Читать онлайн "Дикая" ведьма из провинциального городка бесплатно

Глава 1

На улице было жарко. Воздух над раскаленным асфальтом дрожал, как над костром, а далекие крыши домов казались расплавленными. Последний весенний месяц на календаре в реальности превращался в летний. Народ в округе изнемогал от зноя и старательно прятался в тени, находя ее где угодно, включая собственные погреба и подполы — там, внизу, пахло сырой землей и прошлогодними соленьями, и даже мыши двигались медленнее обычного.

Я сидела в гостиной в собственном доме, закрыв все окна, занавесив их тяжелыми льняными шторами цвета слоновой кости, и наслаждалась прохладой. Простейшая модель вентилятора, работавшая на магии — три медные лопасти, зачарованные на вращение от сгустка бытовой силы, — сейчас вполне справлялась со своей работой. Она охлаждала комнату, позволяла не сойти с ума от жары и радовала меня и моих домочадцев относительно свежим воздухом, в котором даже пыль танцевала медленно и лениво.

— Алиска, а Алиска, — лениво мяукнул с дивана рыжий наглый кот Васька, развалившийся на боку так, что его пушистый живот почти касался прохладной обивки, а хвост свешивался до самого пола. — Ты когда работать-то пойдешь?

— А ты? — я зевнула, прикрывая рот ладонью. — Не горишь желанием? Ну вот и отстань от бедной ведьмы, помирающей от жары.

Какая работа? Да я даже с охлаждающим амулетом — маленькой серебряной пластинкой с каплей застывшей росы внутри — из дома носа не высуну. Погода словно с ума сошла. На улице жарило, как не в себя: столбик термометра за окном, который я сама же и зачаровала на точность, застыл где-то между «бедные сумасшедшие» и «дьявол знает что». Не удивлюсь, если, в противовес жаре, на днях зарядит холодный весенний ливень. Чтобы землю остудить, угу. Ну и заодно помочь мозг проветрить в головах местных жителей. А то маются дурью тут некоторые. А ведьме потом расхлебывай.

— Дина, — позвала я домовушку, не вставая из кресла. Голос мой ушел куда-то в угол, где за печкой в темноте обычно клубилось ее привычное теплое присутствие. — Дин! У нас квас есть?

Квас появился передо мной в жестяной кружке — старой, с отколотой эмалью на дне, потому что из нее почему-то вкуснее. Вот они, плюсы ведьмачества, как сказал бы мой приятель, волк-оборотень Кларк. Простые существа должны сами себя обслуживать, ну или прислуге платить. На них домовые не работают. А я… Позвала — и пожалуйста, квас в кружке в воздухе висит, слегка покачиваясь, а от темной поверхности тянет ржаным духом и мятой.

Я осушила ту кружку в несколько жадных глотков. Холодный квас легко потек по пищеводу, и по коже пробежала мелкая дрожь удовольствия.

— Ты ж моя спасительница, — выдохнула я, закончив пить и вытирая тыльной стороной ладони влажные губы.

Кружка исчезла — просто растаяла в воздухе, даже не звякнув. Из дальнего угла, из-за резного края буфета, послышался довольный смешок — сухой, шуршащий, как прошлогодние листья под ногами.

Дина, как и другие домовые, старалась без надобности не показываться никому, включая меня. Я видела ее всего дважды: первый раз — сердитым комком тени в углу, второй — морщинистой ладонью, что поправляла сползшую скатерть. Но с обязанностями своими справлялась отменно. И белье чистое, и полы подметенные — так, что ни пылинки, — и еда вкусная, наваристая, с дымком. Чего ж еще желать ведьме? Правильно, нечего.

— Между прочим, Васька прав, — заявила тем временем Дина. Голос у нее был пронзительный. — У нас продукты заканчиваются. Я в погреб спускалась сегодня — банок с соленьями почти не осталось, крупа на донышке, мука вся вышла. О припасах на зиму я вообще молчу. Нет их. Снега навалит, как ты по улицам пойдешь?

— Кому надо, сами придут, — проворчала я беззлобно. — Да пойду я работать, пойду. Вот щас жара спадет, и высуну нос из дома. Или вы, умники, хотите, чтоб я там задохнулась от зноя?

— Амулетами обвесься, — обнаглел Васька. Он перевернулся на спину, подставив прохладному воздуху из вентилятора рыжий живот, и прищурил зеленые глазищи.

— Мыши в подполе как поживают? — парировала я, приподнимая бровь. — Всех поймал уже? Я тебя зачем кормлю, оглоеда такого?

— Злая ты, Алиска, — буркнул обиженно Васька, начиная вылизываться с таким видом, будто совершает ритуал глубочайшего презрения к хозяйке. — Я, между прочим, домашнее животное, а не мышеловка! Должен приносить эстетическое удовольствие и тебе, и окружающим!

— Эстетическое удовольствие, значит? — хмыкнула я, разглядывая его вымазанную в чем-то рыжем морду. — Набрался умных слов, паразит рыжий.

Не знаю, до чего мы дошли бы в своей ругани — Васька уже поджал губы, готовя очередную колкость, — но в дверь постучали. Три размеренных удара, не слишком громких, но настойчивых. Угу, в ту самую, входную — старую дубовую дверь с медной ручкой, от которой даже на расстоянии тянуло вековым деревом. Кому-то, похоже, срочно понадобилась ведьма. Настолько срочно, что и жара помехой не стала.

— Войдите, — негромко произнесла я, выпрямляясь в кресле и одергивая подол легкого летнего платья.

И мой голос, магически усиленный, прокатился по прихожей, скользнул под потолок и донесся до двери.

Она распахнулась. Тяжелая дубовая створка, чуть скрипнув петлями, отворилась внутрь, впуская в прихожую волну раскаленного воздуха, пахнущего пылью и расплавленным асфальтом. На пороге появилась Ритка.

Маргарита горт Ностранамус, баронесса Астрайская, — так она представлялась всем и каждому при первой встрече, чуть вскидывая подбородок и прищуривая темно-вишневые глаза. Чистокровная вампирша, Ритка была моей подругой в этом городе — единственной, кто не шарахался от меня после ведьминских шуток.

Всклокоченная, потная, в шелковом платье цвета увядшей розы, прилипшем к телу влажными разводами, она ввалилась в дом, на ходу сбрасывая легкие туфли на низком каблуке, и уже через пару секунд сидела под вентилятором — прямо на полу, раскинув руки и запрокинув голову, чтобы прохладный воздух обдувал шею и влажную от испарины линию волос.

