Читать онлайн Скиталец. Божественные проповеди бесплатно

Серия «Страшные сказки со всего света. Ретеллинги»

Иллюстрация на переплете Нины Пипии (Inferno Tea)

Дизайн переплета Александра Шпакова

Минувшее

302 год Рассвета

Он лежал посреди пепелища, и боль сковывала каждый лоскут тела. Не пошевелиться. Слезящиеся глаза смотрели в серое небо и почти ничего не видели. Рядом фыркнула лошадь – настолько близко, что обдала ухо горячим влажным дыханием. А потом были руки, оторвавшие его от земли и поднявшие в воздух с такой лёгкостью, будто он ничего не весил. Так странно: он не помнил ни лица, ни прикосновений родного отца, но по сей день помнил эти руки, доставшие его из-под развалин сгоревшего дома. Его дома. Где-то там, под обломками, спала мама. Он знал, она уже не проснётся, но горе почему-то не душило. В груди был тот же пепел: сухой и безжизненный.

Когда он попытался заговорить, с губ сорвался лишь сиплый свист, и мужской голос молвил:

– Тихо. Побереги силы. Ещё лучше – поспи.

И он послушался. Прикрыл веки и провалился в сон, блаженный тем, что дарил забытьё.

Когда он очнулся, уже стояла глубокая ночь, а меж ним и незнакомцем горел костёр. Из походного котелка валил пар и исходил запах съестного. Чёрная лошадь, сливающаяся с тенями, паслась неподалёку и время от времени фыркала, будто ей не нравилось то, что попадалось в траве.

Он попытался подняться и обнаружил, что плотно закутан в громоздкий плащ, а лицо стягивает нечто, мешающее полноценно видеть. Выпутал руки и увидел, что те до самых локтей обёрнуты полосками льняной ткани. Прикоснулся к лицу и, конечно, нащупал такие же.

– Болит? – раздался тот же мужской голос от костра.

– Уже нет, – зачем-то соврал он.

– Я обработал ожоги. Мазь должна охладить раны и унять боль, поэтому не срывай повязки. Но менять придётся каждое утро и вечер.

Конечно, он понял, кто перед ним. Все знали, как выглядит Скиталец и что он такое – чудовище, по каким-то своим причинам вставшее на защиту людей от нечисти. Тёмная фигура его казалась такой огромной… Хотя мальчишке в его восемь лет почти все ратники виделись громадными чудищами, особенно те, кто носил доспехи и меч. На Скитальце доспехов не было, но от него так и веяло угрозой. Да только не массивная фигура и тёмные одежды пугали народ, а маска на нижней половине лица и широкополая шляпа, отбрасывающая тень на глаза. Много ходило слухов о том, что скрывается за ними, какое уродство вынуждает Скитальца прятать лицо. Мальчишка видел его ещё давеча, накануне пожара. Тогда испугался пуще лешего, а теперь… Сил не осталось, боль все прочие чувства затмила. И страх перед проклятым, сковывающий прежде, отступил. А всё же поднять взгляд и заглянуть в глаза его не решался.

– Вы Скиталец, верно? – спросил он робко.

И поёжился, кутаясь в чужую одёжу.

– Верно, – ответил тот, помешивая варево в котелке.

– Почему вы не съели меня?

Из-под маски раздался смешок.

– Я не ем детей. А вот тебе не помешает поесть. Садись ближе к огню, согреешься. Да и каша почти готова.

Мальчик послушался. Память о заботливых, осторожных руках ещё была свежа, и хотелось довериться. Да и кому ещё?

– А что с мамой? – спросил он, в глубине души надеясь, что не получит ответа.

– Сам как думаешь? Сгорела, как и все. Нет больше Смурого, – поведал тот и об участи его деревни.

– Почему я жив?

Скиталец усмехнулся, накладывая в миску кашу из котелка.

– Видать, Морена тебя бережёт.

Морена. Стоило ли удивляться, что тот, кому больше трёх сотен лет, поминает старого бога, а не нынешнего? И всё равно имя древней богини неприятно резануло слух.

Выжил-таки. Даже сейчас выжил.

Скиталец протянул ему кашу, наложенную с горкой, и деревянную ложку. Мальчик принял угощение, но горячая миска обожгла пальцы и показалась неподъёмно тяжёлой. Он едва не выронил её и спешно поставил на колени, пока не опрокинул. Неужто настолько ослаб? Руки не слушались, пальцы сгибались с натугой – ложку и ту не удержать.

– Вы есть не будете? – поинтересовался мальчишка, стараясь скрыть, что и простая трапеза оказалась ему непосильной.

– Нет, не буду.

– А… куда мне теперь?..

– Со мной поедешь. Дальше посмотрим.

Текущее

337 год Рассвета

Мо́рен распахнул глаза и прислушался, как сердце неистово бьётся, словно после кошмара. Пробуждение вышло резким и на редкость паршивым. Пепелище, костёр, скромный ужин на опушке леса – всё это дурной сон. Почему сейчас? Зачем он вдруг вспомнил этого мальчишку? Всё равно тот сгинул много лет назад.

В окно светило весеннее солнце, а значит, час уж поздний и пора вставать. Обычно ночевать ему приходилось в лесу, но давеча остановился на постоялом дворе. Кровать оказалась жёсткой, настил из соломы – худым и затхлым, но только в жилых домах и трактирах Морен мог провалиться в настоящий сон заместо настороженной полудрёмы.

Казалось бы, отличная возможность как следует выспаться и отдохнуть, но крепкий сон неизбежно тянул за собой сновидения. А те он ох как не любил. Поэтому почти всегда предпочитал колючий ельник удобной постели и лесную тишь шумному и неугомонному люду. Но на сегодня в этом трактире давний знакомый назначил ему встречу, и, приехав накануне, Морен решил не мудрствовать и не создавать себе проблем: остановился тут же. Карман уж несколько недель жгла грамота, на которой неровно плясали всего две строчки:

«Приезжай под Дубрав, на постоялый двор в селе Путеевка. Буду ждать тебя там…» и дата.

Без подписи, но Морен сразу узнал почерк Радима, знакомый ему с младых лет. Странным казалось письмо, а сны о прошлом, которые порой терзали хуже всякого кошмара, лишь усугубляли и без того дурное расположение духа.

Снятую комнату он покинул лишь во второй половине дня всё в том же скверном расположении духа. Спустился в обеденную залу, занял единственный пустующий стол в пыльном углу и принялся ждать. Хозяин не спешил подходить к нему, да и славно. В преддверии Масленицы народу набилось, как сельди в бочке, а к вечеру их станет и того больше. Ещё вчера, сдавая ему комнату, хозяин предупредил, что может уступить её лишь на одну ночь, но Морен и не собирался задерживаться. Встретится с Радимом, узнает, что тому нужно, да и отправится дальше в путь куда глаза глядят. Или куда направит Единая Церковь…

Обычно отец Радим, свещенник[1] Единой веры, принимал его у себя в келье, в стенах церкви, в которой служил и заведовал приютом при монастыре. А тут попросил встречи на людном постоялом дворе, да ещё близ старейшего и крупнейшего града. А ведь знал, что к праздникам народ стекается в города на ярмарку и пиры, от путников не протолкнуться. Путеевка расположилась у самого тракта в Дубрав, который и в обычные-то дни привлекал людей со всей Радей, а уж теперь… Или Радим на то и рассчитывал? Странно всё это было, оттого тревога и дурное предчувствие занозой засели в сердце, несмотря на погожий солнечный день и радость на лицах простого люда.

Морен оставил Куцика – большую хищную птицу и своего извечного спутника – в комнате, дабы тот мог поспать в тишине и не привлекать излишнего внимания. И всё равно нет-нет да косился на Морена заезжий люд, на его чёрные одежды и маску на пол-лица, узнавая и примечая. И никто не спешил занять место за одним с ним столом, хотя за соседними они заканчивались стремительно быстро. Скитальца боялись, сколько бы сил он ни прикладывал из года в год, пытаясь доказать, что совсем не тот, каким его видят, что не враг он людям и не чудовище вовсе. А всё тщетно.

На скамью напротив опустился старик в распахнутом зипуне, из-под которого выглядывали лохмотья. Лицо его скрывала тень безразмерной, падающей на глаза драной шапки. И всё же Морен узнал старого друга, только подивился: неужто за те годы, что не виделись, он так постарел? Или серые поношенные одежды добавляли ему лета? Всё же привык Морен видеть его в золотых да белых мантиях свещенника. Радим ведь уже лет двадцать служил под Берестом, заведуя тамошней епархией и монастырём. Получалось, ему уж шестой десяток минул, если Морен помнил верно.

Крупный, округлый в боках мужчина, но с уже обвисшими щеками и морщинистыми ладонями. Когда Радим был молод, Морен сравнивал его фигуру и улыбчивое румяное лицо с пышной сдобой. Теперь он казался ему непропечённым тестом, которому придали форму человека. Радим отвёл шапку назад, открывая глаза, и Морен приметил, как те выцвели и стали похожи на выгоревшую, пожухшую траву. Брови побелели, лучики морщин стали глубже. Но Радим всё так же тепло, радушно улыбался, лишь тень усталости залегла под глазами.

Как же сильно он изменился… Морен ещё помнил его цветущим и молодым, а теперь напротив сидел увядающий старик. Время текло неумолимо, но только не для него. В отражении в воде он видел то же, что и в день своего обращения, и только на лицах дорогих ему людей замечал ход времени и течение лет. Никогда ещё смерть не казалась ему такой неизбежной и пугающей, как сейчас. Видя её каждый день, Морен очерствел и охладел к ней, она перестала трогать сердце. Но сейчас, в печати старости, он словно увидел её лицо впервые и ощутил животный страх. Не своего конца он страшился, а потери тех, кто дорог ему, к кому он привязался. Никто не мог избежать смерти, даже ведя спокойную и тихую, размеренную жизнь. А он был так рад обманывать себя до сих пор.

