Читать онлайн Гордый. Книга 2. Зверь из Фьорда бесплатно
Глава 1
08:00. Разбор полётов
Утро после боя с диверсантами встретило экипаж «Гордого» запахом гари, крови и медицинского спирта. На палубе ещё смывали тёмные пятна из шлангов — вода смешивалась с соляркой и смывала в залив то, что ещё минувшей ночью было людьми. Лазарет был забит ранеными — своими и пленными. В камбузе гремели котелками, но никто не ел. Еда не лезла в глотку.
Фомин собрал совещание в кают-компании. За столом сидели: Журавлёв, Морозов (еле живой, но пришёл, опираясь на костыль), Савельев, Алик, Беляев и приглашённый инженер Семён Ильич Кац — тот самый, с густыми бровями и орденом Ленина на пиджаке. Фомин попросил его остаться после отъезда комиссии, и Кац согласился без лишних слов — инженерский азарт пересилил даже страх перед НКВД.
— Цифры, Савел, — Фомин взял планшет, постучал стилусом по экрану.
Савельев открыл список боеприпасов. Голос его был сухим, как пепел.
— «Шторм»: умные снаряды — ноль. Обычные фугасные 57-мм, которые мы взяли с базы — 120 штук. Этого на три минуты непрерывной стрельбы, если стрелять очередями по десять выстрелов. Если экономно — на пять коротких боестолкновений.
— «Бури»: 30-мм бронебойно-зажигательные — четыреста на ствол. Две минуты боя на предельной скорострельности. Если стрелять прицельно, короткими — может, на десять атак.
— «Клык»: С-8 всех типов — ноль. Пусто. Вообще. Даже учебных с инертным снаряжением нет. Направляющие — как зубы у старого нищего.
— «Абаканы»: 5,45-мм патронов — осталось три тысячи. При экономном расходе — на неделю. В рукопашной на пирсе мы сожрали почти половину. Хорошо, что диверсанты не лезли стеной — пришлось бы добивать прикладами.
— Гранаты, дымовые шашки, сигнальные ракеты — почти всё израсходовали в рукопашной. Осталось три термитные гранаты и два дымаря. Всё.
Фомин выслушал, не перебивая. Постучал пальцем по столу. Тишина в кают-компании стала такой плотной, что можно было резать ножом.
— Короче, — сказал он наконец, — мы — пустая консервная банка с пушками, которые нечем зарядить. Самый современный корабль 2035 года превратился в палку с рогаткой.
— Примерно так, — кивнул Савельев.
Кац слушал внимательно. Он не всё понимал — «умные снаряды», «С-8», «программируемый подрыв» были для него магией, сравнимой с колдовством. Но одно он уяснил чётко: у этих людей кончились боеприпасы, и без них их чудесный корабль — просто кусок стали с красивыми экранами.
— Товарищ генерал-майор, — Кац откашлялся, поправил очки на переносице. — Вы хотите сказать, что ваши пушки не могут стрелять нашими снарядами? Вообще никак?
— Не могут, — ответил Фомин. — Калибры не совпадают. У нас 57 мм, у вас — 45, 76, 85, 130. Совсем разные миры. Даже если бы калибр совпал — наши пушки рассчитаны на другие давления, другие типы взрывателей, другую баллистику. Тридцатимиллиметровые «Бури» вообще не возьмут ваш 37-мм патрон — он просто порвёт ствол на первой же очереди. Разлетится как детская хлопушка.
— А ракеты? — спросил Кац, кивнув в сторону палубы. — Вот эти ваши «С-8»? Их чем-то заменить? У нас есть «катюши», реактивные снаряды М-13, М-8.
— Нет, — Савельев покачал головой. — С-8 — это твердотопливные ракеты. В них сложное горючее и окислитель — аммония перхлорат, алюминий. Мы не можем залить туда обычный порох и тротил. Это не сработает. Двигатель просто не запустится — или взорвётся в направляющей.
— А если механически подогнать наши ракеты под ваши направляющие? — не унимался Кац. Глаза его горели. — Проточить, уменьшить диаметр, изменить контактную группу?
— Теоретически — да, — ответил Савельев. — Но ваши ракеты — неуправляемые. Они летят как бог на душу положит. Разброс — десятки метров на километр. Мои С-8 ложились в круг радиусом пять метров с четырёх километров. Ваши М-8 и М-13 — это оружие для площадей. Чтобы поразить один катер, нужно выпустить дюжину. А у нас каждый выстрел на счету.
— Значит, мы — калеки, — подал голос Морозов, который до этого молчал, прижимая руку к груди. Лицо его было бледным, на повязке проступила кровь. — У нас есть самые лучшие в мире костыли, но нет ног, чтобы на них встать.
— Не калеки, — возразил Фомин жёстко. — У нас есть голова на плечах. И руки. Если снарядов нет — мы их сделаем. Своими руками. Из того, что есть под рукой. Товарищ Кац, ваш завод — наша надежда.
Кац медленно поднял бровь.
— Вы серьёзно?
— Абсолютно. У нас двое суток. Потом придёт «Тирпиц».
Кац побледнел. Линкор «Тирпиц» — брат-близнец «Бисмарка» — был для советских моряков 1943 года символом неуязвимости. 53 тысячи тонн водоизмещения, восемь 380-мм орудий, броневой пояс в триста миллиметров. Этот зверь мог перепахать пол побережья Кольского залива и не заметить.
— Будем работать, — сказал Кац.
10:00. Технический мозговой штурм
Фомин перешёл в рубку, где были развёрнуты инженерные терминалы «Купола-2». Кац вошёл следом и замер на пороге. Жидкокристаллические экраны, трёхмерные модели, бегущие строки данных — всё это выглядело для него как рубка звездолёта из фантастических романов Беляева.
— Сейчас, Семён Ильич, — сказал Фомин, замечая его состояние, — вы увидите то, чего в вашем времени не существует. Это — трёхмерное моделирование. Компьютер. Машина, которая считает быстрее тысячи людей. Она поможет нам понять, как переделать ваши снаряды.
Кац перекрестился мелко, часто. В 1943 году такое было в порядке вещей — учёные и инженеры, сталкиваясь с чем-то необъяснимым, не стеснялись просить защиты у Бога.
Фомин вызвал на экран модель 57-мм снаряда «Шторма» — обычного фугасного, без микросхемы. Вращающаяся трёхмерная фигура повисла в воздухе.
— Вот наш стандартный боеприпас. Длина — четыреста пятьдесят миллиметров, вес — два целых восемь десятых килограмма. Взрыватель — контактный, но с электронной задержкой. Порох — нитроцеллюлозный, высокоимпульсный. Всё просто, если у тебя есть завод двадцать первого века.
