? – интересуется он.
– Наоборот, никогда: Делайла – это одно, я – это совсем другое, – заявляю я со всей уверенностью. – Я их не смешиваю.
– Понимаю. Но, может, ты на телевидении хотя бы притворишься романтичной особой…
– Я не пишу сладеньких любовных историй, Норман, – напоминаю я, чувствуя себя задетой. Это предмет моей скромной гордости.
– Нет, конечно не пишешь, – признает он. – Но твои книги – все равно так или иначе любовные истории.
– Потому что мои книги – это своего рода терапия: возможность немного помечтать часто компенсирует многочисленные любовные разочарования в реальной жизни. Всем нам бывает нужно на минутку забыть о собственной жизни.
– Даже тебе? – подкалывает он меня.
– Даже мне, – соглашаюсь я. – Ну а у тебя как обстоят дела на романтическом фронте? – За все эти годы я так ничего и не узнала о личной жизни Нормана, что само по себе довольно странно. Я имею в виду, должна же она хоть какая-то у него быть, правда? Пусть даже во всем его офисе нет ни единой, хотя бы крошечной фотографии – ни тебе улыбающихся родителей, ни жены с детьми, ни даже какой-нибудь кошки или собаки.
– Мы сейчас говорим не обо мне, – поспешно закрывает он тему. Что ж, могла бы поспорить, что так и будет.
Я качаю головой, но все же не настаиваю.
– Как бы то ни было, даже если в каких-то редких случаях я позволяю себе роскошь немного помечтать, это еще не значит, что я и в самом деле Делайла – женщина, верящая в невозможные любовные истории. Тогда как я вполне прагматична – на случай, если ты еще не заметил.
Норман оглядывает меня с нескрываемым участием.
– О да. Но прости за прямоту, иногда ты кажешься слишком уж озабоченной тем, чтобы казаться прагматичной. То есть ты помогаешь женщинам мечтать, но потом сама же первая и не веришь в мечты? – допытывается он у меня.
Да, его сомнение обосновано.
– Ну, скажем, что я предпочитаю верить во что-то конкретное и считаю, что современным сказкам место лишь в книгах.
– Кстати, ты уже решила, о чем будешь писать в своей следующей книге? – он тут же меняет тему разговора.
Совсем недавно я подписала довольно общий договор на тринадцатую книгу, но на этот раз издатель, уже хорошо меня знающий и мне доверяющий, не стал заранее уточнять у меня подробности будущего сюжета. С одной стороны, мне нравится эта крайняя степень свободы, но с другой – она меня пугает, потому что я испытываю желание написать что-то, что будет несколько отличаться от моих обычных сочинений.
– Пока хорошенько не знаю. Я думала о каком-то измученном, страдающем герое. Таком высоком брюнете с волосами чуть длиннее обычного и небольшой щетиной… – Не представляю, как мне пришло в голову подобное описание. А может, и представляю, но будет лучше притвориться, что ничего особенного не происходит. Правду говорят, что человеческая фантазия питается порой неожиданными событиями. Или невероятными встречами.
Норман округляет глаза и с любопытством смотрит на меня.
– Герой с такой, скорее, пиратской внешностью? У тебя?
Выпрямившись на стуле, я застываю, изо всех сил пытаясь сохранить ангельски невинное выражение лица.
– Да, у меня. А почему нет? У многих писательниц похожие герои…
– Ну, у тебя такое будет впервые, – замечает Норман. Что ж, на самом деле он прав: я написала двенадцать книг и по какой-то странной необъяснимой причине все двенадцать раз в качестве мужских персонажей выбирала блондинов, максимум шатенов, и все они в обязательном порядке были коротко подстрижены. Никаких бород или даже эспаньолок, никаких усов – в общем, никакой растительности, потому что я отношусь к тем людям, которые любят порядок, а не хаос. Как в жизни, так и в книгах.
– Может, ты и прав, лучше не рисковать… – спешу я взять свои слова назад.
– Нет, подожди, мне это кажется отличной мыслью. Женщинам всегда нравится такой слегка мятежный тип мужчины, – настаивает мой агент. Может, каким-то другим женщинам и да, но мне такие раньше никогда не нравились. – Начни писать первые главы, и посмотрим, что из этого выйдет, – предлагает он.
Впервые в жизни я вдруг надеюсь, что ничего хорошего из этого не выйдет и что пресловутое вдохновение, о котором недавно говорил Эйдан, – то самое, в которое я ни капельки не верю, – окончательно покинет меня и вынудит вернуться к моим обычным героям – собранным и цельным.
Глава 3
Эйдан
Телестудия битком набита людьми, хотя до начала записи еще целых полчаса. Многие из них на меня засматриваются, потому что – не буду скромничать, я и сам это прекрасно осознаю – выгляжу я просто отлично. На мне серый, идеально облегающий фигуру костюм с белой рубашкой, выгодно оттеняющей цвет моей кожи. Хоть я уже давно не участвовал в такого рода мероприятиях, чувствую я себя как рыба в воде. К счастью, беседа с журналистами – это что-то вроде езды на велосипеде: научившись однажды, ты сохраняешь этот навык навсегда.
Пока на меня надевают микрофон, Норман стоит рядом.
– Только прошу тебя, не переусердствуй с сарказмом! – умоляет он.
– Постараюсь, – отвечаю я, не обещая ничего определенного. У нас с Норми разные взгляды на то, что окажется «слишком».
– Уж постарайся. Сейчас придет Делайла, и мне не хочется, чтобы ты ставил ее в неловкое положение. Королева вечера – это она, тебе ясно? – в сотый раз повторяет он.
Я с трудом подавляю смех. Похоже, эти писательницы любовных романов такие неженки…
– Вообще-то, я не кусаюсь. И уж тем более не собираюсь кусать твоих розово-фуксиевых королев, – подкалываю его я. – Думаю, на мой вкус они окажутся слишком приторными.