– Рад видеть тебя в добром здравии, – поприветствовал Радим, протягивая Морену обе кисти.

Тот подал руку в ответ, и Радим сжал её в ладонях.

– Хотел бы я сказать о тебе то же. Но твой внешний вид вызывает массу вопросов.

– И я на все отвечу. Ну, или на часть из них. Но для начала закажи мне, пожалуйста, чего-нибудь горячего. Вроде весна скоро, а воздух всё ещё стылый.

Корчмарь принял заказ, но с недовольством предупредил, что нести будет долго. Зато согласился налить горячего сбитня, чтобы гость Скитальца «смог прогреть старые кости». Радим, казалось, вовсе не обиделся на прямоту и только радушно поблагодарил, когда им принесли питьё.

Морен сдержанно отвечал на вопросы о своих делах и здоровье Куцика, а сам наблюдал украдкой. Радим снял зипун, но оставил шапку, хотя уже изрядно вспотел под ней. Прятал бритую голову свещеннослужителя? Наверняка. Скрывался, выдавал себя за другого и всё оттягивал разговор пустой болтовнёй.

Наконец корчмарь принёс им горячих щей да запечённого судака и ушёл по своим делам, тем более что постоялый двор к сему часу уже ломился от людей, ищущих к вечеру горячий ужин и кров на дороге в Дубрав. Радим долго дул на дымящийся суп, прежде чем зачерпнуть его ложкой, и Морен не выдержал:

– Так ты расскажешь, что забыл здесь, под Дубравом?

– Тебя искал, – без утайки ответил Радим. – Хотел без лишних глаз поговорить.

– Почему здесь, а не в каком-нибудь лесу?

– Что я тебе, молодуха какая – по лесу шастать? – возмутился Радим до глубины души. – Я ж от медведя не убегу, случись чего.

Морен усмехнулся. Радим помолчал, хлебая щи, и вдруг добавил со всей серьёзностью:

– Тут пред ярмаркой легко в толпу затесаться. Да и проще объяснить, чего это я в Дубрав захотел, а к лесу… кто же меня проводит?

– Я мог приехать к тебе в Берест. Или в любое другое село под ним.

– Мог, но там бы я с тобой о таких вещах говорить не стал. В городах у Церкви везде глаза и уши. Я сам за них, но и другие тоже. Никогда не знаешь, кто кому сболтнёт, чтоб перед архиереем выслужиться. А здесь кто нас слушать станет? За чужим гвалтом я и себя едва слышу.

– А архиерею, значит, о нашем разговоре знать не стоит?

Радим промолчал, и это стало самым исчерпывающим ответом.

– Во что же ты ввязался? – тихо молвил Морен, медленно осознавая всю серьёзность положения.

– Пока ни во что. Но тебя хочу втянуть, это правда. Здесь, дальше на севере, на реке Смородине, есть остров и деревушка Камыш на нём. Там живёт мальчик… Хотя сейчас он уже взрослый юноша, поди… Когда-то очень давно, лет пятнадцать назад, его родители обратились ко мне за помощью. Дитя их родилось необыкновенным, и они желали знать: дар то божий или Проклятье. Я не увидел в мальчике зла или хоть проблеска оного. Чудесный, милый ребёнок, как и все. Но он отличался от остальных. Родители приняли его, а вот люди… люди могли не понять. Поэтому я посоветовал им уехать и спрятать дитя подальше от глаз.

– А что с мальчиком? Уродец, как тот…

– Нет, вовсе нет! – спешно перебил Радим. – Не недуг то, просто… необычен он. Редко такие рождаются, я и не слыхивал прежде. Ты всё поймёшь, как только увидишь его. Но не суть важно, я продолжу, с твоего позволения. Камыш тогда только-только обживался, с первыми дворами возвели и махонькую часовенку. Отправленный туда на служение епархий взял семью с собой по моему поручению. Первые лета я ещё следил за ними, справлялся об их благополучии и знал, что всё у них хорошо. Но недавно друг мой, что присматривал за ними все эти годы, перестал отвечать мне, и связь с ними я потерял. Теперь хотел бы, чтобы ты проведал и его, и их да передал мою весть. Доверенный гонец надёжнее любого письма.

– Почему я? Отправь к ним Охотников.

– В том-то и дело. – Радим опустил взгляд и понизил голос: – Их уже отправили. Архиерей послал за мальчиком, велел отыскать и привезти к нему. И в том моя вина. Я рассказал о нём.

Повисла тишина. Нетронутая Мореном еда остывала, и только Радим ещё хлебал потихоньку щи, уже вовсе без аппетита. Взгляда от тарелки он более не поднимал, будто груз вины тянул его к земле. А Морен всё не мог взять в толк, почему он говорит об этом так, словно подписал ребёнку смертный приговор?

– Зачем? – Морен наконец выбрал, с чего начать расспросы. – И что в этом такого ужасного?

– Хотел защитить другого ребёнка, – покаялся Радим. – К нам принесли девочку с тем же недугом, совсем малютку. Бросили под дверью монастыря. Её нашли, и началась свара, все пытались решить, что делать с ней. Когда зазвучали предложения бросить её в костёр, как нечистую тварь, я вмешался и рассказал, что уже видел похожее. Что мальчику тому уже пятнадцать лет и он растёт как самый обычный ребёнок. В итоге голоса тех, кто предлагал оставить её и воспитать в лоне Церкви, оказались громче тех, в коих звенел страх. Но спустя несколько недель архиерей вызвал меня к себе. Он прознал о случившемся и желал знать всё о девочке и о том мальчике. Я не понимал, зачем ему это, и, хоть старался быть осторожен в высказываниях, ничего не скрывал. После нашего разговора малютка пропала. О ней запретили говорить и вспоминать. А затем Охотников отправили в Камыш.

Морен слушал и всё сильнее ощущал растерянность. Он не единожды слышал о нынешнем архиерее – Родионе Речистом, – но редко что-то дурное. Тот занимал должность без малого десять или пятнадцать лет и пользовался недюжинным уважением и благоговейным восхищением у всех, кто знавал его лично. Служил Родион в Липовце, где располагался главный храм Единой веры. Но ни Дубрав, ни Берест, ни тем более Липовец Морен не жаловал, как и все прочие крупные города Радей, чувствуя себя за их стенами, как дикий зверь на царском пиру. А потому без веской надобности старался там не бывать.

– Я знаю Родиона уже много лет, – подняв воспалённые глаза, взволнованно забормотал Радим. – И знаю, о чём говорю. Ничего просто так этот человек делать не станет. Не совпадение это, что девочка пропала и тут же велели разыскать мальца. Да и зачем посылать за ним не абы кого, а самих Охотников? Архиерей мог направить письмо, и тамошний епархий сам доставил бы мальчика к нему. А будь ребёнок этот опасен для окружающих, давно уж стало бы о том известно. Нет, тут что-то другое, не заботой о людях продиктованы его указы.

Радим затравленно огляделся, будто почувствовал: их кто-то подслушивает и готовится немедля доложить обо всём архиерею. А Морен наблюдал за ним, и холодок пробирался под кожу: что же происходит в Липовце и за стенами Церкви, что его старый друг – всегда улыбчивый и любящих всех и вся, ни разу не сказавший о ком дурного слова – так напуган?

– Хорошо, а что потом? – задал Морен мучивший его вопрос. – После того, как я найду их?

– Отсюда до Камыша рукой подать, а конь твой быстрее тех, коих выращивают для нужд Церкви. Найди мальчика прежде Охотников, увези и доставь в Камень-град. К поздней весне доберётесь, как раз лёд сойдёт. Я договорюсь об остальном: его посадят на корабль и отвезут в Заморье. Только там архиерей не сможет его достать.

– Ты предлагаешь мне, – хриплым голосом переспросил Морен, – пойти против архиерея? Против Единой Церкви?

– Не против пойти, – покачал головой Радим, – а безвинную жизнь спасти.

– Ты будто уже заранее его хоронишь.

Меж ними повисла тишина. Балагурил народ, ругался на что-то корчмарь, гудели разговоры, точно пчёлы в улье, и изредка вспыхивал смех. Но Морен ощущал тишину меж ними давящей, словно могильная земля. Радим прятал глаза, будто стыдно ему было, неясно только, за что и перед кем. Не дождавшись ответа, Морен усмехнулся горько, и Радим глянул на него с немым укором.

– Что происходит? Ты можешь мне всё рассказать?

– Что мог и знал, я уже рассказал, – оправдался Радим. – Остальное лишь домыслы. Не могу я сказать тебе, что не так с мальчиком. Либо не поверишь мне, либо подслушает кто и ещё хуже станет. А что у архиерея на уме, мне и вовсе неведомо. Быть может, я зря воду мучу, но так мне спокойнее будет. Знаю, о многом прошу тебя – о слишком многом. Но больше некого просить. Если и поймёт кто, если и справится – то только ты. Выполни просьбу старого друга. Клятву даю, что последнюю, ни о чём вовек тебя больше не попрошу.

Морен покачал головой, отказываясь от его глупой клятвы, а на словах пообещал сделать всё, что в его силах. Знал же, что при любом раскладе не сможет отказать Радиму. Только не ему.

Последующий разговор был больше деловым. Радим объяснил, как добраться до нужного острова и деревеньки на нём, к кому обратиться и как звать семью, к которой он его отправлял. Научил, что сказать, чтоб они его приняли и не прогнали со своего порога. Расписал, что делать, когда доберутся до Каменьграда, и к кому в случае чего обратиться за помощью. Наказал держаться подальше от церквей, трактов и крупных поселений, а от городов тем более.

Когда всё уже было улажено и остывший ужин съеден, Радим засобирался в дорогу. От ночлега отказался, хотел было заплатить за еду, но Морен не позволил. Тогда старый друг одарил его улыбкой – прежней: тёплой и ласковой. Сложил пальцы горстью и очертил пред Мореном круг, благословляя его.