— А умные? — спросил Кац, не отрывая глаз от экрана.
— Умные кончились. Их мы не воспроизведём, — ответил Фомин. — Нужны микрочипы, чистые комнаты, литографические машины. Всё это появится через пятьдесят лет. Забудьте про умные снаряды. Их больше нет.
— Какая у вас главная проблема? — Кац сел на стул, достал блокнот и огрызок карандаша. Глаза его горели азартом инженера-самоучки, который всю жизнь делал невозможное из ничего. — Чего вам не хватает больше всего?
— Буквально всего, — ответил Савельев. — У нас почти нет штатных 57-мм снарядов. Несколько десятков — это не боезапас, а слёзы инвалида. Нужно найти способ использовать ваши советские снаряды. Хотя бы для ближнего боя. На трёх-пяти километрах.
— Переделать наши под ваши пушки? — Кац задумался, забарабанил пальцами по столу. — Это возможно, но нужен токарный станок. И время. И золотые руки.
— Станок есть на базе флота, — сказал Журавлёв. — Старый, германский, ещё времён Первой мировой. Но работает. А время... время мы экономим. У нас двое суток.
— Двое суток? — Кац крякнул. — Маловато. Но попробуем.
Он начал чертить в блокноте. Быстро, уверенно, с привычкой человека, который десятки раз пересчитывал баллистику на коленке.
— Ваш калибр — 57 миллиметров. У нас таких пушек мало, но есть. Например, зенитная пушка С-60 — у неё тоже 57 мм. Её снаряды — унитарные, как у вас. Вес — два с половиной килограмма. Длина — четыреста двадцать миллиметров. Отличия: у вашего снаряда более мощный заряд, и гильза длиннее на тридцать миллиметров. Плюс ваш взрыватель — электронный, наш — механический инерционный.
— То есть гильза не влезет в наш затвор? — спросил Савельев.
— Не влезет, — подтвердил Кац. — Но можно переснаряжать ваши гильзы нашими снарядами. Технология простая: распрессовать заводскую сборку, извлечь снаряд — саму болванку с медным ведущим пояском, — подогнать его по диаметру к вашей гильзе на токарном станке, проточив лишние доли миллиметра. Затем засыпать свежий порох из наших ящиков — по вашей баллистической таблице. И поставить ваш капсюль. Который, надеюсь, у вас ещё есть?
— Капсюли есть, — кивнул Савельев. — Штук триста. Сняли с умных снарядов, которые уже не восстановить.
— Это сколько времени на один снаряд? — спросил Фомин.
— Ручная работа, — ответил Кац. — Если делать аккуратно, с проверкой каждого допуска — опытный мастер потратит двадцать минут.
— Нам нужно хотя бы двести снарядов, — сказал Фомин. — Это четыре тысячи минут. Почти трое суток. У нас их нет.
— Нет, — Кац покачал головой, поднимая палец. — Если организовать конвейер — пять человек, три станка, два контролёра — сутки. Непрерывной работы, в три смены. Я такое на Челябинском заводе делал. Тогда мы за три дня переделали тысячу немецких трофейных снарядов под наши «сорокопятки». Справимся.
Фомин повернулся к Журавлёву.
— Родион, у нас есть на базе пять токарей, которым можно доверять?
— Есть. Даже семь. Трое — старики, ещё с царской службы. Остальные — молодые, но головастые.
— Организуй. Сегодня же начинаем. Работать круглосуточно. Койки поставим тут же, на пирсе. Кормить — из камбуза «Гордого», горячим. Платить — из трофейных немецких марок, которые мы взяли с эсминцев.
— А они согласятся? — спросил Морозов. — Токари — народ гордый.
— Скажи им, — ответил Фомин с усмешкой, — что они будут точить снаряды для орудия, которое собьёт снаряд «Тирпица» в воздухе. Может, не поверят. Но из любопытства придут.
13:00. Старый токарь
Через час на пирсе уже стояли три станка. Их притащили с базы флота на руках — двадцать матросов, с матом, потом и скрипом зубов. Самому старому станку было под сорок лет — он помнил ещё Николая Второго. Его привёл в чувство пожилой мастер Ефим Кузьмич Стрельцов, седой как лунь, с руками в шрамах и выжженных ожогах.
Стрельцов долго смотрел на 57-мм гильзу «Шторма», вертел её в руках, подносил к свету.
— Хорошая работа, — сказал он хрипло. — Немецкая?
— Русская, — ответил Фомин. — Только из будущего.
Стрельцов хмыкнул, не поверив, но спорить не стал. Он взял советский снаряд от С-60, закрепил в патроннике, начал проточку. Металл завыл, посыпалась стружка мелкими спиральками.
Первый снаряд сделали за двадцать пять минут. Стрельцов проверил штангенциркулем допуски — сотые доли миллиметра. Кивнул.
— Годится. Но стрелять надо пробовать. Сходите на полигон — там скала за бухтой. Один выстрел — и поймём, рванёт у вас в стволе или нет.
Фомин приказал зарядить «Шторм». Выстрелили по скале — дистанция три километра. Снаряд лёг в двадцати метрах от цели — точность упала по сравнению с умными снарядами, но для 1943 года это было всё равно фантастикой. Взрыв поднял столб камней.
— Будет работать, — сказал Савельев, глядя на осциллограммы давления в стволе. — Параметры в допуске. Порох ваш, Семён Ильич, оказался даже стабильнее нашего. Меньше разброса по температуре.
Кац облегчённо выдохнул. И вытер пот со лба.
16:00. Больная тема: 30-мм «Бури»
С 30-мм было хуже. Гораздо хуже. В 1943 году такой калибр почти не использовался в морской артиллерии. Были 20-мм — авиационные пушки ШВАК, немецкие MG 151/20. Были 25-мм — зенитные автоматические пушки 72-К, которыми вооружали торпедные катера. Были 37-мм — знаменитые «сорокапятки» в зенитном варианте. Но 30-мм — редкий, почти экзотический зверь.
— У нас ничего нет под ваш калибр, — развёл руками Кац, изучив чертежи «Бури» на экране. — Даже близко. Ни посадочных размеров, ни баллистики, ни дульной энергии.
— А если переделать стволы? — спросил Морозов. — Поставить стволы от двадцатипятки или тридцатисемимиллиметровки?