— Боги, как хорошо, — выдохнула она, не боясь заболеть. К вампирам ни одна естественная болячка не прилипала — ни простуда, ни ангина, ни насморк. Да и магические, типа порчи и сглаза, тоже липли редко: их кровь была слишком старой и сильной для такой мелочи. — Алиска, ты волшебница!

— Ведьма я, — усмехнулась я, довольная похвалой. — Тебя что заставило из дома выйти, в такую-то погоду?

— У Жорика опять мигрень! — Ритка страдальчески закатила глаза, и я заметила, как под тонкой кожей ее век проступила синеватая сетка сосудов. — Алиска, дай своих капель!

Жориком Ритка ласково называла (с моей подачи, естественно) своего старшего брата, чье настоящее имя было Жорас — высокомерный, вечно недовольный вампир с идеальной осанкой и холодными пальцами. Ритка его обожала, несмотря на то, что он постоянно пилил ее за легкомыслие.

— И ты только из-за капель появилась здесь? Слугу послать не могла? — хмыкнула я, щелкнув пальцами. В воздухе пахнуло мятой и полынью.

Нужный пузырек — темное стекло, узкое горлышко, натертая до блеска пробка — сам поднялся с полки напротив, где стоял в ряду таких же склянок, и мягко подплыл к Ритке, остановившись на уровне ее ладони.

— Вот в кого ты такая умная, Алиска, — фыркнула Ритка, выуживая из маленького кармашка на поясе три медяка. Монеты звякнули, выложенные на стол между нами — стандартная плата за капли, ничего личного. — Ты ж моя спасительница.

— В папу с мамой, — любезно просветила я ее, наблюдая, как пузырек исчезает в кармане. — Так что опять стряслось?

— Да, собственно, ничего такого, — пожала плечами Ритка. Пока она говорила, я заметила, как по ее платью пробежала легкая рябь — она использовала малую толику магии, чтобы осушить ткань, и та перестала липнуть к телу. — Помнишь замок на горе? Ну тот, что за городом? Серый такой, с тремя башнями и проваленной крышей на восточном флигеле?

Я кивнула. Тот замок, мрачный и темный, считался местной достопримечательностью. Он располагался в нескольких километрах от города, на невысоком, но крутом холме, поросшем старым шиповником и ежевикой. Раньше, несколько сотен лет назад, он считался прибежищем нежити — местные легенды рассказывали о мерцающих огнях в его окнах и странных звуках по ночам. Теперь же, уже лет сто, а то и больше, он пустовал: окна зияли черными провалами, ворота были заколочены, а на внутреннем дворе вырос целый березняк. Все это я вычитала из книг по местной истории, которые прямо глотала в свободное от работы время, сидя в кресле с ногами и чашкой горячего шоколада.

— Ну так вот, — в глазах Ритки появился огонек азарта, при виде которого многие ее знакомые срочно искали укрытие. Этот взгляд я знала слишком хорошо: он означал, что подруга вляпалась во что-то интересное и теперь тащит меня за собой. — Говорят, что его купили! И там будет новый хозяин! Дракон! Самый настоящий! Представляешь?!

— Дракон — в смысле ящер, который умеет летать и плюется огнем? — невинно уточнила я, принимаясь крутить в пальцах край своей шали. — Так он в том замке не поместится. Разве только хвост наружу выставить, и то в разбитое окно.

— Тьфу на тебя, — фыркнула Ритка, поправляя влажный завиток волос, упавший на лоб. Она была в курсе насчет моего иномирного происхождения. — Алиска, я серьезно. Дракон. Высшая раса. В нашей глуши. Они же только в столице проживают! В своих мраморных особняках, с прислугой и фамильными сокровищницами!

— Видимо, уже не только, — развела я руками, чувствуя, как Васька замер на диване, навострив уши. — Рит, он дракон, не бог, не полубог. Расслабься. Ну купил. Ну замок. И что? Может, он устал от столичной суеты. Может, у него кризис среднего возраста. Может, ему просто нравятся заброшенные здания с видом на город.

— Вот нет в тебе азарта, Алиска, — проворчала Ритка, поднимаясь со своего места. Она отряхнула юбку — платье уже почти высохло, только на спине оставалось влажное пятно в форме неровного ромба.

— Нет, — согласилась я, не двигаясь с кресла. — За азартом — к Ваське. Если хочешь, могу тебе его одолжить на пару недель. «Порадуешь» Жорика.

Жорас моего кота терпеть не мог. И тот отвечал ему взаимностью — Васька при виде Жораса выгибал спину дугой и противно шипел, не хуже настоящей змеи.

— Алиска! — послышалось со стороны Васьки. Он приподнял голову, и глаза его возмущенно сверкнули из полумрака дивана. — Где у тебя совесть?!

— Дракон съел, — сообщила я, не моргнув и глазом.

Ритка весело хмыкнула, покачала головой и все же ушла, не прощаясь. Дверь за ней закрылась с глухим стуком, и в гостиной снова воцарилась тишина, нарушаемая только мерным гудением вентилятора.

Я же решила поесть, не обращая внимания на ворчание «бедного несчастного котика, которого не любит собственная хозяйка». Васька тем временем спрыгнул с дивана и теперь терся о мою ногу с видом великомученика, изредка издавая жалобные «мррр».

— Дина! — позвала я, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза. — Дин, покорми меня, пожалуйста. А то я, голодная, могу глупости натворить. Например, согласиться на что-нибудь авантюрное без завтрака.

— И меня! — сразу влез Васька, поднимая хвост трубой и садясь возле своей пустой миски с таким видом, будто его не кормили как минимум неделю.

— Проглоты на мою голову, — выдала раздраженно Дина, появляясь возле стола. Я не видела ее целиком, только смутный силуэт у края столешницы — сутулые плечи, быстрые руки, седой завиток над ухом. — Ни минуты покоя. Только расселись, только расслабились — и сразу «Дина, подай, Дина, принеси».

Но еду все же выставила. На стол — тарелку с горячей гречневой кашей, политой маслом, ломоть свежего хлеба, соленый огурец из прошлогоднего урожая и кружку холодного молока. Ну и Ваське — в мисочку, на пол: кусочек отварной рыбы, размятой вилкой, и немного бульона, который Дина всегда держала для него в отдельной плошке в погребе. Васька немедленно набросился на еду, забыв про все обиды, и только довольное чавканье разнеслось по гостиной.

