Читать онлайн Ложка меда в канистре бензина бесплатно

© Серова М.С., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Говорят, что утро добрым не бывает… Это не про меня! В шесть утра я бодра и весела, в десять минут седьмого – одета для тренировки. Тренироваться могу в чем угодно – и вот в этой пижаме с кошками, и в вечернем платье с открытой спиной. Есть такое – лиловый шелк струится и переливается… Это уже третье, все из того же бутика с бульвара Рошешуар! Первое, помнится, пошло на удавку для одного нехорошего человека, попытавшегося подрезать другого… нехорошего человека, которого я тогда охраняла. На Пляс Пигаль был вечер томный… И я с оборванным подолом шикарного платья, зато с гонораром, на который можно купить не только весь бутик, но если поторговаться, то и весь бульвар!

Удобнее все-таки в легинсах и топике. Перед зеркалом во всю стену. Для кого-то, может, это излишество, а мне нравится смотреть на себя. Тем более что есть на что посмотреть – длинноногая брюнетка, мечта олигарха. И до тридцати мне еще целых три года.

Я люблю свое тело. Значительно больше, чем те, которые охраняю. Может, потому я их и охраняю профессионально?.. Без малого восемь лет работы – и все живы!

Эти пресловутые хозяева жизни, в сущности, милейшие люди. С темноватым прошлым, конечно, но ведь я – не душе-, а телохранитель! С душами их разберутся, не сомневаюсь. Как в фильме «Небесный суд». И судить их будут по последнему деянию. Люблю хорошее кино! Почти так же, как хороший кофе.

Час обязательной тренировки утром, чтобы быть в форме, как учили нас в закрытом заведении славного города Владивостока, куда сдал меня отец. Там, конечно, мы тренировались практически безостановочно, с перерывами на изучение языков и иные занятия. К примеру, погружение в философию дао.

Чего никогда не прощу папеньке-генералу, так это своей суперкороткой, почти лысой стрижки и мальчишеской одежды с самого нежного возраста! Мальчишку он хотел, сына, видите ли, а тут я – глазастая и кудрявая кукла, обожаемая, царствие небесное, мамочкой. Зато теперь густая грива – моя гордость. Холю ее и лелею. А заплести косицу манчьжурскую, так и для дела сгодится. Проверено.

Папеньку слушались из уважения к боевым наградам в мирное время, а подчинялись за генеральские погоны. Женька Охотникова рассекала по военному городку на велике до семи лет. Потом, задействовав все рычаги, генерал Охотников сдал меня в суперсекретное заведение, где, как он выразился, научат настоящей жизни. Не в школу я пошла, а в Школу. Что до настоящей жизни, так она заключается в шаговой доступности смерти. Это я довольно быстро поняла и легко приняла.

Второй девочкой в Школе оказалась шестилетняя Яо Юань – прелестное, с навыками кунг-фу, дитя Поднебесной. Нет, не подружились мы, а подрались в первый же день. На чистейшем русском языке, с характерным подвыванием, эта мелкая засранка заявила, что все европейцы на одно лицо, а глаза у всех как у коровы. И получила моей длинной ногой в свой приплюснутый носик. Ну да, никто не ожидал, я и сама от себя не ожидала – все на рефлексах, как папенька натаскал.

С Юанькой мы научились общаться мирно месяца через три, она даже поведала мне свой большой секрет: ее так назвали, потому что она второй ребенок в семье и, чтобы ее законно родить, было заплачено триста тысяч юаней. Правда или нет – поди проверь! «Одна семья – один ребенок» – это действовало тогда даже для таких суперважных военных ученых, как отец Юаньки, так что похоже на правду. Старший брат, красивый и довольно рослый юноша в неизменных тонированных очках, часто навещал Юаньку в Школе, и она с восторженным визгом мчалась навстречу, прыгала на него как обезьяна. Как же я завидовала! Думала, что не отказалась бы от брата, пусть даже не старшего, а младшего.