— Вы с ума сошли? — Савельев вскочил, ударив кулаком по столу. — «Буря» стреляет пять тысяч выстрелов в минуту! Это чудовищное давление — четыре тысячи атмосфер в канале ствола. Конструкция балансировки отката, автоматика перезарядки, лентопротяжный механизм — всё заточено под тридцатимиллиметровый снаряд с конкретной массой и дульной энергией. Поставьте туда тридцатисемимиллиметровку — он разнесёт блок стволов на первой же очереди. А двадцатипятимиллиметровый снаряд будет болтаться в стволе, не будет нормального форсирования, автоматика не сработает — и пушка просто захлебнётся.
— Что тогда? — спросил Фомин, глядя на Каца.
— Только одно, — ответил инженер. Он закурил папиросу, жадно затянулся. — Переделать «Бури» под советский 25-мм патрон от 72-К. Это потребует замены стволов, лентопротяжного механизма, настройки автоматики и пересчёта всей баллистики. Это не кустарная работа. Нужен завод. Опытный образец. Месяц-два, минимум. Да и зачем вам? Ваши «Бури» и так бьют на шесть километров. Наши двадцатипятки — на два. Вы потеряете в дальности и точности.
— У нас нет месяца, — сказал Фомин. И добавил глухо: — У нас двое суток.
— Тогда стреляйте тем, что есть. Берегите каждый 30-мм снаряд. Для особо жирных целей. Для «Тирпица», если он подойдёт на дистанцию прямого выстрела — а он не подойдёт, он будет бить издалека, из-за горизонта.
Фомин стиснул челюсть так, что желваки заходили ходуном. Четыреста снарядов на ствол — это меньше двух минут непрерывного огня. Если немцы придут серьёзно, с воздушным прикрытием и эсминцами — «Бури» замолкнут на первой минуте. И тогда «Гордый» останется без зенитного прикрытия.
— Хорошо, — сказал он. — Тридцатимиллиметровые не трогаем. Экономим как зеницу ока. Используем только по воздушным целям и катерам на дистанции меньше километра. Что с ракетами?
18:00. Импровизация с «Клыками»
С-8 были самой болезненной потерей. Фомин до сих пор морщился, вспоминая, как четыре ракеты ушли под воду, чтобы уничтожить U-625. Эффектно, но расточительно. Теперь блоки направляющих стояли пустые, как глазницы мертвеца.
— С-8 — это твердотопливная ракета калибра 80 миллиметров, — объяснял Савельев Кацу, в деталях. — Двигатель — смесевой. Окислитель — аммония перхлорат, горючее — алюминий. Скорость — семьсот метров в секунду. Дальность — четыре километра. Головка самонаведения — лазерная, полуактивная. Система управления — инерциальная с коррекцией по каналу связи.
— Нереально воспроизвести в сорок третьем, — вздохнул Кац. — У нас есть реактивные снаряды М-8 для «Катюш». Калибр — 82 миллиметра. Чуть больше вашего. Вес — восемь килограммов. Скорость — триста метров в секунду. Дальность — пять километров. Взрыватель — простой, головной ударный или дистанционный. Никакого наведения. Летит как дура.
— Восемьдесят два — это близко к восьмидесяти, — сказал Фомин. — А если подогнать механически?
— Можно проточить направляющие ваших «Клыков» под 82 миллиметра, — задумался Кац. — Но это снизит точность. И стартовые ускорители М-8 — пороховые, дымные. Они оставят шлейф, который демаскирует корабль. И мощность... М-8 несёт три килограмма взрывчатки. Ваши С-8ДФЛ — восемь килограммов в тротиловом эквиваленте. Разница колоссальная.
— Нам не нужна мощность, — возразил Савельев. — Нам нужна возможность поразить цель. С-8 управляемые. М-8 — нет. Это просто «Катюша» в море. Веером. Для площадей. С такого корабля, как наш, стрелять неуправляемыми ракетами — это как из снайперской винтовки дробью палить.
— Но это лучше, чем ничего, — сказал Фомин. — Семён Ильич, сколько у вас М-8 на складах в Мурманске?
— Тысяч десять. Снаряд не дефицитный, «Катюш» у нас много. Пара полков береговой охраны вооружены ими для стрельбы по наземным целям.
— Добро. Организуйте переоборудование направляющих и поставку ракет, — Фомин повернулся к Савельеву. — Савел, твоя задача — рассчитать поправки для стрельбы М-8 с наших направляющих. Баллистика, разброс, сектора обстрела. Пусть «Купол» поможет. Даже если точность упадёт в три раза — залп из двадцати М-8 с пятисот метров сотрёт в пыль любой немецкий катер.
Кац кивнул, что-то записывая в блокнот.
— А что с гранатами? — спросил он. — Вы говорили, что у вас кончились термитные и осколочные для рукопашной. У нас на базе — ящики РГ-42 и Ф-1. Обычные, осколочные, тротиловые. Не ваши, конечно, с электронными взрывателями, но на близкой дистанции...
— Сгодятся, — сказал Фомин. — Но нужны крепления для тактических жилетов. И тросики для чеки — у нас пальцы в перчатках, неудобно дёргать кольцо. И переделайте предохранительную чеку под одно движение большим пальцем.
— Сделаем, — кивнул Кац. — Токари сделают за ночь.
21:00. Снайперская экзотика: патроны для «Абаканов»
С 5,45-мм патронами для штурмовых винтовок «Абакан» было совсем плохо. В 1943 году такого калибра не существовало в природе. Ближайший родственник — 5,45-мм патрон от винтовки Токарева образца 1938 года — не подходил по длине гильзы, навеске пороха и форме пули.
— Переснаряжать гильзы от «Абакана» патронами 7,62×39? — предложил Савельев. — У них близкая баллистика.
— Не влезут, — отрезал Кац. — Диаметр пули 5,45 против семи целых шестидесяти двух сотых миллиметра — это небо и земля. Ствол вашего «Абакана» просто развалится на второй очереди. Начинка «Абакана» рассчитана на меньшее давление и меньший импульс отдачи.
— Значит, надо лить свои пули, — сказал Фомин. — Семён Ильич, у нас есть свинец? Медь? Латунь? Во что мы можем завернуть сердечник?
— Свинец есть. Тонн десять на складе боеприпасов, для грубой отливки. Медь — да, для оболочки. Латунь — на флоте, для гильз, но её жалко.
— Не жалеть, — Фомин рубанул рукой. — Будем отливать пули ручной формовкой. Гильзы у нас есть — три тысячи штук. Капсюли — можно взять от 7,62-мм винтовочного патрона, они по диаметру подходят, чуть ниже по мощности — но сойдёт. Порох — ваш, винтовочный, но с уменьшенной навеской, процентов семьдесят от штатной. Сделаем «урезанные» боеприпасы. Они не будут лететь на пятьсот метров, как штатные, но метров на двести хватит. Для пирса, для ближнего боя, для десанта.