Глава 2

Меня звали Крутова Алиса Михайловна. По местным меркам я была старой девой — тридцать семь лет, не замужем, бездетная. В этом насквозь патриархальном магическом мире замуж выскакивали в восемнадцать, сразу же беременели и в моем возрасте уже становились бабушками, окруженными внуками, невестками и вечными семейными дрязгами. Причем это веяние было среди всех рас: и люди, и вампиры, и оборотни, и даже полукровки следовали одному и тому же негласному правилу — семья, дети, дом, традиции. Я же, землянка, менеджер небольшой фирмы по продаже офисного оборудования, не стремилась замуж ни на Земле, ни здесь. Мне было хорошо одной, свобода ни разу не тяготила меня. Родителям, напоминавшим о «тикавших часиках» при каждом телефонном разговоре, я с иронией отвечала, что еще не встретила принца на белой иномарке. Но правда была в том, что меня полностью устраивал мой образ жизни: встречи в кафе и барах с подругами после работы и на выхах, когда мы обсуждали мужчин, начальников и дурацкие планы на отпуск; пару раз в год поездки на курорты, пусть и недорогие — Турция, Египет, иногда Крым, если хотелось чего-то своего; прогулки по ночному городу, когда в воздухе пахнет асфальтом и жареными семечками, а в ушах играет любимый плейлист; возможность сорваться и уехать куда хочу и когда хочу, не отчитываясь ни перед кем, не согласовывая маршрут и не думая о том, кто будет готовить ужин. Так что я жила, как хотела. И ни о чем не жалела.

Ну а потом, однажды утром, проснулась хоть и в своем теле — те же руки, те же ноги, та же родинка над левой бровью, — но в другом мире. Спросонок, еще не понимая, что происходит — глаза слипались, голова гудела, а простыня под пальцами оказалась какой-то слишком грубой, домотканой, — выругалась от души, вложив в пару крепких слов всю свою земную злость.

— Здесь так не выражаются, — нравоучительно заявил мне воздух, формируясь в фигурку лохматого нечто.

Сначала это был просто сгусток сероватой дымки, потом проступили глаза — маленькие, блестящие, как мокрые сливы, — потом клочковатые волосы, потом корявые лапки, сложенные на груди. Лохматик потом назвался Диной. И выглядел так, будто только что вылез из печной трубы и не успел причесаться.

— Да иди ты, — огрызнулась я, зевая во весь рот и щурясь от незнакомого света, льющегося из окна — там, за стеклом, было не мое серое утро Москвы, а что-то яркое, золотистое, с высоким синим небом. — Камеры здесь где? Эй вы, ироды! Верните меня домой! Я ж на работу опоздаю! У меня в девять планерка, а начальник у нас — редкостный козел, он меня за опоздания премии лишает!

— Дикая, — вздохнул участливо лохматик, покачивая головой так, что его лохмы заколыхались. — Как же ты попала сюда? Не по своей воле, это видно.

Я объяснила, на русском народном — со всеми оборотами, которые только знала, с матом, с сарказмом, с упоминаниями ЖЭКа, налоговой и бывшего, который три года назад так и не вернул мне тысячу рублей. Меня слушали, не перебивая. Дина стояла передо мной на колченогих ножках и только хлопала глазами. А когда я закончила, тяжело дыша и чувствуя, как горло саднит от крика, услышала:

— Ведьма. Силы много, ума нет. Совсем дикая. Необученная, неотесанная, сама по себе. Таких у нас еще не было.

Вот так, с легкой руки Дины, я и стала дикой ведьмой, как меня называли здесь, в городе — и за глаза, и в лицо, и с уважением, и со страхом. Потому что дикая ведьма — это та, которую никто не учил. Та, что может и вылечить, и проклясть, сама того не желая. Та, у которой нет наставницы, нет книги теней, нет ритуалов передачи силы. Просто сила и я.

И с проблемами своими все шли ко мне, независимо от тяжести тех проблем. Шли и днем, и ночью, и в жару, и в дождь, и в праздники, и в будни. Потому что дикая ведьма не отказывает. Потому что дикая ведьма берется за любое дело. Потому что у нее — как потом выяснилось — нет страха перед неизвестностью.

Вылечить злобного оборотня, которого укусил бешеный волк и который уже неделю метался по подвалу в получеловеческом обличье, раздирая стены когтями? Не вопрос. Приготовить зелье для орка, который хочет впечатлить девушку своей силой, но не знает, как это сделать без вреда для окружающих? Да уже делаю, по старому бабушкиному рецепту — с березовым соком, медом и щепоткой чего-то горького. Поболтать с пьяным троллем, который забрел в городской парк и теперь крушит скамейки, чтобы усыпить его до прихода стражи? Щас все будет, дайте только время найти общий язык — тролли, они как дети большие, им внимание нужно. Я, по словам Дины, не знала тормозов. Совсем. Никаких.

— Тебя в табун диких кентавров отправь, — ворчала она, когда я бралась за очередное дело. — Ты и там всех уболтаешь. И вылечишь. И накормишь. И спать уложишь. Мозги же надо иметь в голове. А не кидаться по первому зову, как щенок на кость.

Я лишь отмахивалась, отвечая, что раз на Земле не померла — и в перестрелку случайно не попала, и с моста в пьяном виде не упала, и от начальника с инфарктом не скопытилась, — и тут выживу. Чего мне бояться? Троллей? Оборотней? Вампиров с их вечными мигренями? Да я в родной московской маршрутке в час пик такое видела, что местные монстры покажутся детским садом.

Васька прибился к нам случайно. Пришел в один промозглый зимний вечер, когда за окнами выл ветер, а снег валил так, что за три шага ничего не было видно. Начал мяукать под дверью — тоненько, жалобно, настойчиво, с перерывами в несколько секунд, будто знал, что внутри кто-то есть и что его обязательно услышат. Я открыла, в раздражении рукой взмахнула, потому что кот отвлек меня от важного — я как раз пыталась разобрать местные травы, и в голове уже начинала складываться неплохая схема сбора. Искры, сорвавшиеся с кончиков пальцев — случайная магия, неконтролируемая, как часто бывало в тот месяц, — попали на рыжую шкуру. И привет, говорящий кот.