– Береги себя от зла, что прячется в тенях и в первую очередь – в людских сердцах.

И распрощался с ним, спеша поскорее убраться прочь.

Минувшее

Первые дни мальчишку часто рвало. Несмотря на летний зной, его то и дело бил озноб, сознание путалось, он проваливался в забытьё и почти не запомнил того времени. Приходил в себя либо в седле, с трудом осознавая, что сидящий позади мужчина удерживает его от падения одной рукой, пока второй правит лошадью; либо уже в ночи, лёжа перед костром, когда вставали на постой. Тело не слушалось, ослабевшие руки подводили, и Скиталец кормил его и выхаживал.

Скиталец – проклятое Чёрным Солнцем чудовище, не ведающее жалости ни к своим, ни к чужим. Так о нём говорили люди. Наказывали держаться от него подальше, ибо никто не знал наверняка, кто в их мире страшней: одичавшая нечисть или наделённый разумом проклятый, убивающий оных. Но его Скиталец почему-то спас. Вытащил из пепелища, обработал раны, взял с собой, не оставив на погибель. Приютил осиротевшего в ночь мальчишку. Однако так и не признался, зачем и почему это сделал.

Когда недуг отступил, мальчик стал задавать вопросы.

– Как мне вас звать? – поинтересовался он первым делом, преодолевая робость.

– Я тебе не батька, зови как хочешь.

– Но имя ведь у вас есть?

– Есть. Но им меня не кличут, Пичужка.

Его же имени Скиталец не спрашивал, так и звал – Пичужка. Словно держал мальчишку на расстоянии, не давал приблизиться, напоминал ему и себе, что они не семья, а чужие друг другу. На вопросы отвечал лениво, неохотно, коротко. После нескольких сухих ответов мальчишка терялся, робел и какое-то время не решался заговорить вовсе. А Скитальца тишина, похоже, не смущала, а радовала. Так и ехали вместе, чаще в молчании, не до конца привыкнув друг к другу.

В один из дней, когда встали на ночлег, мальчишка ушёл ягод собрать. Сам вызвался, чтобы подсластить пресную кашу, ведь заприметил в дороге овраг с ежевичными кустами. Скиталец не воспротивился, даже обрадовался: значит, не сломан парень, оправится со временем не только телом, но и духом. Пусть погуляет да поразмыслит о выпавшей ему доле в одиночестве. Но когда летнее солнце начало гаснуть в сумерках, а мальчишка так и не воротился, взобрался на лошадь и отправился искать нерадивого. Нашёл и овраг, и его самого в нём, а подле – мелкую девчушку, почти ровесницу Пичужки. Но сразу окликать не стал, понаблюдать решил с вершины склона.

– Ты неправильно собираешь, – учила девчонка. – Ты их давишь, а не срываешь.

– У меня не получается! В жизни таких мягких ягод не видал.

Его руки и рубаха были сплошь измазаны красным ягодным соком. Даже горсть набрать не сумел. Пальцы не слушались от боли и ожогов, но ей он в том не признался. Девчонка была тоненькой, кожа обтягивала кости, и фигурка выглядела совсем прозрачной. Ростиком маленькая, ниже его на голову, под глазами глубокие тени. Губы искусаны, покрыты незаживающей коркой. Рубаха казалась ей велика, словно с чужого плеча снята. На шее и ключицах – синяки от пальцев.

Но она показывала на грязную рубаху Пичужки и смеялась:

– Весь измазался! Давай помогу.

Мальчишка смутился, сконфуженно вытер руки о штаны и кивнул. Она подошла к нему и решительно раздвинула колючие кусты. Пичужка только подивился, как ей не больно. Но она будто и не замечала колючек, пробралась в самую глубь, показала ягоды.

– Видишь? Вот тут, ближе к земле, в самой гуще. Куда крупнее, чем те, что ты рвал, согласись?

Она показала, как правильно брать ягоды и не давить, как раздвигать кусты и не колоться. Не сразу, но у Пичужки получилось, и они быстро наполнили её лукошко и полы его рубахи, не забывая набивать рты. Девчушка работала куда сноровистее и ловчее, нежели он, да успевала ещё и болтать без умолку.

– Ты не из этих краёв, – заявила она. – Я в первый раз тебя вижу.

– Мы тут проездом… – протянул он неуверенно.

– А куда путь держите?

– Я не знаю.

– В деревню заедете?

– …Не знаю.

– А с кем ты?

– Пичужка, сколько тебя ещё ждать?

Оба вздрогнули от неожиданности, когда над головами раздался мужской голос. Скиталец взирал на них с вершины оврага. Чёрная фигура, укутанная в плащ, верхом на тёмной косматой лошади. Тень от шляпы падала на лицо, но когда он поднял голову и взглянул на девочку, та судорожно вдохнула и перестала дышать от ужаса. Глаза его горели красным, как раскалённое железо.

Пичужка заметил её страх. Выступил вперёд, прикрывая собой, сказал смело, глядя старшему в лицо:

– Мы просто ягоды собирали. Уже закончили, сейчас ворочусь.

Но Скиталец не сводил глаз с девочки. К ней и обратился:

– Тебя как зовут?

– Я-ясна, – молвила она, едва ворочая языком.

– Сколько тебе?

– Семь.

– Ты из Реденек?

– Да, – выдохнула та, всё больше теряясь от непонимания.

– Отец твой кто?

– Кузнец. Ратко.

Скиталец хмыкнул и опустил голову, пряча глаза, чтоб не пугать её.

– Уже закат, Пичужка. Дотемна вам обоим воротиться нужно. Стоянку по костру найдёшь. Её провожать не вздумай.

Он развернул коня и отправился обратно по дороге как ни в чём не бывало, оставив детей в растерянности. Но когда Скиталец скрылся, Пичужка выдохнул от облегчения. Он и сам не до конца привык к нему, не научился не бояться вовсе и всегда. Кто знает, чего от него ожидать? Какие из слухов правдивы, а какие нет?

Но, поборов озноб, он развернулся к Ясне и улыбнулся.

– Видишь, он только кажется страшным, – сказал он ей, желая приободрить.

И та приподняла уголки губ.

– Ты с ним приехал?

– Да.

– Совсем его не боишься?

– Совсем, – соврал он.

– Это тебя нечисть покусала?

Ясна указала на его тело, точнее, на лоскуты ткани, которыми он был обмотан с головы до пят. Даже на лице оставались открыты лишь глаза и рот. Под повязками – бесчисленные ожоги, которые он каждый вечер смазывал мазью, резко пахнущей землёй и травой. Мазь ему дал Скиталец, она помогала уснуть, снимая боль, но к утру та возвращалась с новой силой. Однако Пичужка уже привык к ней и научился принимать как должное. Вот только говорить обо всём этом не хотел.

– Нет, – буркнул он и отвернулся.

– Извини. Мне не стоило спрашивать. Ты у него подмастерьем служишь?

– Нет, – удивился Пичужка. – Какой из меня подмастерье? Я и меча-то никогда не держал, и нечисть в глаза не видел. Просто я… один остался. Вот он меня и забрал. Сказал, что отвезёт туда, где обо мне позаботятся.

– А-а-а… – Ясна повеселела. – А почему он зовёт тебя пичужкой?

Летом солнце неохотно уступает ночи, поэтому у них было ещё предостаточно времени. До самых теменек они просидели в овраге, уплетая ягоды и болтая. Ясна расспрашивала его о той большой лошади, на которой увидела Скитальца, рассказывала про своё хозяйство и здешний край. Поделилась, что совсем неподалёку течёт река и по весне разливается так, что заполняет всю низину и этот овраг. А ещё шутила, что данное ему прозвище очень подходит:

– Ты маленький и взъерошенный, как воробей.

Мальчишка пыжился, стыдясь того, что такой хилый и мелкий, а Ясна смеялась и твердила, что так он ещё больше похож на маленькую птичку.

Но когда пришёл час расходиться, веселье её стремительно угасло. Стоило мальчишке сказать, что им нужно идти, как она сжалась, радость увяла, глаза потухли. Ясна опустила взгляд в землю и едва слышно спросила, теребя край рубахи:

– А можно мне с вами?..

– Я… не знаю. – Пичужка растерялся: душа металась, желая помочь ей, но не решаясь давать обещаний. – Хочешь, спрошу у него? Только не знаю я, куда он меня везёт.

Но Ясна вдруг передумала и замотала головой.

– Нет-нет, не надо! Я вспомнила, что мне ещё за братиком присматривать. Побегу я, а то папка заругает. Вы тут надолго?

– Нет, наверное, мы ведь проездом. Я даже не знал, что деревня поблизости.

– Ничего. – Улыбка у неё вышла вымученной, взгляд грустью сквозил. – Счастливого пути. Желаю тебе найти новый дом.

Они уже хотели было распрощаться, как Пичужка вдруг выпалил с жаром:

– Я обязательно навещу тебя. Обещаю!

На этот раз Ясна засияла совершенно искренне. Отсыпала ему ещё горсть ягод из лукошка, подхватила последнее и ломанулась сквозь кусты, засеменила по дорожке в сторону деревни.

Скиталец ждал его, разведя костёр из веток тополя, чтобы дымило посильней. Массивный чёрный конь пасся неподалёку рассёдланный и стреноженный. Когда Пичужка сел у огня и потянулся к остывающей похлёбке, Скиталец спросил его:

– Что ты заметил? Я говорю о той девочке.

Пичужка искренне удивился его интересу. Какое-то время хлопал глазами, пытаясь понять, о чём его спрашивают. Но из мыслей не уходил момент их расставания: её грустные глаза и испуганный, несчастный вид, как у собаки, которую невзлюбили сызмальства.