Мысли материализуются. Появился у меня младший брат. Единокровный. Сына генералу Охотникову родила молоденькая официантка, на которой он в благодарность и женился. Видела эту Валечку белобрысую, дура дурой, зато стала генеральшей. И беленький Вовка, Владимир Максимович Охотников, сразу – генераленком. Интересно, папенька и его сдаст в Школу?..

Из Владивостока я уехала сразу после выпуска из «Ворошиловки», где научилась не только стрелять из всего, что стреляет, но и тому, чтоб, став телохранителем, быть похожей на кого угодно, только не на телохранителя. К примеру, разбираться в современной живописи и сортах сыра, танцевать танго Орильеро и играть полонез Огинского, бойко лопотать по-испански и по-французски… Разве такая девушка может убить шариковой ручкой?! Легко! Как и задушить подолом собственного платья.

В восемь ноль-ноль, после контрастного душа, надев бирюзовый халатик – подарок тетушки Милы – и собрав свою гриву в высокий хвост, я чинно сидела в нашей кухне-столовой, с удовольствием слушая утробный шепот кофемашины. Кухня у нас современная: много облегчающих быт умных устройств.

Ненавязчивый уют в интерьере кухни и всей квартиры создала тетушка. Я лишь соглашалась и платила. С каким-то радостным облегчением. Вот не хочу и не умею думать про бытовые удобства! А предоставить создание, нет, даже сотворение, комфортной жизни тете и настоять на том, чтобы она не задумывалась о стоимости, – это мое. Когда бываю дома, стараюсь радовать свою Милусю. Например, одеваться прилично к завтраку и накрывать на стол к ее пробуждению.

Светлой души человек моя тетушка – известный в славном городе Тарасове педагог по вокалу Людмила Павловна Селянская, сестра моей так рано ушедшей мамы. И я очень рада тому, что с тех пор, как я обосновалась в доме тети, значительно улучшилось ее качество жизни.

– Женечка, с добрым утром, заюшка! – Она уже подкрашена и причесана, как всегда, мила. И хороша! Стройная, в светлом брючном костюме, выглядит лет на десять моложе своего полтинника с хвостиком.

Через час машина, оплаченная мною на год вперед, отвезет Людмилу Павловну к ученице – внучке главы администрации Зареченского района, реально талантливой девочке. Понтоватых мажориков тетушка не обучает. Может себе это позволить.

Ловлю себя на мысли: «Господи, не отомсти!» – как все славно – утро это солнечное августовское, аромат кофе, тетушка… Сейчас позавтракаем, потом у каждой свои дела, днем пообедаем в нашем любимом ресторане на набережной, вечером прогуляемся и поужинаем – дома или в том же ресторане. Тетя расскажет об успехах своей ученицы, о новом ученике – «славный мальчик, голос ангельский и абсолютный слух», а я буду заинтересованно спрашивать, чтоб она с удовольствием рассказывала.

На перевязку папы этого ангела пошло мое второе лиловое вечернее платье. Новое, из пакета с логотипом рошеаровского бутика.

«Тойоту», в которой мы ехали, обстреляли на подмосковной трассе, на подъезде к Одинцову. Машина слетела в кювет и завалилась на бок. Водитель потерял сознание от удара, а мой подопечный, до сего момента весьма довольный жизнью тарасовский чиновник с каким-то мутным бизнесом, получив пулю в плечо, побледнел и отключился.

Конечно, я не расскажу тете о том, как лезла наружу через разбитое боковое окно, на ходу срывая нежно-розовую блузку (чем не белый флаг?) и визжа так, что у самой уши заложило… Что увидели нападавшие? То, что я хотела, чтоб они увидели, – напуганную до поросячьего визга растрепанную гирлу в намеке на лифчик и остатках юбки, но живую такую, тепленькую… А я через пять секунд увидела предел изумления на двух бородатых рожах и маленькие, зацветающие красным отверстия – аккурат меж бровей. Верная моя «беретта-компакт» умещается в ладони, а стреляю я туда, где, по мнению эзотериков, расположен третий глаз – запрятанный глубоко в черепе эпифиз.