Кац почесал затылок, сдвинув очки на лоб.
— Я такое делал для партизан в сорок первом. Только для «ППШ» и «мосинок». Для вашего «Абакана» — никогда. Автоматика там сложная, газоотводная система чувствительная. Но можно попробовать. Если автоматика не будет работать — переделаем в ручной перезаряд, как карабин.
— Пробуйте, — сказал Фомин. — Выделю вам троих человек. Беляева — он психолог, но в технике разбирается, два курса Бауманки за спиной. Королёва — у него руки золотые, он дома сам себе ножи куёт. И Ковальчука — он старый солдат, пусть поможет с формовкой и проверкой готовых патронов. Его глаз нам нужен.
23:00. Ночная смена
К полуночи пирс превратился в импровизированный завод военного времени. Токари из базы флота, под руководством Каца, обтачивали 57-мм снаряды от зенитки С-60 под гильзы «Шторма». Рядом работала вторая группа — протачивала направляющие «Клыков» под 82-мм М-8. Скрежет металла, шипение смазки, мат мастеров — всё это сливалось в единую какофонию, которая почему-то успокаивала.
В трюме «Гордого», в бывшем помещении для хранения запасных частей, Беляев, Королёв и Ковальчук лили пули из свинца. Процесс был мучительным: расплавить свинец на походной кухне, залить в алюминиевые формы, которые наспех выточил тот же Кац, остудить в ведре с водой, обточить напильником, запрессовать в гильзу, дозировать порох ручным дозатором — «пшик-пшик-пшик» — и закрутить пулю.
— Десять патронов в час, — сказал Ковальчук, вытирая пот с лица прожжённым рукавом. — Маловато будет. Нам нужно хотя бы тысячу.
— Зато свои, — ответил Беляев. — Ручная работа. Каждый патрон — как первая любовь. Не забудешь.
Королёв, сосредоточенно затягивая пулю в гильзу, буркнул:
— Лучше бы я «Бурю» заряжал. А не свинцом дышал.
— Терпи, Лёша, — Ковальчук хлопнул его по плечу. — Терпи. Война — она такая. То ты снаряды жрёшь, то тебя жрут.
Фомин зашёл в трюм через час, посмотрел на их работу. Лицо его ничего не выражало — каменная маска командира. Но внутри что-то тёплое шевельнулось.
«Не жалуются. Делают. Русские люди всегда умели делать из говна пули и из палок — пушки. В любом времени, при любом царе и генсеке.»
Он вышел на палубу. Ночь была звёздной, холодной. На пирсе стучали станки, скрипели сверла, переругивались матросы. Пахло соляркой, металлом и усталостью — той особенной усталостью, которая бывает, когда люди работают на пределе, но не останавливаются, потому что знают: если остановятся — умрут.
Алик подошёл неслышно, протянул наушник.
— Слушай, товарищ генерал-майор. Только что перехватил. Немцы знают, что мы почти без боеприпасов.
— Откуда? — Фомин резко повернулся.
— Агент в Мурманске. Не Горелов — другой. Передал: «Русский корабль-призрак израсходовал боеприпасы в боях с авиацией и диверсантами. Время ударить снова». Голос немецкого диктора — уверенный, почти радостный.
— Когда?
— Через двое суток. Тяжёлые корабли. «Тирпиц» вышел из Альтен-фьорда сегодня утром. Идёт к Кольскому заливу. С ним — эсминцы прикрытия, три штуки, и миноносцы. И авиация — штук двадцать «юнкерсов».
Фомин закрыл глаза на секунду. «Тирпиц». Линкор-монстр, который в его времени утонул под бомбами британской авиации в 1944 году. Здесь — в 1943-м — он был жив, здоров и жаждал крови.
Он открыл глаза.
— У нас есть двое суток, — сказал он тихо, так, чтобы никто, кроме Алика, не услышал. — За это время мы должны превратить «Гордый» из пустой банки в ежа. Семёну Ильичу — работать круглосуточно. Токарям — спать по три часа. Матросам — помощь. Всем остальным — тоже помощь.
Он поднял глаза к звёздам. В 2035 году звёзды были другими — их засвечивали спутники и городские огни. Здесь, в 1943-м, небо было первозданным, чистым. И холодным.
— **«Тирпиц»... — сказал он, словно старому знакомому. — Ну что ж.
Глава 2. Зверь из фьорда
04:00. Двое суток спустя. Полярный.
Фомин не спал уже третьи сутки. Глаза слипались, но он заставлял себя моргать, смотреть на экран «Купола-2», где зелёная точка «Тирпица» ползла к Кольскому заливу неумолимо, как ледник.
— Дистанция — сто двадцать миль, — доложил Журавлёв. Голос его сел от недосыпа. — Скорость — двадцать два узла. Курс — на восток. Он идёт прямо к нам.
— Эсминцы прикрытия? — спросил Фомин.
— Три штуки. Типа Z-23, как те, что мы потопили в первом бою. Немцы не дураки — держат их на удалении пяти миль от линкора. Для противолодочной обороны и отражения торпедных катеров.
— Авиация?
— Пока тишина, — ответил Алик из своего угла. — Но метеосводки передают: на аэродромах в Норвегии подняты двадцать «юнкерсов» и десять «мессершмиттов». Ждут погоды.
Фомин кивнул. Всё складывалось плохо. «Гордый» после двух суток авральной работы превратился из пустышки в ежа — но ежа с короткими иглами.
— Доклад по боеприпасам, — приказал он.
Савельев открыл планшет.
— «Шторм»: переснаряженных 57-мм снарядов — двести сорок штук. Все из советских С-60, с ручной подгонкой. Точность — хуже штатной на двадцать процентов, но на дистанции до пяти километров — сойдёт.
— «Бури»: штатных 30-мм — четыреста на ствол. Экономим. Только по воздушным целям и катерам.
— «Клыки»: направляющие переточены под М-8. Ракет — сто двадцать штук. Все — с обычными фугасными головками. Точность — ради бога, куда упадут.
— «Абаканы»: самодельных 5,45-мм — семьсот штук. Порох — советский, уменьшенная навеска. Дальность — сто пятьдесят метров. Для ближнего боя — хватит.
— Гранаты: РГ-42 и Ф-1 — два ящика. По двадцать штук. Забрали у пехоты.
Фомин выслушал. Семьсот патронов ручной отливки. Сто двадцать ракет, которые летят как бог на душу положит. Двести сорок снарядов, которые могут заклинить в стволе, если допуск ушёл на полмиллиметра.
Это был не боезапас. Это была ставка в русскую рулетку.
— Приготовиться к выходу, — сказал он. — Встретим «Тирпица» в горле Кольского залива. Там узко. Он не сможет маневрировать. Мы — сможем.