– Ну… она не хотела идти домой. Спросила, можем ли мы забрать её.

– Что ещё?

– Ну… – Ему пришлось всерьёз напрячь голову: слишком размытыми и неясными были вопросы. – Синяки и…

Скиталец кивнул и перебил его:

– Она забитая и пугливая, словно мышь. На меня смотрела не со страхом, а с животным ужасом. Худая – видно, что недоедает, хотя деревня не бедствует и ремесло у отца прибыльное. Еда есть, да кусок в горло не лезет. И синяки, да, только слепой бы не заметил.

– К чему вы клоните?

– Ты когда-нибудь встречался с нечистью?

Пичужка глянул на него во все глаза. Нечистый проклятый сидел прямо перед ним и спрашивал, встречал ли он прежде других таких, как он. Или не совсем таких? Пусть и не сразу, но мальчишка покачал головой, сознаваясь:

– Нет, ни разу.

– Тогда мы здесь задержимся.

Вспыхнула на миг радость внутри, да тут же утихла – было в словах Скитальца что-то дурное, отчего в груди поселилось предчувствие беды. Душу сковал стылый страх, и непонимание подкармливало его.

– Зачем? – выпалил Пичужка. – Считаете, её отец стал нечистью?

– Нет.

– Тогда зачем? Почему бы просто не забрать её?

– При живых-то родителях? Ну-ну… – Скиталец опустил голову, пряча глаза за тенью и полями шляпы. – Ешь и спи. Завтра я загляну в Реденьки и расспрошу о ней и её семье.

Он сдержал слово. Ранним утром, оставив Пичужку следить за вещами и лошадью, пешком отправился в деревню. Воротился к вечеру со свежим хлебом, овощами с огорода, яблоками и прочей снедью. Сам к еде не притронулся.

– Вы совсем не едите? – спросил Пичужка, когда услышал, что всё предстоит съесть ему одному.

– Редко. Мне это не нужно. Ем лишь иногда, если хочется почувствовать вкус. А тебе восстанавливаться надо.

– Надолго мы здесь?

– Пока не знаю. Думаю, дня на два-три, а там как пойдёт.

– Переберёмся в деревню?

– Нет. Здесь останемся. В деревню ни ногой, в овраг тоже. От коня не отходи. Он животина умная, защитит, если что.

– От кого защитит?

Скиталец не ответил. Устроился на своём ложе, склонил голову, закрыл глаза и уснул. Или сделал вид, что уснул.

На третий день погода испортилась. Уже к утру небо заволокли сизые тучи, налетел промозглый ветер, заморосил дождь. Пичужка проснулся от холода, но не посмел жаловаться. Сжался в комочек, колени обнял, сидел и дрожал под деревом. Беречь костёр он не умел. Скиталец, уже давно поднявшийся и конём занятый, заметил его потуги согреться, молча снял плащ, накинул ему на плечи и голову. Заново развёл огонь и стал объяснять кутающемуся в его одёжу мальчишке, как выживать в непогоду, где прятаться и как искать убежище в чаще или степи. Тот слушал вполуха, не запоминая, гадал только, зачем они мучаются, встав лагерем у кромки леса, хотя поселение совсем рядом: с людьми, теплом печи и крышей над головой.

Так прошло ещё два дня. Каждое утро Скиталец уходил в деревню, возвращался после полудня: то с едой, то с одеждой, то с парой новых ботинок для мальчишки. На вопросы отвечал через раз. Учил его выбирать место под ночлег, обживаться в лагере, добывать огонь и питьевую воду. Говорил, что места здесь удачные: всё под рукой и всё показать можно. Строго-настрого запретил ходить куда-либо без него, а Пичужка и не смел ослушаться. Страх перед проклятым отступал неохотно, но отступал. Привыкал парень, становился смелее день ото дня, но оставался робок. Точно волчонок, которого забрали из лесу.

На исходе третьих суток Скиталец воротился из Реденек и сказал вдруг:

– Идём. Ясна твоя из дома сбежала, но мы оба знаем, где её найти. Сам я её не выманю, а к тебе выйдет.

Пичужка воодушевился и впервые при нём улыбнулся.

За прошедшие дни солнце так и не показалось, и ветер рвался под одежду, сыпал моросью по лицу. Мир пропитался туманом насквозь, утратив краски и укутавшись в пепельную дымку. Скиталец привёл Пичужку всё к тому же оврагу с полосой ежевики на склоне и лентой реки, от дождя подобравшейся ближе. Велел мальчишке спуститься, сам остался наверху. Трава была скользкой, земля чавкала под ногами.

Преодолев ежевичные заросли, Пичужка остановился, завертел головой, не понимая, как Ясна могла прятаться здесь в такую непогоду. Да и где? Впереди была лишь река, чей берег усеяли мелкие лужицы, которые наверняка скрывали за собою топь. И грудь всё сильнее сковывала неясная тревога и ожидание беды. Пока Пичужка искал глазами Ясну, Скиталец крикнул:

– Позови её. К тебе она выйдет.

И тот подчинился.

– Ясна! Ясна, ты здесь?

Совершенно потерянный, он вертел головой, не зная, куда смотреть. Ему казалось, Ясна сейчас выглянет из ежевичных зарослей или выйдет из-за деревьев с другого берега. Но речная гладь вдруг пошла рябью, и на поверхность вынырнула маленькая чёрная голова. Пичужка и испугаться не успел, как Ясна выглянула из-под воды, увидала его, обрадовалась и, спеша, выбралась на берег. Мокрая насквозь, всё в той же рубахе, словно ей вовсе не холодно.

– Это ты! Ты сдержал слово, ты вернулся!

Пичужка открывал и закрывал рот, не зная, что и сказать. Ужас сковал его, не давал ясно мыслить. Влажная рубаха облепила тощее тело Ясны, распущенные тёмные волосы укрывали спину. Босая мокрая девочка совсем не дрожала на ветру. Хлюпая по лужам, она спешила к другу, раскрыв объятия. И лишь когда Ясна оказалась совсем близко, он заметил ряд острых зубьев за её губами и горящие алым глаза. А ещё язвы на шее, проевшие плоть до самых жил. И так по всему телу: там, где ещё недавно были синяки от побоев, теперь кровоточили глубокие чёрные раны.

Пичужка отскочил, поскользнулся и рухнул в грязь. Ясна остановилась, и улыбка сползла с её лица.

– Ты что, меня боишься? – спросила она, словно сама себе не веря.

За его спиной затрещали кусты, лицо накрыла тень. Скиталец навис над ними с обнажённым мечом в руке, и глаза его горели тем же кроваво-красным светом, что и у Ясны.

– Отойди, Пичужка, – велел он.

И тут его озарило. С губ сорвалось едва слышное «Нет!». Вскочив, он вцепился в руку проклятого, которой тот держал меч, повис на ней. Но Скиталец был гораздо выше него и просто смахнул мальчишку с себя, словно грязь. Поймал не успевшую убежать Ясну за волосы, рванул на себя. Та кричала и пыталась отбиться, но босые ноги скользили по влажной земле, не давали опоры.

– Помоги! – взмолилась она, с ужасом взглянув на друга.

Острый меч в одно движение отделил голову от тела, и крики стихли. Лишь гуляющий по оврагу ветер ревел в зарослях ежевики и кронах деревьев по ту сторону реки.

Пичужка тяжело дышал, ловил воздух ртом, не в силах поверить в увиденное, осознать. Злые слёзы застили глаза. Не подумав о последствиях, он бросился на Скитальца. Колотил его и кричал, ревел, как животное. Тот терпел молча, словно вовсе не замечал беснований, и взгляд его не становился ни теплее, ни злее. Подхватив тело Ясны, он выбросил его в реку, будто ветошь. Тёмные воды приняли его и поглотили, а голова девчушки так и осталась висеть, схваченная за волосы, в сжатом кулаке проклятого.

Только когда Пичужка обессилел и затих, рухнув на колени, Скиталец обратил на него взор. Мальчик всё ещё шмыгал носом и утирал рукавом бегущие сопли, но уже не плакал. Голос его дрожал, когда он вдруг спросил, не сводя потухших глаз с отрубленной головы:

– Зачем она вам?

– Покажу её отцу.

– 3-зачем?..

И вдруг взгляд Пичужки прояснился. Вспыхнул осознанием, а затем – гневом. Сжав кулаки, он поднялся и обвинил его:

– Вы знали, что так будет! Знали, что она станет…

– Да, знал, – не стал отпираться Скиталец. – Мавками становятся дети, с которыми обошлись жестоко. Побои, насилие, издевательства… Дети озлобляются очень быстро. Ясна придушила младшего брата, когда обратилась, – младенца, за которым присматривала. А если б мы её не убили, начала бы утаскивать путников с дороги и душить их.

Скиталец не прятал глаз. Смотрел спокойно и прямо, давая ответ, и голос его не выражал ни вины, ни раскаяния, ни сожаления. И именно это усталое безразличие злило Пичужку особенно сильно и вместе с тем – обезоруживало.

Он даже не заметил, как Скиталец сказал «мы».

– Но если вы всё знали, – он так и задыхался от гнева, – почему ничего не сделали?! Мы могли помочь ей, забрать её, спасти!

– Тогда на её месте оказался бы другой.

Пичужка замолчал, словно получил под дых. Скиталец продолжил:

– У её отца ещё четверо детей. Старшая сломалась, но, вмешайся мы и помоги ей, он не усвоил бы урок и на её месте оказался бы кто другой из ребятишек. А так, быть может, чему-нибудь научится. Ты не сможешь спасти всех.

Но Пичужка его не слушал. Слёзы вновь побежали по щекам, голос надломился, и сказанное прозвучало едва слышно:

– З-зачем вы меня в это втянули?

– Чтобы урок усвоил ещё и ты.