Тетя уверена в том, что я – высокооплачиваемый бизнес-аналитик со знанием всех основных европейских языков плюс китайский, потому и мотаюсь по миру с «ответственными сотрудниками самого высокого ранга». И – на здоровье.

– С добрым, Милусь!

В следующую секунду ожил мой смартфон – грянули «Половецкие пляски». Рингтон для неизвестных номеров.

За то время, что я тупо пялюсь на незнакомый номер, Милуся наливает мне кофе, пододвигает тарелку с круассанами, садится напротив. Вижу беспокойство в ее глазах, и сама тоже вдруг как-то напрягаюсь.

– Здравствуйте! Это Евгения? – Баритон, приятный, без эмоций.

– Доброе утро! Евгения. С кем имею честь?..

– Меня зовут Игорь Брониславович Резников. Звоню из Уфы по просьбе Альмиры, вашей подруги. – Баритон потеплел, по-московски растягивая слова.

– Да, слушаю вас! – Я дергаюсь, только что не подскакиваю. – С Алькой все в порядке?

– С ней – да. Точнее, не совсем. У нее муж умер сегодня. Его убили.

* * *

Через час я выезжала из Тарасова на своем «Фольксвагене», полная решимости пролететь за десять часов без малого девятьсот километров и к вечеру быть в Уфе.

Олега, мужа Альки, убили сегодня утром. Разница во времени между Тарасовым и Уфой – два часа, то есть когда у нас было восемь часов утра, в Уфе – уже десять, и Олег был мертв. Мне позвонили сразу же – Алька попросила. Или ее родители.

Воспоминания нахлынули лавиной, словно с цепи сорвались…

Подполковник Урал Хабибуллович Валеев обожал свою Альмирочку, открыто восхищался ею, игнорируя усмешки начальства – генерала Охотникова. Алька и правда была чудо как хороша, словно сказочная фея! Таких я только в мультфильмах видела – и всегда они там кого-нибудь спасали, о ком-нибудь заботились, трепеща нежными крылышками. Моя добрая фея Альмира…

Никогда не забуду, как сидела я в луже и ревела в голос от боли и обиды. Болели коленка и рука, обида – на жизнь в целом, ведь, не умея выразить словами, я остро ощущала отсутствие мамы и отстраненность отца. Упала с велосипеда, зацепившись штаниной за цепь, – велик-то почти взрослый, мальчишеский, и я, малявка, еле дотягивалась до педалей. Чем не повод громко оплакивать свою жизнь?

– Мальчик, вставай, промокнешь! Больно тебе? Где болит? – Голос словно колокольчик, теплая ладошка на моей голове, две косички с белыми бантами.

От неожиданности я замолчала и уставилась на это чудо. Огромные миндалевидные (хоть этого слова я тогда и не знала) глаза цвета шоколада, а в них – океан сочувствия, ничуть не насмешливая, но ободряющая улыбка, мол, все хорошо, я тебе помогу.

– Я не мальчик, я Женя Охотникова! – Впервые тогда громко отреклась от своей «мальчишести».

– А я Альмира. Пойдем со мной!

Она привела меня к себе домой, и ее маму я тоже признала сказочной феей, просто чуть постарше, с нежными волнами светлых волос, в нежно-голубом платье с очень красивой вышивкой на рукавах и по подолу.

Мягко и деликатно Лариса Алексеевна вынула меня из порванных штанов, которые потом были зашиты, вычищены и высушены, аккуратно промыла раны, ласково предупредив, что чуть пощиплет, обработала йодом.