— Мы выходим в море? — Морозов, сидевший в углу с перевязанной грудью, попытался встать. — Макар Палыч, мы его не утопим. У нас нет калибра, чтобы пробить его броню. Даже «Шторм» — это как горох об стену.
— Я знаю, — ответил Фомин. — Мы не будем его топить. Мы его ослепим. Выбьем орудия, радары, оптику. Заставим повернуть. А потом... потом уйдём. Жить. Чтобы встретиться с ним снова.
— Когда?
— Когда у нас будут настоящие боеприпасы. Авиация. Подводные лодки. Всё, что есть у Северного флота. Но сначала — мы должны выжить.
Он поднялся, надел фуражку.
— Всем боевым постам. Отдать швартовы. Курс — северо-запад. Полный вперёд.
06:15. Горло Кольского залива
Кольский залив на подходах к Баренцеву морю сужается до трёх километров. Берега — скалистые, угрюмые, с редкими соснами, прижатыми ветром к земле. Вода — тёмная, маслянистая, с мелкой рябью.
«Гордый» занял позицию в самом узком месте — напротив скалистого мыса, который в 2035 году назывался «Пинагорский», а в 1943-м не имел названия. Фомин приказал задраить все люки, выключить ходовые огни и замереть. «Купол-2» работал в пассивном режиме, слушая море.
— Слышу его, — сказал Суворов, акустик. — «Тирпиц». Гидроакустический портрет — как у кита. Гребные винты — восемь штук. Частота — низкая. Он идёт на экономичном, двадцать узлов. Не ждёт встречи.
— Эсминцы?
— Тоже слышу. Три. Идут впереди, прочёсывают воду активными гидролокаторами. Нас не засекут — мы в пассиве, глубины большие, термоклин есть.
Фомин посмотрел на экран. Зелёные точки приближались. Сорок миль. Тридцать. Двадцать.
— Алик, готовь ракеты. С-8 — прости, М-8 — на подъёмниках. Первый залп — по эсминцам. Вывести их из строя, но не топить — нам нужна дистанция до «Тирпица».
— А если они нас засекут? — спросил Журавлёв.
— Засекут. Вопрос — когда. Мы должны успеть выстрелить первыми.
07:30. Первый залп
— Дистанция до эсминцев — шесть километров, — доложил Журавлёв. — «Тирпиц» — за ними, в десяти.
— Маловато, — Фомин сжал подлокотники кресла. — Ещё километр. Пусть подойдут ближе.
— Они нас увидят! — возразил Морозов.
— Увидят, когда мы выстрелим. Молчать.
Семь километров. Восемь. Фомин ждал. Каждая секунда растягивалась в вечность.
— Дистанция до «Тирпица» — одиннадцать, — сказал Журавлёв. — Дальше не будет. Он поворачивает в залив.
— Есть, — Фомин выдохнул. — Алик, огонь. «Клыки» — по эсминцам. По четыре ракеты на каждый. Режим — залп.
Сто двадцать М-8 — переточенные, неуклюжие, с пороховыми двигателями, которые дымили как паровозы — сорвались с направляющих. Восемьдесят ракет ушли в трёх эсминцев. Сорок — в «Тирпица».
Попадания были. Не все, но многие.
— Есть! — заорал Савельев. — Первый эсминец — пожар на палубе! Второй — потерял ход! Третий — уворачивается, но тоже зацепило!
Немцы не ожидали атаки с такого расстояния. Их радары засекли «Гордый» только после залпа, когда дым от ракет уже закрыл полнеба.
— Ответный огонь! — крикнул Алик, слушая эфир. — Немцы передают: «Русский корабль-призрак! Всем приготовиться!»
«Тирпиц» взревел.
07:35. Первый залп линкора
380-мм орудия главного калибра — восемь стволов, каждый весом по сто десять тонн — ударили одновременно. Звук был таким, что на «Гордом» зазвенели переборки. Снаряды — каждая весом в восемьсот килограммов — понеслись к цели со скоростью восемьсот метров в секунду.
— Уклоняться! — заорал Фомин.
Егор Кривошеин крутанул штурвал. «Гордый» вильнул влево, вправо, описывая в воде фигуры, невозможные для корабля 1943 года. Шесть снарядов упали в воду в сотнях метров от борта. Два — прошли ближе.
Один разорвался в двадцати метрах от кормы, окатив корабль фонтаном воды. Второй — ударил в воду в тридцати метрах от правого борта.
Но седьмой снаряд — не главного калибра, а 150-мм с одного из эсминцев — попал.
Он ударил в кормовую надстройку, туда, где в прошлый раз уже была пробоина. Заплата из корабельной стали не выдержала.
— Попадание! — закричал наблюдатель. — Пожар на корме!
Фомин рванулся к пульту аварийной защиты.
— Система пожаротушения — включить! Герметизация — кормовой отсек! Есть раненые?
— Четверо! Двое тяжелых! В лазарет отправили!
Фомин стиснул зубы. «Тирпиц» перезаряжал орудия. У них было меньше минуты до следующего залпа.
07:38. Ответ «Шторма»
— «Шторм» — огонь по орудиям «Тирпица»! — скомандовал Фомин. — Цель — носовая башня. Дистанция — двенадцать километров. Огонь!
57-мм пушка дала очередь из двадцати снарядов. Переснаряжённые, с советским порохом и самодельными взрывателями, они летели к линкору, как рой ос.
Семнадцать легли с перелётом и недолётом. Три попали.
Один снаряд угодил в ствол левого орудия носовой башни. 57-мм фугас не пробил броню — но оставил вмятину, которая заклинила механизм подъёма. Орудие замерло, не в силах поднять ствол для залпа.
Второй снаряд попал в основание башни, повредил систему подачи боеприпасов. Из-под брони повалил дым.
Третий — в оптический дальномер. Стекло разлетелось, и «Тирпиц» ослеп на один глаз.
— Есть! — заорал Савельев. — Вывели из строя два орудия из восьми!
Но «Тирпиц» ответил. Он дал залп из оставшихся шести стволов — уже не залпом, а беглым огнём, по одному орудию.
07:42. Попадание
Снаряд 380-мм — восемьсот килограммов стали и взрывчатки — ударил в левый борт «Гордого», в район миделя, чуть выше ватерлинии.
Фомин не помнил взрыва. Он помнил только, как его бросило на пульт, как заложило уши, как воздух наполнился пылью, дымом и криками.
— Доклад! — заорал он, вставая. Кровь текла из разбитой брови. — Доклад, мать вашу!