Больше Пичужка с ним не разговаривал – затаил обиду. Они отправились в путь уже наутро, а через три дня прибыли в церковь Единого Бога, построенную в предместье большого града. Их встретил полный добродушный молодой свещенник со светло-зелёными, как болотная вода, глазами. Одеяния его были белыми, а по подолу и рукавам тянулась золотая вышивка, и на груди висело солнце с острыми, как колючки терновника, лучами.

При виде мальчика, чьё тело с головы до ног скрывали повязки, в глазах свещенника отразились беспокойство и страх. Но он улыбнулся ему самой доброй и тёплой улыбкой, на которую только способен человек. Отвёл Пичужку в келью, усадил на жёсткую лавку, попросил дождаться его и оставил одного. Да только тишина церкви была настолько давящей, что даже приглушённые голоса за закрытой дверью звучали громким эхом. И, словно скованный льдом, омертвевший внутри и безразличный ко всему, Пичужка невольно подслушал чужой разговор.

– Что с ним?

– Из пожара вытащил. Родители сгинули, как и вся деревня. Присмотри за ним. Я вроде его выходил, но кто знает, как раны себя потом поведут.

– Присмотри? – удивился свещенник. – Ты не можешь просто привести сироту и оставить его в Церкви!

– Могу. Именно это я и делаю. Церковь должна мне за то, что я пляшу под её дудку. Пусть в этот раз заплатит не деньгами, а делом.

– Но что нам с ним делать? Что мне с ним делать?

– То же, что ты сделал бы с любым сиротой. Ни в жизнь не поверю, что ты выставишь его на улицу, лишив и краюхи хлеба. Обучи грамоте, божьему слову, если хочешь. Через три года я вернусь за ним, и к тому времени он должен свободно читать, писать и считать.

– Зачем он тебе? Ты никогда не притаскивал сюда детей, даже обездоленных, и уж тем более не порывался забрать их. Сколько знаю тебя, ты всегда был один.

– Мне и не нужен помощник. Мне нужен тот, кто сможет убить меня и место моё занять.

Слова эти настолько поразили мальчонку, что воздух комом встал в горле. Раскрыв рот, он пытался глотать его, но страх сковывал грудную клетку, заставлял сердце биться быстрее и не давал сделать вдох. Судя по наступившей тишине, свещенник был не менее взволнован. Если и поспорил он, Пичужка того не услышал.

Скиталец покинул церковь, не попрощавшись. Когда его удаляющиеся шаги зазвучали эхом в коридоре, дверь в келью распахнулась. Мальчонка сделал вид, что ничего не слышал, хотя сердце набатом стучало в ушах. Свещенник сел рядом, сложил руки на коленях и мягко заговорил: успокаивающе и радушно, обволакивая и утешая одним только голосом:

– Мы ещё не познакомились. Меня зовут Радимир, но ты можешь звать меня отец Радим. И с сегодняшнего дня я буду твоим наставником.

Текущее

Путь до Камыша занял у Морена всего лишь несколько дней. По счастью, дорога к нему миновала Дубрав и другие города, петляя меж полей и сквозь густые чащобы. Когда Морен вывел лошадь из густого заснеженного леса, его встретила спокойная широкая река Смородина, уже свободная ото льда. Последний лишь тянулся тонкой коркой вдоль берега, полный проталин и оттого рябой, как птичье крыло, да течение неспешно влекло остатки белого крошева. Куцик на его плече отряхнулся и сильнее распушил перья, всем видом выражая недовольство студёной ещё весной.

С одного берега реки едва удавалось разглядеть полосу другого, но остров и Камыш были как на ладони. Их плотной стеной окружали заросли рогозы и укрытого снегом камыша, так что сразу становилось ясно, за что деревня получила своё имя. Соединял остров с большой землёй красивый и крепкий деревянный мост, украшенный резьбой в виде ягод калины. По левую руку, перекрывая горизонт, стремились ввысь белеющие в дымке облаков горы, такие близкие, что казалось, руку протяни – дотянешься. По всему выходило, что места эти дикие, едва обжитые, а частоколом деревню не обнесли, одна невысокая изгородь стояла у ворот, ограждая спуск к реке. Но не зря же Радим сказал, что Камыш основали всего каких-то полтора десятка лет назад. Совсем юный, он ещё не ведал страха, и жители его позабыли либо не знали вовсе, что такое прятаться за забором и кольями от зверей и проклятых.

И всё же Морен был приятно удивлён, когда ступил на остров и понял, что деревня полна людей и жизни.

По улицам вились растяжки с лентами и флажками всех цветов солнца: жёлтого, оранжевого, красного и бордового. На фоне белеющего, ещё не сошедшего снега они бросались в глаза, словно зимние ягоды на чёрных ветках. Тут и там змеились на шестах, в порывах ветра, яркие алые ленты и вышитые красной нитью тканевые лоскуты.

На улицах было шумно, оживлённо, сновали меж домов ряженые румяные юноши и девушки. От самых ворот по прямой вела дорога на широкую площадь, по краям которой выстроились рыночные лотки. Торговали масками, деревянными игрушками, сладостями, свистульками да ароматной выпечкой. Гвалт стоял несусветный: торговцы пытались дозваться людей и друг друга, а остальной люд силился перекричать ребятню, что резвилась меж прилавков. Здесь же, на площади, поставили смазанные жиром столбы для вечерних игр и состязаний и вылепили из снега да залили водой невысокие горки для малых. В самом сердце же, так, чтобы с любого конца деревни бросалось в глаза, возвели гордое соломенное чучело, украшенное деревянными бусами, лентами и скованным льдом кокошником, сложенным из веток с гроздьями рябины.

Так изображали Морену – богиню холодов и стужи. На исходе праздничных гуляний чучело её сожгут, чтобы прогнать студёную зиму. А пока вокруг него бегала ребятня: закидывала друг друга снежками и сражалась на палках как на мечах.

Окинув праздничную площадь взглядом, Морен натянул капюшон поглубже, чтобы спасти уши от пронизывающего холодного ветра с реки. И, так и не зайдя в ворота, направился к деревянной церквушке за околицей, стоящей у самой воды.

В отличие от Камыша, часовенка была окружена забором. Да, ворота оказались распахнуты и вряд ли вообще когда-либо закрывались, учитывая косые створки, но всё равно церковь будто отделяла себя от остальной деревни. Тихо было здесь – даже гомон с площади не долетал. Лишь снег хрустел под сапогами да шелестела рогоза, склоняясь от ветра. Протоптанную из Камыша дорожку и ту занесло выпавшим за ночь снегом. Морен вошёл во двор церкви, держа коня в поводу. Никто его не встретил, будто забросили давно обитель. Велев Куцику следить за скакуном, Морен постучал в закрытую дверь и, не дождавшись ответа, распахнул её, шагая в полумрак.

В церквушке оказалось темно и холодно, как в кладовой. Оконца плотно закрыли ставнями, но сквозь щели в стенах пробивался дневной свет. У алтаря на другом конце залы, где обычно проводил службы епархий, стояло с дюжину приземистых свечных огарков. Огонь не горел, однако пол не покрывала пыль, церковь не казалась совсем уж заброшенной, и Морен крикнул:

– Есть здесь кто-нибудь?

И из глубин донеслось ворчание, а затем отозвался хриплый, будто спросонья, голос:

– Иду-иду! Я ещё стук слышал. Нетерпеливый какой.

Под бубнёж и причитания скрипнула дверь, и перед Мореном появился стареющий святой отец. Белая мантия его светейшества казалась почти серой, совсем изношенной, и даже золотая вышивка по рукавам и подолу поблёкла. На вид ему было не больше пятидесяти: низенький, худосочный, с крючковатым носом и неопрятной длинной тёмно-пепельной бородкой. Макушка его была лысой, как и подобает служителю Церкви, но у висков и затылка начинались длинные волосы в цвет бороды, тянущиеся до самых плеч. Кустистые брови падали на глаза, кажущиеся впалыми из-за теней и морщин. Свещенник кутался в старенький зипун не по размеру, явно снятый с чужого плеча: рукава были длиннее рук. Увидев, кто к нему пожаловал, святой отец недоверчиво взглянул на Морена, но не сказал ни слова. Даже вопроса не задал, ждал, видимо, когда тот начнёт первым.

– Вы отец Лукьян?

– Нет, Зофим я. Умер Лукьян, я за него.

Вот и стало ясно, почему не отвечал Радиму его давний друг. Следовало, наверное, уйти и попытаться найти мальчика и его семью своими силами. Но опыт подсказывал, что если он начнёт ходить по дворам и расспрашивать о них людей, то привлечёт только больше внимания. Здесь же ещё оставалась надежда, что вести из Липовца не дошли до отца Зофима. К церкви свежих следов не вело, значит, Охотники ещё не добрались.

Морен оглядел тихую холодную церквушку и заметил:

– Пустовато тут у вас.

– Ну тык, масленичная неделя. Вот закончатся гулянья языческие, тогда люд и явится.

– А вы им не препятствуете?

– А даже если б препятствовал, какой толк? Либо в лес уйдут и там заблудются и помрут, либо меня вместо чучела на костёр пустят. А итог один – праздник они свой отметят. Так зачем мешать да до греха доводить? Всё равно на следующий день сами явятся. Вот тогда и люд будет, и свечи разожгу, и стены протоплю.

– Много у вас гостей на праздник прибыло?

– Да какие уж гости. – Зофим сощурился. – Все свои, до ближайшего села день пути отсюда. Ты зачем пожаловал? – вдруг спросил он, глядя на Морена всё с той же настороженностью. – Языком чесать иль по делу?

Морен невольно усмехнулся.

– По делу. Вы знаете, кто я?

Зофим кивнул.

– Не слепой, вижу. Ток прошения я не подавал.

– Я не совсем к вам. Я ищу семью Серебряных. Мне сказали, они живут здесь. У них ещё должен быть сын лет пятнадцати.