Его, такого болтливого — он начинал трещать с утра и заканчивал далеко за полночь, комментируя каждый мой шаг, каждое движение Дины, каждую пролетевшую за окном муху, — шарахались все окружающие. Считали демоном, проклятием, порождением нечистой силы. Соседки сотворяли обережный круг при виде него, дети кидали камни. Пришлось мне брать его в дом, сажать на довольствие — рыба, мясо, молоко, иногда сметана по праздникам. Ну и воспитывать. Хотя порой я думала, что это он меня воспитывает, гад рыжий.

Так и жили уже несколько месяцев — я очутилась в этом мире в начале зимы, когда снег лежал по колено, а температура опускалась ниже того, что я когда-либо видела на московских термометрах. По словам Дины, раньше, до меня, здесь жила старая мудрая ведьма — сухонькая, строгая, с серебряными волосами и глазами, которые видели насквозь любого. Она как-то обмолвилась домовушке, что за ней придет ведьма молодая, неопытная, а потому надо для нее припасов подготовить, чтобы с голоду не умерла, с холоду не замерзла. Она подготовила — полные погреба солений, варений, сушеных трав, мешки с крупой и мукой, вязанки дров на зиму, — и исчезла. Испарилась, будто ее и не было. Только легкий запах полыни остался в воздухе. А через двое суток в доме появилась я — растрепанная, злая, в пижаме с мишками и с мобильником, который так и не ловил сеть. И жила, считай, на всем готовом. Да только к концу лета это «готовое» должно было закончиться. Банки с огурцами — на исходе, крупа на дне, варенье съедено. А зимы здесь снежные, суровые — местные говорили, что иногда снег заносит дома до крыш, а мороз стоит такой, что птицы падают на лету. Так что следовало готовиться к ним уже сейчас.

И потому, едва спала жара — небо затянуло легкой дымкой, солнце перестало жечь спину, а асфальт (точнее, булыжная мостовая) остыл до терпимого состояния, — я переоделась в длинное цветастое платье из плотного хлопка, чтобы не просвечивало на солнце, завязала на голове платок, от остатков солнца, взяла в руки котомку со снадобьями и амулетами — тяжелую, холщовую, с двумя отделениями — и вышла за дверь дома.

Духота еще ощущалась — воздух стоял плотный и влажный, как перед грозой, — но хотя бы солнце не палило, так что жить можно было. Да и амулет мой, надетый под платьем — маленькая серебряная пластинка с каплей росы внутри, застывшей навечно, — охлаждал воздух вокруг меня, создавая узкий, в полшага, ореол прохлады. И я шла по городу, оглядываясь по сторонам, выискивая, кого бы осчастливить своей помощью. Потому что помощь — это не только доброе дело, это еще и еда, и свечи, и новые травы для зелий, и возможность заплатить Дине за ее труды, пусть домовая и работала за любовь, но и ей иногда хотелось маленьких радостей — нового фартука, например, или кусочка сладкого пирога.

Народ, словно почуяв что-то — или услышав от соседей, что дикая ведьма вышла на промысел, — прятался по домам. Ставни закрывались, двери запирались на засовы, даже собаки затихали в своих будках. И вокруг меня возвышались только каменные стены зданий — серые, мрачные, кое-где увитые плющом, но в основном голые. Без единого деревца, угу. В этом городе зелень была роскошью: только на площадях перед храмами и в садах самых богатых купцов. Простым смертным — только пыль под ногами.

Мой дом располагался практически в центре города, там же, где и дома купцов побогаче да знатных горожан — с резными наличниками, коваными воротами и фонарями на столбах. Ведьм здесь уважали и боялись. Уважали — потому что без них никак: ни болезнь вылечить, ни порчу снять, ни суженого приворожить. Боялись — потому что ведьма могла и проклясть, и навести порчу, и превратить в жабу за неосторожное слово. Так что я, со своими куцыми знаниями — две книги по местной магии, пара десятков рецептов, переданных Диной на словах, и бесконечные пробы и ошибки, — пользовалась в городе авторитетом. Ко мне шли даже те, кто при старухе ведьме предпочитал отсиживаться по углам.

Не сказать, чтобы я радовалась этому, ведь обратной стороной такого авторитета был страх. Люди кланялись, но не улыбались. Помогали, но не дружили. Но, по крайней мере, в дом не лезли и при встрече не панибратствовали. А что там обо мне говорили за спиной, мне было пофиг. Я не в пионерском лагере, честное слово.

Первым мне на глаза попался хромавший гном. Коренастый, с рыжей бородой, заплетенной в три тугие косички, в кожаном фартуке поверх рубахи и с тяжелым молотом за поясом. Непонятно, где он умудрился себе ногу поранить — может, в мастерской что-то уронил, может, наступил на острый обломок металла, — но шел явно с трудом: припадал на левую ногу, морщился при каждом шаге и опирался на длинную деревянную палку, которую явно смастерил на скорую руку. Увидел меня и буквально просиял — его широкое, обветренное лицо расплылось в улыбке, а маленькие глазки-бусинки засверкали надеждой.

— Матушка ведьма, помоги! — крикнул он издалека, заковылял быстрее и чуть не споткнулся о собственную ногу.

Да помогу я, куда ж я денусь. Ведьма здесь и за врача, и за психолога, и даже, порой, за психиатра, когда кому-то из местных привидится, что в погребе завелся призрак, а это всего лишь крыса шуршит. Так что помочь больному — моя прямая обязанность. Жаль только, что за свою услугу больше медяка мне не содрать. Гномы — малые прижимистые, будут торговаться до хрипоты за каждую монету, а потом еще и подарок попросят в придачу. Не со мной, правда. Со мной они почему-то не торгуются. То ли боятся, то ли уважают. Или Дина по ночам ходит и запугивает их — не знаю, но факт остается фактом.

— Что у тебя случилось, Артин? — спросила я, подходя поближе и разглядывая его сапоги. Толстая кожаная подошва, прошитая в три ряда, металлические набойки на каблуках, кованые пряжки. — Вон какая толстая подошва на сапогах. Как ты умудрился что-то проткнуть?

— Так с утра еще, до того, как я сапоги надел, напоролся на что-то босой ногой, — вздохнул гном и почесал бороду, отчего косички жалобно закачались. — Осколок стекла, наверное. Или игла. В мастерской вечно что-то валяется. Не уследишь.

— А ко мне сразу же зайти? — ворчливо поинтересовалась я, прикидывая мысленно, обойдется ли гном амулетом, или надо мазь доставать. Рана могла быть глубокой, могла воспалиться — гномы ходят в тяжелых сапогах, нога потеет, грязь попадает.