Мы пили чай с необычными, словно золотистые короткие змейки, скатанные в шарики, пирожными. Алька назвала их смешно – «чак-чак». Так хорошо, так удивительно легко мне еще никогда не было!

Про велик я и не вспомнила. Он, слегка покореженный, остался в луже. Отцу наврала, что на минуточку отошла пописать, а велосипед сперли. Нет, папенька не ругался, ведь домой меня проводили Алька с мамой, а очарование супруги подполковника Валеева распространялось и на генерала Охотникова.

Пять лет мне тогда было, а Альке уже восемь, и она училась во втором классе. Дом Альки, точнее дом Валеевых, стал для меня… Домом.

Алька приняла меня, вот просто взяла и вытащила из лужи моей жизни. Как котенка. Этой мягкости, этого тепла, этого женского участия – Альки и Ларисы Алексеевны – хватило мне для правильного взросления. Я увидела семью, в которой живут любовь, забота, удивительная бережность друг к другу и еще что-то неуловимое, что связывает людей не только через кровь, но, наверное, через космос.

Из Школы, когда отпускали на короткие каникулы и однодневные праздники, я стремилась к ним – в Дом. С подарками, конечно. Именно тогда я поняла, как это радостно – дарить!

Разумеется, будучи генеральской дочкой, я не испытывала материальных проблем. Папенька, довольный моими успехами в языках, музыке, а особенно – в стрельбе и единоборствах, о чем ему часто и честно докладывали, в какой-то момент взялся меня баловать. По-своему, конечно. Выдал мне карточку. Крутую. Безлимитную. И смартфон у меня был весьма нехилый, лучше – только у Юаньки.

В семье Валеевых, в Доме, мне были рады всегда. О моей учебе особо не расспрашивали, и я рассказывала то, что можно было. Так, как предписывалось. Например, о полугодовой стажировке в Шаолине – как о поездке в гости к китайской подружке Юань.

Свой четырнадцатый день рождения я отмечала в Доме. Отец тогда был в заграничной командировке – мирил каких-то африканских вождей, а может, и ссорил, не важно. Лариса Алексеевна предложила «обмыть» мой новенький паспорт – компотом, конечно, который она просто волшебно варила из самых разных фруктов и ягод. Урал Хабибуллович тоже был в отъезде, так что праздновали мы втроем – я и мои добрые феи. Вот тогда я длинно, с деталями, рассказала про семью Юаньки, про китайские чайные и иные церемонии. У Юаньки-то я была, но всего неделю, чтоб дать покой вывихнутым суставам и растянутым связкам.

Эх, с какими подробностями могла бы рассказать о монахах Шаолиня! Если бы могла. Думаю, что подполковник Валеев догадывался о сути обучения в нашей Ворошиловской Школе, а может, и просто знал о том, что нас там учат… ворошить.

Когда Алька сказала, что папа выходит в отставку и они уезжают в Уфу, на его родину, я заплакала. Нет, не физически, не слезами, эмоции меня научили контролировать. Заплакала моя душа. А это… очень больно.

На свадьбу к Альке я не попала. Она вышла замуж в восемнадцать лет, на первом курсе, а мне было тогда пятнадцать, и до выпуска из Школы, до свободного выхода из-за забора, оставалось два года.

В Уфе Алька окончила филологический факультет Башкирского государственного университета, вышла замуж, родила дочь. Мы общались и во взрослой жизни, даже пару раз летали вдвоем «к теплым морям и желтым пескам» – сначала скромненько в Турцию, потом шикарно на Мальдивы. Алька работала на Центральном телевидении Башкортостана в двух редакциях – русской и башкирской, вела авторские программы, и все у нее было хорошо. До сего дня, до 23 августа.

* * *

Что мне известно об Уфе? Про этот «город на горе» я слышала еще в детстве. Урал Хабибуллович рассказывал. И про реку Белую, по-башкирски – Агидель, протекающую под горой. Алькин папа родился даже не в Уфе, а в Чишмах – поселке неподалеку от Уфы, но учился уже в столице Башкирии, чем он очень гордился.