Зофим задумался, взгляд его притом стал ещё более колючий. Но, поразмыслив, он кивнул, будто себе, а не Морену, развернулся в каморку и махнул рукой, зазывая за собой.

– В архиве гляну. Может, и есть такие, да ко мне не ходют.

Каморка, в которую Морен вошёл следом за его светейшеством, оказалась ещё более маленькой и запущенной, чем сама церковь. Прямо напротив двери, в двух шагах, стоял стол, заваленный старыми книгами, свитками да грамотами. У стен – шкафы да полки, затянутые паутиной и пылью, заставленные такими же книгами. В углу, у дальней стены – лавка, служащая постелью. Ни один источник света не горел – лишь несколько лучей пробивались через щели в стенах, из которых тянуло сквозняком. Зофим прошёл к столу, разжёг свечной огарок высотой не выше большого пальца. Снял с полки книгу – драную, потрёпанную настолько, что дабы корешок не отваливался, приходилось придерживать его рукой. Открыл её на середине, пролистал к началу, иногда останавливаясь на какой-нибудь странице. Внимательно вчитывался в строчки, листал дальше. Морен терпеливо ждал.

Наконец Зофим добрался до первых страниц, пробежался пальцем по чернильным записям и молвил:

– Ага, вот они, Серебряных. Да, есть такие. Тебе они зачем? – спросил он всё с тем же подозрением, глядя на Морена исподлобья.

– Меня наняли сопроводить их до города.

«Пусть сам решает, кто именно нанял и до какого града: сами Серебряных или архиерей за мальчишкой послал».

– А-а-а, – протянул Зофим, и взгляд его и лицо вдруг стали мягче, будто подтаял колючий лёд. Даже губы скривились в некое подобие виноватой улыбки. – Ты извини, я тут недавно, а после отца Лукьяна часовня в некотором… ну… запустении. Болел он долго, забросил всё. А меня как сюда назначили, я ещё не обжился, не со всеми знакомство завести успел.

– От чего умер отец Лукьян?

– От чахотки. Долго ему плохело, под конец уж совсем не вставал. А как по осени лихоманка прошла по деревне, так и вовсе… Ну да сам знаешь.

Отец Зофим бормотал, водя пальцем по записям в книге. Света от огарка не хватало, и он щурил глаза, пока те не начали слезиться.

– Ты сказал, сынок у них? – спросил он вдруг.

– Вроде бы да. А что?

– Нет у них сыновей, только две дочки. Четырнадцать и тринадцать лет. А сын вроде как… А, да, тоже лихоманка. Скончался уж.

– Тогда же, по осени? – удивился Морен.

– Нет, раньше. Хотя… – Он сощурился до рези в глазах. – Тяжело прочесть: помарок много. Ужасный почерк!

– Вы уверены? Может, это другие?

– Почём знаю! – раздражился Зофим. – Спроси у того, кто записи вёл. Других таких в книге нет. Говорю ж, недавно я тут, всех не знаю, а сами они в церковь не ходют. Хочешь, с тобой схожу? Заодно и познакомимся.

Он снова взглянул на него исподлобья. Глаза его слезились, и Морен решил больше не мучить старика.

– Нет, не нужно, я сам схожу. Просто скажите, где их найти и какой дом.

Дом семьи Серебряных, хоть и стоял у края деревни, оказался одним из самых богатых и ладных. Крепкий сруб, украшенное птицами и листьями резное крыльцо, два яруса и явно большие комнаты. В Камыше все дома были новенькие и крепкие, ведь не минуло и двух дюжин зим со дня основания деревни, а всё равно бросался в глаза достаток семьи Серебряных даже по городским меркам.

Когда Морен ступил за калитку, его встретила лаем рыжая собака. Куцик зашипел на неё кошкой, и та оцепенела. Заскулила, прижав уши, тявкнула в недоумении, но не отступила. И заголосила снова. Подумав, что укусить она всё же не решится, Морен прошёл к крыльцу и постучал. Из глубин дома раздался женский голос. Дверь распахнулась, и встретившая его женщина так и обомлела, выронив край фартука из рук. Краска сошла с раскрасневшегося от работы лица, взгляд забегал. Было ей на вид лет сорок – высокая, стройная, будто лета фигуры не коснулись вовсе, густая тёмно-русая коса до пояса. А морщин много, и проседь в волосах.

– Прошу прощения, что потревожил. – Морен чуть склонил голову в знак уважения и приветствия. – Меня послал отец Радим.

Женщина тут же изменилась в лице: распахнутые в удивлении губы сомкнулись, румянец вернулся, взгляд ореховых глаз загорелся решимостью. Спина выпрямилась, плечи расправились. Она вновь огляделась, но уже не испуганно, а настороженно, и, убедившись, что соседей поблизости нет, отступила, приглашая его в дом.

– Входите скорее, – велела она.

«Как быстро может прогнать страх одно лишь имя человека, которому доверяешь», – удивился про себя Морен. Однако, идя за хозяйкой в горницу, он размышлял, что страх-то её никуда не делся: только теперь не Скиталец был его источником.

Внутри дом оказался просторен и светел, и даже комнаты располагались иначе, нежели в простой избе, – на городской манер. Да одна только горница могла вместить в себя крестьянскую землянку. Наверх вела лестница из светлого дерева, а на западной стороне, куда падали первые рассветные лучи, Морен заприметил красный угол. Полочку, укрытую вышитой солнечными узорами салфеткой, и образы святых на ней в золочёных рамах. Там же висел на верёвке амулет в форме всё того же солнца с острыми гранями лучей.

«Верующие, значит, – отметил для себя Морен. – А в церковь не ходят».

Но так или иначе всё указывало на высокий достаток семьи. Жили бы в другом месте, сошли бы за бар, а то могли и стать ими.

– Вы уж простите, муж в мастерской, – обратилась к нему хозяйка и раскрытой ладонью указала за стол, приглашая гостя присесть. – Позову его щас.

– А чем занимается ваш муж? – проявил любопытство Морен, охотно занимая предложенное ему место.

– Золотарь он. С серебром и золотом работает.

– Здесь? Не в городе?

– А чего, – махнула она. – Здесь до города рукой подать, пара дней пути. А до шахт, где руду копают, и того ближе. А там её можно по дешёвке с рук купить, ему же лучше. Лошадь в деревне есть, сам и ездит, заказы берёт, потом отвозит. На жизнь с лихвой хватает. Все бояре в Дубраве его поделки носят. Вы едите?

– Да.

– Угостить вас чем?

– Нет, спасибо.

– Я пойду тогда… мужа позову.

Морен остался в горнице один. Пока он размышлял: может, стоило спросить разрешения завести коня в стойло, накормить да напоить его, – за спиной раздался шорох и приглушённые шепотки, похожие на копошение мышей в соломе:

– Подвинься, мне не видно.

Он повернулся, стараясь не выдать своего внимания, будто всего лишь в окно глядел, но краем глаза увидал их. Хозяйские дочки, две девчушки аккурат того возраста, как рассказывал Зофим. Они прятались на лестнице, подглядывая за ним из-за угла. Та, что постарше, оказалась совсем высокой – младшая едва доставала ей до подбородка. Девочки затаились: Морен и видел-то лишь юбчонки, тонкие белые ручки, держащиеся за косяк, да большие глазищи из-под косынок, разглядывающие его с любопытством. Он хотел было их окликнуть и сказать, что им не стоит его бояться. Но тут по комнатам разнеслись шаги, и девчонки юркнули обратно за угол, испугавшись, как бы им не влетело от отца.

Вместе с хозяйкой в комнату вошёл и отец семейства: грузный, коренастый мужчина с округлой бородой и тонким хвостом пшеничного цвета, туго стянутым у затылка. Ресницы и брови его были такими светлыми, что терялись на бледном лице. Мозолистые руки казались удивительно маленькими для такого тела. Рубаха опрятная, чистая. В вороте сверкнул золотом лучик кулона в форме солнца. Хозяин низко поклонился Морену в знак уважения и лишь после этого сел за стол напротив. Ответного поклона не ждал и не обиделся, когда Скиталец лишь кивнул. Представил и себя, и жену, хотя Морен уже знал их имена от отца Радима, но не стал упоминать о том. Хозяйка к ним за столом не присоединилась, захлопотала у печи, явно готовясь подать угощения, от которых отказался Морен.

– Дарина сказала, вы от Радима к нам, – начал Ефим издали.

– Верно.

– Как он?

– В добром здравии, – без зазрения совести солгал Морен, считая, что им всем так будет спокойнее. Ведь помочь старцу с его бедами никто из них не мог. – Тревожится о вас, потому и послал меня. Говорит, от вас вестей нет с тех пор, как умер отец Лукьян.

Ефим усмехнулся горько.

– Новый епархий не внушает доверия. Мы пока лишь присматриваемся к нему. Не думали мы, что месяц-другой молчания вызовет такую тревогу у отца Радима. Мы благодарны ему, но тревожится он зря. Всё у нас благополучно. Живём в достатке, ни в чём не нуждаемся, детей растим… Скоро сватать уж. Передайте ему наш поклон и благодарность.

– Я здесь не только и не столько затем, чтобы справиться о вашем благополучии.

Ведя разговор, Морен то и дело поглядывал на Дарину и видел, как напряглись её плечи при упоминании детей. Она явно слушала со всем вниманием.

– Радим сказал мне, что Единая Церковь – а точнее, архиерей Родион – охотится за вашим сыном. Он послал меня затем, чтобы я забрал вас и сопроводил в Каменьград. А там посадил на корабль, который доставит мальчика и всю вашу семью в Заморье. Он уверен, что только там вы будете в безопасности.

За спиной у Ефима звякнул горшок, который Дарина выронила из рук. Тот не разбился, и хозяйка, поспешно извинившись, убрала его под стол. Но Морен заметил, что по глине побежала трещина. Ефим обернулся и встретился с Дариной взглядом, тревога читалась на лицах обоих. Они вели немой диалог, сомнения плескались в глазах. Морен не вмешивался. Наконец Ефим покачал головой и снова обернулся к нему.