Артин покраснел — даже сквозь густую рыжую бороду было видно, как залились краской щеки.

— Так дела ж, матушка ведьма. Они же ждать не любят. Заказ — святое. Если пообещал клиенту к полудню, значит, к полудню должно быть готово. А нога... нога потерпит.

Ну да, ну да. Артин был ювелиром, потомственным, как и его родня в нескольких поколениях — отец, дед, прадед, все с золотыми руками и вечно загруженной работой. И бьюсь об заклад, прежде чем выйти на улицу, успел заработать не один золотой, пока хромал по мастерской и доводил до ума очередное колечко или подвеску. А платить ведьме будет медяками — и еще вздыхать, будто я обдираю его как липку.

Глава 3

Помахав амулетом перед носом Артина — небольшим округлым кусочком горного хрусталя на кожаном шнурке, внутри которого лениво перекатывался серебристый туман, — и проведя подобным образом диагностику, я без сомнения выдала ему мазь. Магия показывала, что нога если не нагнаивалась, то совсем скоро начала бы: туман в амулете окрасился в грязно-желтый цвет, а по краям хрусталя выступили мелкие темные точки, похожие на крошечные кляксы. Рана уже начала воспаляться — несильно, но верно. И лучше было нанести обеззараживающее средство уже сейчас, пока инфекция не ушла вглубь. Артин взял мазь — маленький глиняный горшочек, запечатанный воском, — бережно, двумя руками, будто драгоценность, сунул ее за пазуху, в нагрудный карман фартука, и заковылял дальше, опираясь на палку уже чуть бодрее. Получив свой медяк — маленькую, чуть погнутую монетку с изображением городской башни, — я с чувством удовлетворения от работы пошла дальше.

Прошла квартал зажиточных существ, в котором жила сама — с мощеными улицами, фонарями на чугунных столбах и аккуратно подстриженными живыми изгородями перед каждым домом, — вышла к домам поплоше. Здесь мостовая кончилась, сменившись утоптанной землей, местами усыпанной мелкой галькой; заборы покосились, крыши кое-где были крыты не черепицей, а дранкой, а вместо фонарей у калиток висели глиняные плошки с маслом и фитилями. Народ здесь жил похуже, но и расплачивался продовольствием — яйцами, мукой, салом, свежей зеленью, иногда домашним сыром или копченой колбасой. А именно это мне и нужно было в данный момент. Следовало ублажить Дину — она в последнее время поглядывала на пустеющие полки с тяжелым вздохом, — и принести домой хоть что-то съедобное, кроме гречки и соленых огурцов.

Старая оборотница тетушка Эрта встретила меня у калитки своего дома — добротного, сложенного из темного бревна, с резными наличниками на окнах и занавесками, расшитыми волчьими (или львиными?) мордами. Несмотря на возраст, видела тетушка Эрта просто чудесно, что и не удивительно. Раса оборотней все же. Им без хорошего зрения никуда: ни охота не получится, ни за стадом не уследишь, ни врага вовремя не заметишь. Ее глаза — ярко-желтые, с вертикальным зрачком, даже когда она была в человеческом облике — блеснули из-за калитки, едва я показалась на улице.

— Алиса, детка, — она гостеприимно распахнула калитку, и та жалобно скрипнула на старых петлях, — заходи, чая с пирогом попьем. У меня сегодня вишневый, с корицей. Сама пекла.

Угу, а заодно и посплетничаем. Знала я, зачем меня зовут. Тетушка Эрта была чуть ли не первой сплетницей в городе. Поговаривали, глава городского патруля приходился ей дальним родственником — то ли племянником, то ли внучатым племянником, точно никто не знал, — и нещадно пользовался этим родством при любом мало-мальски важном деле. Потому что только тетушка Эрта и знала все обо всех в городе: кто с кем поссорился, кто кого любит, кто на ком женится, а кто вчера тайком покупал яд у проезжего торговца. Остальные сплетницы ей в подметки не годились — только перешептывались на лавочках да сплетни перевирали. Эрта же хранила информацию холодно и точно, как библиотекарь — старый фолиант. Высокая, статная, с седой шевелюрой, уложенной в тяжелый пучок на затылке, она до сих пор оборачивалась в белую львицу каждое полнолуние — и тогда по ночам над городом разносился низкий, грудной рык, от которого у местных собак поджимались хвосты.

— С удовольствием, тетушка Эрта, — улыбнулась я, перешагивая порог.

Под ногой не скрипнуло — тетушка Эрта держала свое жилище в идеальном порядке, даже крыльцо мыла каждое утро, несмотря на возраст и магию, которую могла бы использовать для этого.

В домике было уютно. Пахло свежевыпеченным хлебом, сушеными травами — мята, зверобой, липовый цвет — и чем-то сладковатым, возможно, тем самым вишневым пирогом. В углу тикали старые напольные часы с маятником в виде крошечного льва; на стенах висели вышитые рушники и несколько пожелтевших фотографий в деревянных рамках — снимки детей, внуков, правнуков, все с той же хищной, узнаваемой породой в чертах. Печь, сложенная из изразцов, еще хранила утреннее тепло, хотя на улице стояло лето. На подоконнике в глиняных горшках зеленел лук и какая-то пряная трава, которую я не сразу узнала.

В центре комнаты стоял дубовый стол, накрытый льняной скатертью, а на нем — две глиняных кружки, чайник с отбитым носиком (но аккуратно заклеенный магией) и большое блюдо с пирогом, нарезанным на широкие ломти. От пирога шел пар — значит, тетушка Эрта ждала меня не просто так, а заранее зная, что я появлюсь. Возможно, учуяла запах ведьминой магии за три квартала. Оборотни, они такие.

Глава 4

Мы уселись за дубовый стол — я напротив тетушки Эрты, чтобы видеть ее желтые глаза и заодно контролировать, не подкладывает ли она мне в пирог что-нибудь лишнее. Домовушка оборотницы, мелкое суетливое создание с видом вечно обиженной кухарки, бесшумно водрузила перед нами чайник и испарилась, не дожидаясь аплодисментов. Пирог уже был нарезан — ломтики лежали ровными рядами, как солдаты на параде, — и тетушка Эрта ловко подцепила один вилкой и переложила на глиняную тарелку передо мной.

— Угощайся, детка, — сказала она с такой интонацией, будто только что спасла меня от голодной смерти. — Сама пекла сегодня в пять утра. Пока город спит, пироги самые вкусные получаются. Духовка не ленится, и никто под руку не лезет.