— Попадание в левый борт! — закричал Журавлёв, держась за голову. — Пробоина площадью два квадратных метра, выше ватерлинии на метр! Пожар в отсеке БЧ-3! Заливаем!
— Потери?
— Шестеро убитых, десять раненых! «Буря» левого борта выведена из строя — осколки перебили питание!
Фомин рванулся к иллюминатору. «Тирпиц» продолжал стрелять. Снаряды ложились вокруг «Гордого», поднимая столбы воды.
— Уходим! — заорал он. — Полный назад! Егор — курс на юг, в залив, зигзагом! Савельев — дымовая завеса!
«Гордый» начал отступление. Израненный, горящий, с пробоиной в борту, он уходил от линкора, который был в пять раз больше и в десять раз тяжелее.
08:00. Погоня
«Тирпиц» не оставлял попыток. Его 150-мм вспомогательные орудия били по корме «Гордого», пытаясь повредить винты. Эсминцы, два из которых всё ещё сохранили ход, нагоняли, готовя торпедный залп.
— Дистанция до эсминцев — четыре километра, — доложил Журавлёв. — Догонят через десять минут.
— «Клыки» — последние ракеты, — сказал Савельев. — Осталось сорок штук. Бить по эсминцам.
— Бей, — кивнул Фомин.
Ещё один залп М-8. Сорок ракет, летящих как попало. Двадцать попали в цели. Один эсминец загорелся и потерял ход. Второй получил попадание в торпедный аппарат, но продолжал преследование.
— Не отстаёт, — выдохнул Алик. — Сволочь.
— «Шторм» — огонь по эсминцу, — скомандовал Фомин. — Осколочными. Сжечь его.
57-мм пушка дала очередь в сорок снарядов. Эсминец превратился в решето. Он затонул через три минуты, оставив на воде масляное пятно и крики умирающих.
— А теперь — «Тирпиц», — Фомин повернулся к экрану. — Последний залп «Шторма». Цель — ходовая рубка. Огонь.
Двадцать снарядов ушли в линкор. Три попали. Один пробил рубку, убив командира и двоих офицеров. Второй повредил систему управления огнём. Третий — радар.
«Тирпиц» замедлился. Его орудия замолчали — стрелять было нечем, некем и некуда.
— Он отходит, — сказал Журавлёв. — Поворачивает обратно во фьорд.
— Уходит, — кивнул Фомин. — Мы выиграли.
Он посмотрел на свой корабль. Пробоина в борту. Пожар потушен, но корпус дымится. Десять раненых, шестеро убитых.
«Гордый» выжил. Но цена была высокой.
09:00. Отступление
Фомин стоял на мостике, глядя на удаляющийся силуэт «Тирпица». Линкор уходил на север, в свою норвежскую берлогу, оставляя за собой масляный след и обломки эсминцев.
— Товарищ генерал-майор, — Алик подошёл с планшетом. — Принял сообщение от адмирала Головко. «Поздравляю с победой. Ждём в базе. Поможем с ремонтом».
— Какая победа? — усмехнулся Фомин. — Мы не потопили его. Только поцарапали. Он вернётся. Через месяц, через два. С более сильным эскортом. И тогда — нам не уйти.
— Что будем делать?
Фомин сжал кулак. Кровь на костяшках засохла коркой.
— Будем готовиться. Новые боеприпасы. Авиация. Подводные лодки. Всё, что есть у Северного флота. И в следующий раз — мы его утопим. Я клянусь.
Он посмотрел на часы. На руке — старые, механические, которые он взял у убитого немецкого офицера. Часы показывали 09:03.
— Курс на Полярный, — сказал он. — Домой.
12:00. Возвращение
«Гордый» вошёл в порт Полярного в полдень. На пирсе стояли люди — советские моряки, инженеры, токари, медики. Они молча смотрели на израненный корабль, на чёрные следы копоти на надстройках, на пробоину в борту, затянутую брезентом.
Фомин спустился на пирс первым. За ним — Журавлёв, Морозов на костылях, Алик, Савельев.
К ним подошёл адмирал Головко.
— Фомин, — сказал он, протягивая руку. — Вы сделали невозможное. «Тирпиц» ушёл. Потоплен один эсминец, два повреждены. Линкор потерял два орудия главного калибра и радар.
— Мы потеряли шестерых, — ответил Фомин, не пожимая руки. — Шестерых своих. И дюжину раненых. «Тирпиц» жив. Он вернётся.
— Знаю, — кивнул Головко. — Но вы доказали, что его можно остановить. Это уже победа.
— Победа будет, когда он утонет на дне Баренцева моря, — отрезал Фомин. — Я запомню этот бой. Каждую секунду. И в следующий раз — я буду готов.
Он повернулся и пошёл к трапу. Нужно было хоронить убитых, лечить раненых, чинить корабль.
«Тирпиц» ждал своего часа.
Фомин обещал, что этот час настанет.
Глава 3. По ком звонит рында
12:00. Полярный. Пирс.
«Гордый» ошвартовался в полдень. Корпус ещё дымился — тлели кабели в кормовом отсеке, которые не успели потушить до конца. Пахло горелым пластиком, соляркой и кровью — той особенной, сладковатой, которая въедается в палубу намертво и не вымывается даже штормом.
Фомин стоял у трапа, глядя, как санитары выносят носилки. Шесть тел, накрытых брезентом. Шесть человек, которые утром пили чай, ругались на погоду и смеялись над плоскими шутками Алика. Теперь они не смеялись. Теперь они молчали так громко, что это молчание давило на уши.
— Кто? — спросил он у Розенбаума, который спустился с носилками последним. Врач был в крови по локти — чужой, не своей. Под глазами — синие круги, руки тряслись, но голос держался.
— Матросы: Шевцов, Бойко, Самарцев, Гулько, — перечислил он, глядя в планшет. — И лейтенант Корсаков. Прямое попадание в отсек БЧ-3. Корсаков успел задраить переборку, но сам не вышел. Если бы не он — вода залила бы весь носовой отсек. Мы бы не дошли.
— Корсаков, — повторил Фомин. Молодой лейтенант, тихий, с усиками, всегда ходил с книжкой — перечитывал «Два капитана». Кажется, он знал её наизусть. — Запишите к награде. Посмертно.
— Запишем, — кивнул Розенбаум. — Ещё десять раненых. У троих — ампутации. Морозов держится, но у него температура. Осколок задел лёгкое — могло быть хуже. Я его отправляю в госпиталь на берег. Там чище.
— Делай, — Фомин отвернулся, чтобы не смотреть, как грузят тела.
К нему подошёл Журавлёв. Бледный, с перевязанной головой — во время боя его контузило, когда снаряд разорвался рядом с рубкой. Он слышал плохо и говорил громче обычного.