– Боюсь, что… это невозможно. Мы не стали тревожить отца Радима, но сын наш… скончался уж давно. Лихоманка, сами понимаете. – Голос Ефима захрипел, и он прочистил горло, силясь справиться с собой. В глаза не смотрел. – Так что некого спасать, – добавил он сипло, едва слышно. – А дочки наши… нормальные они.

– Я сочувствую вашему горю, – произнёс Морен как можно мягче, вновь бросая взгляд на спину матери и её поникшие плечи. – Отец Радим не сказал мне, что не так с вашим сыном. И зачем он мог понадобиться его преосвещенству.

– Всё с ним было так, – вклинилась в разговор Дарина.

Почти бросив кувшин с дымящимся клюквенным киселём между мужчинами, она со стуком поставила перед ними чашки и блюдо с сушками. А затем и сама села за стол и продолжила, глянув прямо в глаза Скитальца:

– Он просто родился с особенностями. Не по вашей части, – отрезала она, перечеркнув на корню все возможные сомнения. – Как только мальчик чуть подрос и мы поняли, что он другой, сразу в церковь отнесли. Хорошо, что нам отец Радим попался… Святой человек, он и сказал нам, что всё с нашим сыном в порядке. Не Проклятье это, просто… так бывает.

– Это ведь он посоветовал вам перебраться сюда, подальше от людских глаз? – спросил Морен, хотя и так слышал об этом от самого Радима. Но не хотел выдавать, как многое о них знает, не ведая при этом главного.

– Да, – подтвердила Дарина. – И все эти годы мы следовали его наставлениям и советам, потому что именно ему обязаны всем, что имеем. Но то, о чём он просит сейчас… – Она покачала головой, прикрыла глаза. – Всё это не имеет смысла.

Теперь стало ясно окончательно: именно она глава в доме и она же принимает решения. Просто при чужих мужа позорить не хочет, а может, и сам Ефим уверен, что его слово важней. Умная женщина, а ещё смелая. Морен решил, что именно до неё достучаться нужно. Не верил он им, скрывали что-то. О девочках даже Радиму не сказали. Либо жив сын и прячут его, либо дочки такие же, да признаться боязно.

– Даже если мальчика больше нет в живых, вашей семье всё ещё может грозить опасность. – Морен говорил спокойно, но веско. – Архиерей может не поверить вам, решить, что вы прячете его, выдавая за мёртвого. Или что ваши дочки родились с такой же особенностью, что и он.

Лицо Дарины стало мертвенно бледным. Она вновь встретилась глазами с мужем, который, наоборот, всё больше хмурился и багровел. Поразмыслив, он ещё раз прочистил горло и заговорил сам:

– И всё же то, что вы говорите… Зачем наш сын нужен самому архиерею?

– Я не знаю, – признался Морен нехотя. – Но то, как был встревожен отец Радим – настолько, что попросил меня о помощи, – говорит о многом.

– Сорваться вот так, без оглядки, уехать даже не в другой город, а в Заморье. – В словах Ефима эхом отдавались сомнения и страх. – У нас здесь хозяйство, дом, доход… А там что?.. Не можем мы вот так.

– Разве вы уже не сделали это однажды ради сына?

– Тогда всё проще было, – отрезал Ефим. – И он маленький, и я знал, что ремеслом семью прокормлю, и люди рядом добрые были. А там что? – спросил он вновь и покачал головой. – От всего сердца спасибо и вам, и отцу Радиму, но любая другая беда кажется мне милосердней, чем смерть на чужбине в нищете и голоде.

– Авось обойдётся?.. – поддержала мужа Дарина, но в голосе её звучало ещё больше сомнений.

Морен видел, что они колеблются, и понимал, насколько им страшно. Он запугал их, но неизвестность пути пугала ещё сильнее. Давить не хотел, да и не видел смысла, потому как и сам думал: вдруг обойдётся? Не знал он, чего ждать от архиерея, не знал и чего ждать от Охотников. Кого послали за ними, как скоро прибудут они и с каким поручением? Быть может, услышав, что мёртв мальчик, в самом деле воротятся ни с чем. Не станут же сыны и посланники Единого Бога отнимать детей у матери, да ещё и на глазах у целой деревни? Одно дело – карать язычников, то их долг обязывает, другое дело – тронуть преданных верующих. Большим грехом считалось проливать людскую кровь, коли та под защитой Единого Бога. Уговорами, угрозами и силой заставить поехать в Липовец – это могут, но нечто большее…

Ещё и Масленица эта. Если Охотники явятся, пока не завершился праздник, то обязаны будут вмешаться, разогнать гуляния, хоть и считали многие, что смысла в том нет. Зофим и тот рукой махнул. И всё же могли они этим воспользоваться. Подумав о том, Морен снова глянул на Дарину.

– Вы празднуете Масленицу?

Она удивилась и от растерянности ответила предельно честно:

– Конечно, нет! Знаю, что многие на то глаза закрывают, а всё же грех это – старым богам поклоняться. Всё равно что силу им давать.

Ефим закивал, соглашаясь, и Морен выдохнул от облегчения. Но это лишь давало отсрочку, пока Охотники с языческими обрядами борются, и не решало проблему в корне: тащить волоком целую семью… Морен себе это слабо представлял. Поэтому предложил, давая и им, и себе время на раздумья:

– Если я не ошибаюсь, праздник завершится уже сегодня, верно? – уточнил он и, получив утвердительный ответ, продолжил: – Оставайтесь дома. На гулянья ни ногой. Если Охотники всё же явятся на ваш порог, то пусть видят: вы преданы Церкви и Единому Богу. Я же вернусь утром. До тех пор вы должны принять решение: отправитесь со мной все вместе или я заберу лишь девочек, чтобы доставить их в безопасное место. Полагаю, без вас их там ждёт монастырь. Но если останетесь, никто за их благополучие – и, главное, жизнь – поручиться не сможет. Отец Радим вам всего лишь отсрочку дал, дюжину лет счастливой жизни подарил. А теперь не хочет, чтобы старания его пропали зря.

Морен понимал, что говорит жёстко: давит, запугивает, ещё и на чувство вины и долга ссылается, но иного выхода не видел. Оставалось надеяться лишь, что посаженные им семена прорастут к утру и родители примут верное решение.

Он ушёл, так и не отведав угощения со стола. Но когда прощался с хозяином и хозяйкой на пороге дома, приметил краем глаза, что дочки их сидят на самом верху лестницы и подслушивают.

Когда за ним закрылась дверь, Дарина обернулась к мужу.

– Уезжать надо, с ним. Неспроста это всё.

– Куда мы поедем? – ответил тот, глядя с укоризной. – Чем я там на жизнь зарабатывать стану? Ты предлагаешь нам с голоду умереть?

– Ты хороший мастер, твои руки в любых краях на вес золота будут. Тревожно мне, как ты не понимаешь!

– Мы столько лет от беды бегали. А теперь он предлагает к ней самим отправиться. Ты хоть представляешь, какой это путь до Каменьграда? Зимой да по весне, по снегу и раскисшим дорогам! Это тебе не недельку в седле аль на повозке, это месяцы дороги… А ещё там как-то обжиться надо. Даже если всё хозяйство продадим, на первое время, может, и хватит… Но он-то хочет уже с утра сорваться! Дурость это!

Но, заглянув в глаза жены, Ефим обмяк, как провинившийся пёс, и смягчился:

– Не верю я ему, понимаешь? Ну что они могут нам сделать? Одно дело – люд простой, но уж архиерей не пойдёт против законов божьих. Не причинят они нам вреда. Тем более когда услышат, что нет уж в живых мальчика. Придут на порог, поговорю я с ними, они и уедут. Нечего с нас взять.

Дарина посмотрела на него в упор, но смолчала, проглотила слова о том, что думает о законах божьих. Или, верней, о том, как трактуют их люди.

– И всё же неспокойно мне, – стояла она на своём. – Давай хоть детей с ним отправим?

– А потом что? Знаю я, вреда им не причинит и до Каменьграда довезёт, ну а потом что? Как жить они там будут, среди людей чужих, без родных и крова? Прав он, монастырь их ждёт, да разве им там место?.. Даже если денег посылать, малые они совсем. Я уж немолод и не верю, что сам нас потяну, в чужих краях оказавшись, а уж они…

Он замолчал, обдумывая, и наконец сказал горько:

– Замуж им надо. Так и убережём…

– Да как ты себе это представляешь?! – разъярилась Дарина. – А если не по любви? А если муж не защитит?! Не станет, и всё тут! А то и сам обидит! Вскроется правда, и сам в монастырь али Церковь отдаст. И толку тогда? Из огня да в полымя? Подумай, чем мы рискуем и что можем потерять: к чёрту дом, но детей своих, если отец Радим прав окажется… Тебе что дороже?! – выпалила она с укором. – Сытая и безбедная жизнь или чтоб они и мы сами целы остались?

– А по-твоему, лучше в чужих краях с голоду помереть?!

Они сами не заметили, как перешли на крик, пока сверху не хлопнула дверь. Видать, кто-то из детей услышал, что родители ругаются, и решил дать о себе знать. Они всегда так делали, когда хотели пресечь их ссору. Оба затихли тут же, обернулись на лестницу, прислушались. Но ни шагов, ни шорохов, ни голосов не раздалось из верхних комнат. И всё же продолжать разговор теперь не имело смысла, и Дарина сокрушённо покачала головой.

– Тревожно мне, сердце не на месте, с тех пор как он у нашего порога появился, – произнесла она чуть слышно. – Чую, не к добру всё это.

– Может, и так… – согласился вдруг Ефим вполголоса. – Дай время подумать. Дел сейчас невпроворот, позже поговорим.