Пирог и правда пах так, что у меня заурчало в животе. Корочка была румяной, присыпанной сахарной пудрой, а на срезе красовались крупные вишни, утопающие в янтарном желе. Я отломила край — теплый, рассыпчатый — и отправила в рот. Тесто таяло, начинка приятно щипала язык, корица согревала изнутри. Я даже на минуту забыла, что тетушка Эрта сейчас начнет изливать мне в уши все городские новости.

— Хорошо-то как, — выдохнула я вполне искренне. — Тетушка Эрта, вы кудесница.

— Кудесники — это вы, маги, — усмехнулась она, но по тому, как она расправила плечи, я поняла: комплимент ушел в самое сердце. — Я просто бабка с печью и ягодами из собственного сада.

Она разлила чай — темный, терпкий, с запахом смородинового листа и чего-то травяного, что она явно добавила секретного. Чайник был старый, с отбитым носиком, который держался на магии и, кажется, на чистом упрямстве. Я взяла кружку обеими руками, грея ладони о теплые бока — хотя на улице было плюс тридцать, и греть руки было примерно так же актуально, как надевать шубу в сауне. Тетушка Эрта пила не спеша, с видом человека, который знает за вами какой-то мелкий грешок и ждет, когда вы сами сознаетесь.

— Ну, — сказала она, отставляя кружку и принимая позу заправской рассказчицы. — Что в городе слышно, спрашиваешь?

— Я не спрашивала, — вежливо улыбнулась я, жуя второй кусок. — Но если вы сами хотите поделиться, я не против, я человек не гордый.

— А ты хитрая, Алиса, — хмыкнула она, но беззлобно. — Ничего, я таких люблю. С ними разговор длиннее и чай пьется вкуснее. Не то что с некоторыми — те чай хлебнут и бегут, будто за ними пожарные.

Она сделала театральную паузу, хотя мы обе знали, что она давно уже все придумала и даже отрепетировала перед зеркалом.

— Первое, — начала она, загибая палец. — У Розенкранцев младший сын пропал. Третью ночь нет. Ты помнишь их, наверное? Нет? Ну, купцы такие, тканями торгуют, в северном ряду лавка. Так вот, мальчишке шестнадцать лет, сбежал вроде как из-за любви. Служанку одну он обхаживал, а родители были против. Отец даже обещал плетьми высечь, если увидит у своей двери. Ну парень — герой любовного романа, делать ему нечего — рванул в закат. Теперь мать рыдает, отца трясет. Патруль их делом не занимается — не маленький, говорят, сбежал и сбежал, сам вернется, когда жрать захочется.

Она отпила глоток, и в глазах у нее блеснул огонек хищного удовлетворения. Я уже знала этот взгляд — он означал, что сейчас последует что-то еще более сочное.

— Второе, — загнула она второй палец. — У Хромого Бенни, трактирщика со Свиной площади, крысы завелись. Не простые, а магические. Такие, из-за которых пиво киснет за ночь, а мясо в погребе покрывается плесенью с такой скоростью, будто оно участвует в скачках. Бенни уже и яды сыпал, и ловушки ставил — все мимо. Думает, кто-то из конкурентов подложил специально. Я бы на его месте тоже так думала. Потому что неделю назад к нему зачастили стражники с южной заставы — пиво у Бенни дешевле, чем у других. А у соседа, хозяина трактира «Три пня», дела встали колом. Хозяин тот — мужик с памятью слона и обидчивостью пятилетнего ребенка. Он и не такое может подложить.

Я слушала и кивала, как китайский болванчик, машинально доедая пирог. Тетушка Эрта говорила с таким смаком, будто сама собственноручно запустила этих крыс в погреб Бенни и теперь с удовольствием наблюдала за результатом.

— Третье, — она согнула третий палец, и голос ее зазвучал почти сладко. — А третье у нас касается твоей подруги.

— Ритки? — внутри у меня похолодело. С Риткой всегда что-то случалось, и это «что-то» обычно потом перетекало в мои проблемы.

— Ее самой. Маргариты горт Ностранамус, — тетушка Эрта выговорила полный титул с явным удовольствием дегустатора, пробующего дорогое вино. — Баронесса Астрайская на той неделе разбила трофейную вазу в доме своего брата. Не случайно, как поговаривают, а нарочно. Жорас на нее накричал при гостях. Что-то про легкомыслие и про то, что она позорит род. А она развернулась — и вазу об пол. И не простую вазу, а подарок самого графа Вранского, за которого Жорас до сих пор надеется выдать сестру замуж.

Я поперхнулась чаем и закашлялась.

— Замуж? Ритку? За Вранского? Да она его терпеть не может! Он старше нее на тридцать лет и, говорят, зубы вставные носит, которые свистят при вдохе.

— Вот именно, — довольно кивнула тетушка Эрта, наслаждаясь моей реакцией. — И новость разлетелась по городу меньше чем за сутки. Теперь Жорас ходит чернее тучи, а Ритка — белая и сияющая, потому что ваза была любимая и уникальная, и братец ее больше нигде не достанет. За что купила, за то и продала, как говорится.

Она помолчала, давая мне время переварить, и томно добавила:

— Гости, кстати, говорят, что ты научила ее так ловко крушить посуду. Дескать, дикая ведьма — она на всё горазда.

— Я?! — возмутилась я, чуть не подпрыгнув на стуле. — Я вообще никого ничему не учу! У меня кот, и тот меня не слушается!

— Так я и передала, — тетушка Эрта примирительно подняла ладонь. — Но слухи есть слухи, детка. Ты же знаешь. А я только повторяю то, что слышу. Снимать с себя ответственность за достоверность — моё любимое занятие.

Она отодвинула свою кружку — пустую, я даже не заметила, как она выдула полчайника — и промокнула губы салфеткой. Пирога она почти не ела: только половину тонкого ломтя, для приличия. Оборотницы вообще считают, что мясо — это еда, а всё остальное — так, баловство.

— Четвертое, — продолжила она, даже не поинтересовавшись, хочу ли я добавки. — А четвертое касается ведьм. Тебя и той, второй, что в восточном предместье живет. Старуха Грета.

— А что Грета? — насторожилась я.

Если честно, старуха Грета меня слегка пугала. Не потому, что она была злой, а потому, что она была старой, мудрой и вечно недовольной тем, что я называю себя ведьмой без диплома и стажа.