— Макар Палыч, — сказал он, — на пирсе адмирал Головко. Ждёт вас. И с ним… с ним корреспонденты. Из Москвы. Уже узнали.
— Откуда? — Фомин нахмурился.
— Радиоперехваты. Немцы трубят на весь эфир: «Русский корабль-призрак повредил «Тирпица». Это сенсация. В Берлине паника.
— Паника — это хорошо, — сказал Фомин. — А корреспонденты — плохо. Что им сказать?
— Скажите правду, — послышался голос с пирса. Головко поднимался по трапу — в парадном кителе, при всех орденах, с неизменной трубкой в зубах. — Скажите, что «Гордый» под командованием генерал-майора Фомина вступил в бой с «Тирпицем» и вынудил его отступить. Это поднимет дух флота. И страны.
— Скажу, — Фомин кивнул. — Но потом. Сначала — похороны.
Головко посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Хорошо. Похороны — сегодня в шестнадцать. Братская могила на старом кладбище. Приедет комиссия из Мурманска. Приедет сам командующий флотом. Готовьтесь.
Он ушёл. Фомин остался один на палубе.
14:00. Лазарет. Разговор с ранеными.
Перед похоронами Фомин зашёл в лазарет. Временный — в кают-компании, потому что штатный был забит ранеными с «Сокрушительного». Пахло йодом, кровью и чем-то сладковатым — эфиром.
На койках лежали свои и чужие. Свои — в синих флотских робах, чужие — в немецкой полевой форме, с белыми повязками на головах. Война не разбирала, кто есть кто, когда речь шла о боли.
Один из немцев — молодой, лет двадцати, с перевязанной рукой — увидел Фомина и заговорил на ломаном русском:
— Герр генерал... можно вопрос?
— Задавай, — Фомин сел на стул рядом.
— Почему вы не добили нас? У вас были снаряды. У вас была возможность. «Тирпиц» был ранен. Почему вы ушли?
Фомин посмотрел на него. На его молодое лицо, на испуганные глаза, на нашивку ефрейтора на рукаве.
— Потому что мой корабль тоже был ранен, — ответил он. — И потому что у меня закончились снаряды. Нечем было добивать. У вас, кстати, тоже кончились. Мы стреляли впустую последние десять минут. Просто шум и дым.
Немец побледнел.
— Значит, мы могли победить?
— Вы могли утопить нас, — спокойно сказал Фомин. — Если бы ваш командир не струсил. Он повернул, потому что потерял радар и оптику. Он не знал, что мы уже не можем стрелять. Мы блефовали.
— Блефовали? — переспросил немец.
— Блефовали, — кивнул Фомин. — Так иногда выигрывают войны. Не силой, а страхом.
Он встал и вышел из лазарета.
Ковальчук, который стоял в коридоре с автоматом, проводил его взглядом.
— Зачем вы ему сказали? — спросил он. — Он же доложит своим, когда его обменяют.
— Пусть докладывает, — ответил Фомин. — Немцы должны знать, что мы слабы. Иначе они не сунутся снова. А если не сунутся — мы не сможем их уничтожить. Нам нужен ещё один бой. Решающий.
Ковальчук покачал головой.
— Играете с огнём, товарищ генерал-майор.
— Я всегда играю с огнём, Пётр Иванович. Иначе скучно.
16:00. Похороны.
Старое кладбище в Полярном находилось на сопке, в полукилометре от пирса. Место было ветреным, голым — только редкие сосны, прижатые к земле северным ветром, да серые гранитные плиты с красными звёздами.
Фомин стоял в первой шеренге. Рядом — Журавлёв, Морозов (на костылях, бледный), Алик, Савельев. За ними — остатки экипажа «Гордого». Те, кто мог стоять. Кто не лежал в лазарете.
Шесть гробов стояли в ряд. Без крышек — по флотской традиции, чтобы каждый мог попрощаться. Лица убитых были бледными, спокойными. Корсаков выглядел особенно молодо — ему было всего двадцать три.
Адмирал Головко произнёс речь. Короткую, суровую:
— Матросы, лейтенанты, братья. Они погибли в бою с врагом. Они защищали не только свой корабль — они защищали нашу землю, нашу свободу, наше будущее. Мы не забудем их имён. Мы сделаем всё, чтобы их смерть не была напрасной. Вечная слава героям!
Оркестр — сводный, из матросов береговой охраны — сыграл «Варяга». Старая мелодия плыла над сопками, смешиваясь с ветром и криками чаек.
Фомин не плакал. Он стоял с каменным лицом, глядя на гробы. Но внутри что-то сжималось — туго, как пружина в механизме боевого взвода.
«Шестеро, — думал он. — Шестеро за один бой. А сколько их будет, если «Тирпиц» вернётся? А если вернутся ещё и другие корабли?»
Он не знал ответа. Но знал одно: он должен сделать так, чтобы эти смерти стали не просто цифрами в донесении, а ступеньками к победе.
После речи Головко к Фомину подошёл военный корреспондент — низкорослый, с блокнотом и «Лейкой» на шее.
— Товарищ генерал-майор, — спросил он, — «Правда» просит интервью. Два слова о бое с «Тирпицем». Как вам удалось вынудить его отступить?
Фомин посмотрел на него. На его чистый китель, на новенькие сапоги, на лицо, не тронутое ветрами и копотью.
— Скажите так, — ответил он. — «Гордый» сделал то, что должен был сделать. Он выиграл время. А как именно — это военная тайна. Не для газет.
— Но читатели хотят знать героев в лицо! — возразил корреспондент.
— Герои лежат в гробах, — сказал Фомин. — Сфотографируйте их. Они этого заслуживают. А я — нет.
Он повернулся и ушёл с кладбища, не дожидаясь конца церемонии. Шёл быстро, не оборачиваясь. Спина прямая, шаг тяжёлый.
18:00. Каюта Фомина. Разговор с Кацем.
Инженер Кац ждал его в каюте. На столе — чертежи, расчёты, образцы металла. Сам он сидел на стуле, держа в руках осколок 380-мм снаряда — кусок стали с зазубренными краями, который вырезали из переборки «Гордого».
— Хороший металл, — сказал Кац, когда Фомин вошёл. — Германский. Цементированная броня. Слой за слоем. Наш бы разлетелся, а этот только треснул.
— Мне не нужны лекции по металлургии, Семён Ильич, — Фомин сел за стол. — Мне нужно знать, как утопить «Тирпиц» в следующий раз.
— Я знаю, как, — Кац поднял голову. — Но вам не понравится.
— Говорите.