Он развернулся и ушёл обратно в мастерскую, поникший под тяжестью навалившихся бед. Дарина же упала на лавку, обессиленная. Вздохнула, собралась с духом и позвала строго:

– Ну! Кто из вас подслушивает? Выходите, не стану бить.

Морен же, оказавшись на крыльце, задержался. Окинул взглядом заснеженный остров и качающиеся заросли рогозы, тёмные воды реки, по которой неспешно плыло ледовое крошево, ощетинившийся кронами густой хвойный лес… и соседние дома с резными крышами, разделённые высоким забором. Вдохнул покой и тишину этого края, далёкого от большой земли. Подошёл к коню и ожидающему на луке седла Куцику, подставил ладонь, чтобы тот перебрался на неё, и велел:

– Оставайся здесь. Схоронись где-нибудь, чтобы тебя не видели. И если что случится – зови меня.

Камыш был слишком мал, чтобы иметь постоялый двор, поэтому Морен вернулся в церквушку и упросил отца Зофима пустить его переночевать на праздник и посоветовать, куда можно пристроить коня, – пользоваться гостеприимством семьи Серебряных и давить на них своим присутствием он не хотел. Да и не приглашали они, чего уж тут. Лавку на ночь Зофим для него нашёл, а вот коня велел отвести к соседям.

– Я тебя к Харитону отправлю, – разъяснил он. – Он в Камыше вроде как главный. Купец местный, мужик зажиточный, часто в Дубрав товары возит. У него одного здесь конюшня и лошади в ней есть.

О Серебряных расспрашивать не стал, уточнил только, всё ли верно в архивных записях, оставшихся после отца Лукьяна. Морен подтвердил, что мёртв мальчик давно, и Зофим был тем доволен.

Издревле повелось в Радее, что нельзя в праздник прогнать гостя со своего порога, поэтому купец Харитон и супруга его приняли Скитальца с распростёртыми объятиями. Даже ночлег предлагали, но явно выдохнули от облегчения, когда Морен заверил их, что заночует в церкви. Однако связку баранок в руки пихнули – примета плохая, отпустить гостя в праздник без угощения. А уж если прогнать его или в просьбе какой отказать, так и вовсе жди беды. Морен нередко пользовался этим.

Но и в обратную сторону работало: ежели воспользоваться чужим гостеприимством сверх меры или вред какой хозяевам причинить, разгневаются боги и накажут наглеца. И мало кто помнил или даже знал, что карали за то старые боги, а не новый. А может, никому просто дела не было, ведь чучело Морены сжигали в последнюю ночь Масленицы тоже по языческим, а не новым обычаям. Простой люд размышлял так: за кем из богов правда, не знает никто, а значит, лучше и тех и других умаслить на всякий случай.

Мёрзнуть всю ночь в продуваемой из всех щелей церквушке Морену не хотелось, поэтому он решил прогуляться и всё же глянуть на праздник. Одежды его привлекали взгляды, но люди обходили стороной, не выказывая неприязни. Пару раз торговцы даже норовили угостить его со своего прилавка, но Морен показывал им связку баранок и неизменно отказывался. Когда же на площади стало совсем людно, а небо начало чернеть, он поспешил уйти подальше от глаз.

Морен любил праздники. От вида веселящихся людей, звуков музыки и смеха на душе неизменно становилось теплее. Но он предпочитал наблюдать за гуляньями со стороны, а не участвовать в них. В толпе людей он чувствовал, что ему здесь не место, и чувство это крепло тем сильнее, чем чаще случайные встречные отводили глаза, стараясь не глядеть на него.

К ночи улицы, кроме главной, опустели, прохожих стало совсем мало, весь Камыш высыпал на праздничную площадь. Разожгли костры, и о Скитальце позабыли вовсе. Начались игры. Юноши взбирались по смазанному жиром столбу, чтобы достать с верхушки сапоги да связку баранок, но неизменно валились в снег под дружный девичий смех. Боролись, стоя на шестах, поднятых над землёй, до первого падения. Другие делали из палок да железных концов ухвата бычьи рога и, надев их на голову, бодали девок, стараясь попасть ниже спины, а те уворачивались, смеялись и отпрыгивали. Детишки помладше играли в салочки, пихая пойманных в спину, чтоб проигравший упал лицом в снег. Повсюду вился аромат блинов, коими все угощали друг друга без разбору. Даже соревнование устроили по поеданию их на скорость, чтобы получить в награду ещё больше сластей. Каждый веселился как умел, как больше было ему по нраву.

Морен наблюдал издали. Он нашёл себе укромный уголок на лавке под раскидистой ивой, что росла у высокого забора одного из дворов. Отсюда он мог наблюдать за праздником, оставаясь в стороне, никем не замеченный. Если кто и проходил мимо, то все спешили дальше, к площади. В отличие от простых людей Морен почти не чувствовал холода и не нуждался в тепле, но даже он ощущал жар, исходящий от больших костров. И нет-нет да поглядывал на чучело Морены, в чью честь получил своё имя.

Как много осталось на этом свете тех, кто ещё помнил и чтил Старых Богов? Их имена и деяния забылись, подвиги, что прежде передавались из уст в уста, канули в летах. Почтение пред ними сменилось страхом. Хотя никто и по сей день не знал наверняка, они или Единый Бог наслали на людской род Проклятье, которое и сам Скиталец носил в крови. Когда взошло на небе Чёрное Солнце, люди один за другим стали обращаться в чудовищ. Одни изменились сразу, другие – многим позже. С тех пор прошло уже более трёх сотен лет, но до сих пор любой мог обратиться в монстра, коих простой люд прозвал нечистью. Ведь кровь их была черна, а нечистая кровь даровала нечистую силу, как говорили в народе. И лишь немногие из этих чудовищ сохраняли рассудок и ясный ум, как и сам Морен.

Из омута мыслей его вырвала тень, накрывшая лицо и заслонившая свет от костров. Морен поднял глаза и увидел девчушку лет пятнадцати. Высокая, выше сверстниц, в красивом вышитом по подолу сарафане и серой шубейке, отороченной соболиным мехом. Волосы спрятаны под тёплой шалью. Из приметных черт – светлые ресницы и брови, почти теряющиеся на лице. Цвет глаз в полумраке было не разобрать, хоть и смотрела девчушка прямо на Морена. Без страха, с любопытством, широко раскрыв зенки.

Подивившись такому вниманию, Морен вопросительно вскинул брови. И тут ему на колени опустился Куцик. Клюнув хозяина за рукав, повернул голову к девчушке и крикнул вороной. Та задышала чаще, то ли испугавшись, то ли разволновавшись, и отступила, будто передумала разговор заводить. И Морен поспешил окликнуть её, пока не сбежала:

– Чего тебе? Случилось что?

– Вы Скиталец, верно? Вы к нам в дом приходили.

– Серебряных? – уточнил Морен, хотя и так знал ответ.

Девчонка кивнула и представилась:

– Меня Ирис зовут.

– Тебя родители послали или сама пришла?

– Сама.

– Родители знают, что ты здесь?

– Нет, – призналась девчушка нехотя, вжимая голову в плечи. – Точнее, матушка знает. Я её долго упрашивала, а как пообещала, что сразу вас найду и в гуляниях участвовать не стану, так она и отпустила.

Теперь всё вставало на свои места. Куцик прилетел не оттого, что беда случилась, а потому что старшая дочь из дома вышла, вот он за ней и последовал. Вспыхнувшая с его появлением тревога тут же улеглась. Приняв случившееся, Морен разломил баранку из связки на маленькие кусочки и принялся скармливать их птице.

– И чего же ты от меня хочешь? – обратился он к девчушке.

– Познакомиться хотела. И узнать, зачем к нам приходили.

– Я же знаю, что вы с сестрой подслушивали. Так что нового ничего не скажу.

– Вы нас заберёте? – спросила она прямо, хотя губы её дрожали, то ли от холода, то ли от волнения.

Храбрая. Морен давно усвоил для себя, что смелый не тот, кто не ведает страха, а кто наперекор ему идёт. Легко быть смелым, когда ничего не боишься.

– Силой – нет. Сначала убедить попытаюсь. Знаешь, что родители твои решили?

Она замялась, потупилась, вновь вжала голову в плечи, разглядывая высокие сапожки. Спросила разрешения и опустилась на лавку рядом с Мореном. Куцик, так и сидящий на коленях хозяина, повернул голову, с любопытством разглядывая её жёлтым глазом.

– Папа против уезжать, – призналась Ирис. – Мама же хочет нас с сестрой с вами отправить. Только тревожно им. И остаться страшно, и в путь пускаться боязно. Вот я и подумала, если получше вас узнаю… вдруг ей спокойнее станет?

– Мудро. А если нет? Если я не заслужу твоего доверия?

Ирис глубоко задумалась, прежде чем дать ответ:

– Совру. Или промолчу. Я успокоить её хочу, а не правду вызнать.

– Правда в том, что здесь вам оставаться нельзя. Отец Радим беспокоится о вас, а я никогда ещё не видел его настолько встревоженным. Чем раньше пустимся в путь, тем лучше. Твои родители уже проходили через это: бросили всё и отказались от прежней жизни, перебрались сюда, почти в глушь, ради сына. По-моему, сейчас это ничем не отличается от того, что тогда.

– Неправда. Тогда они знали, куда едут. А ещё помнят они, как тяжело было, поэтому и не хотят переживать это снова.

– Сколько тебе тогда исполнилось? – попытался подловить её Морен.

Но не вышло.

– Не родилась я ещё, – выпалила она без запинки.

1 Свещенники – служители Единой Церкви, что исповедует веру в Единого Бога. Поскольку считается, что небесное солнце – это лик Единого Бога, что следит за людьми и их деяниями, правильное написание именно «свещенники», как производное от «освещённые» или «свет».

Вход для пользователей

Меню