— А то, что она в позапрошлую среду ходила на кладбище в неурочный час. С тремя черными свечами и зеркалом. — Тетушка Эрта понизила голос до заговорщического шепота, хотя в доме никого, кроме нас, не было — даже домовушка сбежала, не выдержав такой кучности сыпавшейся информации. — Люди видели. Двое парней возвращались с ночного гулянья — ну, сама понимаешь, что значит «гулянья» в их возрасте, сидят в кустах, пьют дешевое пойло. Спрятались за оградой, потому что боялись, что Грета их проклянет за то, что трезвыми не были. И говорят, Грета кого-то вызывала. Кого — не разобрали, но зеркало треснуло, и свечи погасли сами собой. А потом она ушла быстро, почти бегом. С тех пор на кладбище по ночам кто-то стонет.

— Стонет? — переспросила я с вежливым скептицизмом. — Может, ветер в деревьях? Или у тех парней уже начались слуховые галлюцинации от всего выпитого?

— Алиса, детка, — тетушка Эрта посмотрела на меня с той мягкой жалостью, с которой смотрят на котенка, пытающегося поймать собственный хвост. — Я сто лет на этом свете живу. Ветер от стона отличу, даже если буду глуха как пень. Там что-то неупокоенное завелось. И боюсь, теперь это твоя проблема. Потому что Грета старуха — та ещё авантюристка, но сдавать начала, а ты единственная ведьма в этой части города, у которой голова на плечах не для того, чтобы в ней ветер свистел.

Сказано было без лести, но с такой долей черного юмора, что я не обиделась. Только вздохнула. Очередное приключение на мою ведьминскую голову.

— Еще чаю? — спросила тетушка Эрта, поднимая чайник с видом официанта из дорогого ресторана.

— Да, пожалуйста, — кивнула я, протягивая кружку. Потому что если уж выслушивать все городские сплетни, то хотя бы с горячим напитком. И пирогом — с которым я, кажется, уже почти разобралась.

Она разлила — и темная жидкость плеснула на глиняное дно, поднимая облачко пара, пахнущего травами и чем-то неуловимо домашним.

— Пятое, — тетушка Эрта замялась на секунду — редкость для нее, как снег посреди июля, — но потом все же выпалила. — У нас на рынке новая торговка объявилась. Молодая, красивая, глаза зеленые, волосы черные как сажа. Продает травы и приворотные зелья. Дешево. И, говорят, действуют безотказно. Три мужика уже сбежали из семей, привороженные. Одна жена приходила ко мне плакала. Муж, говорит, как чужой, на нее не смотрит, а к той торговке бегает каждую ночь с горшочком, просит добавки. Бедная женщина — муж ей теперь не муж, а ходячий кошелек с ногами.

— И вы думаете, это не просто любовь? — спросила я, осторожно дуя на чай.

Привороты — это всегда грязная история.

— Алиса, — тетушка Эрта наклонилась ко мне через стол так близко, что я увидела каждый золотой ободок вокруг ее зрачков, и ее голос упал до шепота, который, казалось, вибрировал в воздухе. — Три мужика за две недели. В городе, где полвека ничего такого не случалось, потому что местные жены пугают мужей даже не сковородкой, а рассказом о личной встрече с ведьмой. И ни одна ведьма про эту торговку ничего не знает. Я сама ее видела вчера. От нее пахнет не травами. От нее пахнет кровью.

Она откинулась обратно, и спина ее выпрямилась с почти военной выправкой. Львица, мать ее за ногу, даже в человеческом обличье.

— Так что, детка, ты уж будь осторожна. И на Грету посматривай — мало ли, что она там на кладбище наколдовала. И на кладбище, может, сходи, если не боишься привидений и рассказов парней, которые там дешевое пойло пили. И про торговку ту вызнай. Потому что если она и вправду кровью промышляет — это уже не сплетни. Это твое дело. И, между нами, от него пахнет не так вкусно, как от моего пирога.

Я медленно кивнула, допивая чай и понимая, что теперь рабочие будни мне обеспечены как минимум на неделю вперед. Пирог закончился, солнце за окном стало уходить за горизонт, и в доме тетушки Эрты стало как будто чуть тревожнее — в том смысле, что теперь эта тревога легла на мои плечи. Тетушка Эрта улыбнулась — широко, с чуть заметным намёком на клыки, — и я поняла, что разговор окончен и пора сматываться, пока она не начала рассказывать шестое.

— Спасибо за угощение, тетушка Эрта, — сказала я, поднимаясь и отряхивая крошки с платья.

— Спасибо, что зашла, детка, — ответила она, провожая меня до калитки с таким видом, будто только что передала мне секретное досье. — И помни: если в городе что-то случится, я первая тебе скажу. Ну или последняя, в зависимости от того, кого убьют первым. Я всегда за интригу, детка.

Она рассмеялась — сухо, каркающе, как старая ворона, нашедшая блестящую монетку — и захлопнула калитку у меня за спиной. Я осталась стоять на пыльной улице с полной котомкой сплетен и твёрдым убеждением, что оборотни — самые страшные информаторы во Вселенной.

Глава 5

Темнело здесь быстро. Буквально за полчаса небо из бледно-голубого превратилось в густо-синее, по краям тронутое багрянцем, а потом раз — и звезды вылезли. Городской фонарщик, говорят, тоже был магом, но ленивым, так что фонари зажигал через раз. Но я все же успела обойти еще пяток клиентов, пока окончательно не стемнело и я не начала спотыкаться о булыжники, которые местные мостовые просто обожали высовывать, чтобы острые углы попадались самым безответственным пешеходам.

У вампирши Найры, жены столяра Арта, меня встретили с таким энтузиазмом, будто я была дорогой гостьей, а не уставшей ведьмой с тяжелой котомкой. Найра, бледная, с вечно припухшими глазами — не от бессонницы, а от вечного недосыпа из-за детей, которые, как назло, рождались у вампиров такими же крикливыми, как и у обычных людей, — проводила меня в амбар. Там я поработала амулетом, чтобы вывести мышей из амбара. Амулет, маленькая медная пластинка с руной отпугивания, нагрелся в моей руке, пару раз чихнул магической искрой и принялся за дело — через минуту из щелей донесся испуганный писк и топот множества крошечных лапок, удаляющихся в сторону соседского огорода. Получила я за это крынку сметаны, глиняную, толстостенную, с тряпичной крышкой, обвязанной бечевкой. Сметана внутри была густая, деревенская, ложка бы в ней стояла, если бы у меня была ложка. Я аккуратно отправила крынку в котомку, пристроив между мазями и сухарями, чтобы не разбилась по дороге.