— «Тирпиц» уязвим в трёх местах. Нос — там броня тоньше, сорок пять миллиметров в районе форштевня. Но туда нужно попасть с километра, не больше. Корма — румпельное отделение, броня — восемьдесят миллиметров. И днище — под третьей башней главного калибра. Там броневой пояс расходится, и есть щель в сто двадцать миллиметров.
— Щель? — переспросил Фомин.
— Да. Конструктивный недостаток всех немецких линкоров. «Бисмарк» утонул именно из-за этого — торпеда попала в стык броневых поясов. «Тирпиц» такой же. Если заложить заряд в нужное место — он переломится пополам.
— У нас нет торпед.
— Знаю, — кивнул Кац. — Но у нас есть вы. И ваши ракеты. Если переделать ракету М-8 в «ныряющую» — с усиленным корпусом и контактным взрывателем с задержкой, она сможет войти в воду под углом и ударить в борт ниже ватерлинии. Не торпеда, конечно, но тридцать килограммов взрывчатки под броней сделают своё дело.
— Сколько времени нужно, чтобы переделать ракеты?
— Месяц. Минимум. Нужно испытать гидродинамику, подобрать угол входа, пересчитать взрыватели.
— У нас нет месяца, — сказал Фомин. — Немцы вернутся через две недели, максимум три.
— Тогда нужно другое оружие, — Кац развёл руками. — Ваше, штатное. С-8. Если бы они не кончились, вы бы могли ударить под воду, как с той подводной лодкой. Мощности хватило бы.
Фомин стиснул челюсть. С-8 кончились. А новых взять негде.
— Значит, будем импровизировать, — сказал он. — Семён Ильич, подготовьте чертежи «ныряющей» М-8. И параллельно — усиленные направляющие для торпед. Советских, обычных, 533-мм. У нас нет аппаратов, но мы можем приспособить пусковые трубы на палубе. Сделаем что-то вроде переносного торпедного комплекса.
— С ума сошли? — Кац вытаращил глаза. — Торпеда на палубе — это три тонны взрывчатки, которая может рвануть от любой пули!
— Это война, Семён Ильич, — ответил Фомин. — На войне все сумасшедшие. Делайте.
Кац хотел возразить, но передумал. Он вздохнул, убрал чертежи в папку.
— Делать, так делать. Но вы будете отвечать за это перед трибуналом, если что-то пойдёт не так.
— Отвечу, — кивнул Фомин. — Всё что угодно, лишь бы утопить эту тварь.
21:00. Пирс. Ночной разговор с Ковальчуком.
Фомин вышел на пирс подышать. Ночь была холодной, звёздной. У трапа курил Ковальчук, завернувшись в бушлат.
— Не спится, Пётр Иванович? — спросил Фомин, подходя.
— Не спится, товарищ генерал-майор, — ответил старшина, выпуская дым в небо. — Всё думаю о Коле. О Корсакове. О пацанах, которых положили в землю сегодня. И о том, что завтра придут новые. И мы снова будем их хоронить.
— Будем, — согласился Фомин. — Война не заканчивается, пока не убит последний враг. А врагов у нас много.
— Скажите, — Ковальчук повернулся к нему, — в вашем времени, в 2035-м, войн нет? Совсем?
— Есть, — ответил Фомин. — Другие. Не такие, как эта. Маленькие, быстрые, без линий фронта. Беспилотники, кибератаки, диверсанты. Но люди всё равно умирают. И матери всё равно плачут.
— Значит, ничего не меняется, — вздохнул Ковальчук.
— Меняется. Становится точнее. Но боль остаётся той же.
Они помолчали. Где-то в порту ухнул филин. Вода плескалась о сваи.
— Пётр Иванович, — сказал Фомин, — вы останетесь на «Гордом»? Когда мы починимся — пойдёте с нами в следующий бой?
— А куда я денусь? — усмехнулся старшина. — У меня теперь семьи нет. Жена умерла в сорок втором, в блокаду. Детей не успели завести. Только флот. И вы.
— Я не вечный, — сказал Фомин. — Я могу не вернуться из следующего боя.
— И я могу не вернуться, — ответил Ковальчук. — Но я буду там. Потому что если я останусь на берегу — я буду всю жизнь вспоминать Колю и знать, что не сделал всего, что мог. А так — сделаю. Или умру. Оба варианта честные.
Фомин положил руку ему на плечо.
— Спасибо, Пётр Иванович.
— Не за что, товарищ генерал-майор. Завтра в пять утра — подъём. Ремонт. Превратим ваш «Гордый» в ежа с иголками. Пусть «Тирпиц» боится.
Он затушил папиросу и ушёл в корабль.
Фомин остался один. Смотрел на звёзды, на чёрную воду, на силуэты кораблей в порту.
— «Тирпиц», — сказал он тихо. — Ты не уйдёшь. Я обещал. И я сдержу слово. Даже если для этого мне придётся отдать свою жизнь.
Он повернулся и пошёл в каюту.
Завтра нужно было работать. Ремонтировать. Планировать. Готовиться к следующему бою.
А бой будет. Он знал это точно.
23:30. Секретный радиоперехват.
Алик сидел в рубке, наушники на голове, пальцы на частотном диске. Уже третий час он слушал эфир, записывая шифровки, расшифровывая их с помощью модуля криптоанализа «Купола».
В 23:33 он наткнулся на необычную передачу. Частота — не немецкая, не советская. Какая-то третья, странная, с модуляцией, которую он не узнал. Сигнал был слабым, прерывистым, словно шёл из другого мира — или из другого времени.
Он пытался расшифровать его пятнадцать минут, но «Купол» выдавал только обрывки:
«...объект... аномалия... нестабильна... окно... закрыто... связь... потеряна...»
Потом сигнал пропал. И больше не появлялся.
Алик снял наушники, потёр уши. Сердце колотилось где-то в горле.
Он пошёл в каюту Фомина. Постучал. Вошёл.
— Товарищ генерал-майор, — голос его был ровным, но в глазах стояла тревога. — Я поймал странный сигнал. Частота не наша, не немецкая. Модуляция — как у нас, из будущего. Но «Купол» не смог его расшифровать. Только обрывки: «аномалия», «окно закрыто», «связь потеряна».
Фомин долго молчал. Смотрел в иллюминатор, где плескалась чёрная вода Кольского залива.
— Значит, обратной дороги нет, — сказал он наконец. — Мы застряли здесь. Навсегда.
— Макар Палыч... — начал Алик.
— Я знал, — перебил его Фомин. — Знал с того момента, как мы увидели «Сокрушительный». Аномалия — это не дверь, которая открывается в обе стороны. Это капкан. Мы в него попали. И мы из него не выйдем.