Гномка Истрана, мать пятерых детей и бабушка десяти внуков, обитала в крошечном домике на отшибе, который, казалось, держался исключительно на честном слове и паутине по углам. Сама Истрана — ширококостная, низенькая, с седой косой, уложенной вокруг головы в три оборота, — порадовала меня теплым караваем взамен на мазь от радикулита. Каравай был размером с небольшое колесо телеги, румяный, с хрустящей корочкой и такой тяжелый, что я чуть не надорвала спину, поднимая его. От него пахло медом и ванилью. Я отломила краешек прямо на месте — грех было не попробовать — и чуть не застонала от удовольствия. Истрана довольно хмыкнула, потерла поясницу и сказала, что ногам ее теперь полегчало, а это главное. Мазь, кстати, она уже нанесла при мне, с таким усердием, будто хотела втереть ее прямо в кости.

Оборотень Горт вручил мне десяток яиц после того, как я вылечила его руку. Горт — здоровенный детина с руками-лопатами и лицом, которое, казалось, встречало каждый кулачный удар лично и с удовольствием. Он умудрился засунуть эту самую руку в деревообрабатывающий станок. Ну и получил… В общем, не позавидуешь. Я наложила несколько слоев заживляющей мази, нашептала короткое заклинание ускорения регенерации — оборотням оно помогало лучше любых бинтов — и даже не стала ругаться, хотя очень хотелось. Горт виновато отводил глаза и мялся, как школьник, которого застукали на списывании. Яйца он передал бережно, в плетеной корзинке, выстланной соломой. Я пересчитала — десять, ни одного треснутого. Хотя одно мне показалось подозрительно квадратным, но я решила не придираться. Оборотни, они такие.

Еще были тролльша Артана и дриада Ласса. Артана — массивная, с кожей цвета старого гранита, говорившая так, будто камни ворочала. Ласса — напротив, тоненькая, зеленоволосая, с глазами как два болотных огонька. Они обе просили настойки для приворота. Каждая — для себя, и каждая клялась, что «это в последний раз, и вообще он сам виноват». Артана вздыхала о каком-то тролле из соседней деревни, который «не смотрит в мою сторону уже три года, хотя я для него и пироги пекла, и рубаху вышивала драконами». Ласса же тосковала по молодому лешему, который увлекся березкой с соседней опушки: «Представляешь, Алиса, березкой! Она даже говорить не умеет!». Я выдала обеим по пузырьку стандартной настойки — не самого сильного действия, чтобы не натворить бед, — и взяла с них слово, что применять будут с осторожностью и без фанатизма. Взамен отдарились баночками варенья. Артана — крыжовенным, темно-изумрудным, с целыми ягодами, плавающими в сиропе. Ласса — черничным, почти черным, густым как смола. Баночки были разного размера, но одинаково аппетитные, и я мысленно прикинула, что Дина, возможно, сегодня меня не убьет.

Домой я дошла уже по темноте — фонари так и не зажглись, фонарщик, видимо, опять запил свою лень чем-то горячительным, — довольная как тот слон, которого, говорят, можно узнать по походке и равномерному распределению груза. Да, припасов немного. Всего ничего, если честно. Но все же… Сметана, яйца, каравай, варенье — это вам не пустая котомка и голодный вечер. Теперь можно было пару дней не выходить на охоту за пропитанием и спокойно сидеть дома, наслаждаясь прохладой и обществом наглого кота.

Дина, правда, мою радость не разделяла. Вылезла из-за печки — сердитая, лохматая, похожая на веник, которому надоело стоять в углу, — осмотрела добычу с видом ревизора, проверяющего государственное имущество, и фыркнула.

— И на сколько тебя, интересно, этого богатства хватит? — спросила она, критически тыкая пальцем в яйца. — Квадратное-то зачем взяла? Оно ж страшное.

— Оно вкусное, — парировала я, обиженная за оборотня. — И вообще, нам повезло, что Горт хоть яйцами расплатился. Мог бы и медяками.

Дина поворчала немного о хозяйке-лентяйке, которая могла бы и побольше собрать, если бы не тратила время на душеспасительные беседы с каждой клиенткой, и посоветовала завтра выйти на работу с утра пораньше.

— Пока солнце не встало, народ не ленится, — изрекла она с глубокомысленным видом. — А как припечет, так все по домам разбегутся, и будешь ты, дикая, опять без хлеба сидеть.

— Посмотрим, — отмахнулась я, развязывая котомку и выкладывая добычу на стол. Каравай занял почетное место в центре, вокруг него выстроились баночки с вареньем и крынка со сметаной. Яйца я аккуратно переложила в миску — квадратное положила отдельно, чтобы Дина на него не косилась. — Как дело пойдет. Может, завтра вообще никто не заболеет, и я высплюсь. Мечты, они такие.

Васька, услышав слово «высплюсь», тут же спрыгнул с дивана и потерся о мою ногу с выражением «я-то-высплюсь-всегда-а-тебе-повезет-если-я-разрешу». Я вздохнула, погладила его и, чувствуя приятную усталость от пройденных километров и съеденного пирога, отправилась мыть руки. Ирония судьбы заключалась в том, что в этом мире ведьме приходилось работать за еду, как средневековому крестьянину — только без феодала. Но, честно говоря, мне нравилось. По крайней мере, клиенты не звонили в два часа ночи с вопросом «а вы не могли бы сделать скидку?». Потому что в два часа ночи они обычно сами сидели в кустах и боялись позвать ведьму даже шепотом.

Глава 6

Спала я как младенец. То есть сладко и без задних ног. Усталость взяла свое — вчерашние километры, клиенты, тяжелая котомка и пирог тетушки Эрты (которого я съела явно больше, чем следовало) сделали свое черное дело. Не помню, что снилось — то ли мармеладные драконы, то ли танцующие гномы, да и бог с ними, — но утром я проснулась от звука капель по подоконнику. Настойчивых, частых и крайне недовольных тем, что я еще сплю. На улице лил ливень — не просто весенний дождик, а самый настоящий тропический потоп, будто кто-то на небесах открыл кран и забыл его закрыть. Что ж, ожидаемо. После такой-то духоты еще и не такое должно было случиться.