С детства помню вот это: «Деньги есть – Уфа гуляем, денег нет – Чишма сидим!» Урал Хабибуллович, перемежая русские слова с башкирскими, рассказывал, что в центре Уфы есть красивое старинное здание, где на первом этаже кафе «Чишмы», что в переводе с башкирского – «родник», а на втором – шикарный и очень дорогой ресторан «Уфа». Те, кто с деньгами, идут в «Уфу», а кто поскромнее – в кафешку «Чишмы».

Он произносил «щищьмэ» и лукаво улыбался, а я от души смеялась. И бищьбэрмэк я ела со счастливым смехом, и кыстыбый… Алькин папа называл блюда по-башкирски и добавлял еще что-нибудь на родном языке, чаще всего историю этого блюда или легенду о нем. Алька и Лариса Алексеевна мне переводили.

Русоволосая фея Лариса, которую егет Урал, будучи еще зеленым лейтенантом, практически выкрал из родного белорусского Мозыря, научилась отлично готовить башкирские национальные блюда, чем удивляла кумушек в разных военных городках, по которым мотались Валеевы, пока не осели во Владивостоке. И песни колыбельные Альке она пела на двух языках – родном белорусском и ставшем родным башкирском. Алька заговорила сразу на русском и «папином», потом «и мамочкин подтянулся, он же на русский похож».

Может, это естественное переплетение культур и традиций и добавляло особого очарования дому Валеевых? И, может быть, я легко принимала бытовые тонкости народов, чьи языки изучала, благодаря «прививке», которую столь радостно получила в детстве.

«Уфа – столица меда и бензина» – из какого-то рекламного проспекта для туристов. Это так и в реальности. Предприятия нефтепереработки и нефтехимии занимают гигантские площади в северной части города. Первый постперестроечный глава Республики Башкортостан до избрания на высокий пост возглавлял крупный нефтеперерабатывающий комплекс.

Стоп! Как он назвался? Игорь Резников? Так ведь Алька по мужу Резникова! Родственник мужа? Возможно, брат. Старший. И как я сразу не сообразила?! Видимо, от стресса. Алька же говорила, что у Олега, ее мужа, есть старший брат, который живет в Москве и ворочает, кроме нефти, еще какими-то стратегическими ресурсами. Именно брат построил Олегу бизнес в Уфе. Нефтяной бизнес, точнее нефтеперерабатывающий, еще точнее – бензиновый. Или пристроил Олега в бензиновый бизнес?..

Что до меда, так «Башкирский мед» – всемирно известный бренд. В Уфе постоянно идут разные «медовые» выставки, конференции, презентации. Бортничество, сбор меда диких пчел, – древнейший народный промысел, так что в каком-то смысле каждый башкир в душе пчеловод, может, и на генетическом уровне. Сейчас, конечно, по бортям лазают только в заповеднике Шульган-Таш, чтоб туристов поразвлечь, но пасек, пчеловодческих объединений и предприятий по переработке продуктов пчеловодства в Башкирии много.

Алька рассказывала про внезапный интерес мужа к медовой продукции, про его дружбу с какими-то «медовыми» чиновниками. Сама она делала серию телепередач про некий страшно пафосный «Международный центр меда», объединяющий пасеки, научные лаборатории, производственные и торговые предприятия. Это я запомнила, потому что Алька присылала мне видео, на котором тоненькая девочка в башкирском национальном костюме рассказывает про мед… Альку я даже там не сразу узнала.

Ох, Алька!.. Я затормозила, маякнула фарами и съехала на обочину. Четыреста двадцать километров от Тарасова до Самары пролетела без малого за шесть часов и без остановок. Нет, не устала, на своем верном «Фольке Поло» могу гнать сутками. Просто надо подумать. И глотнуть кофе. Два термоса Милуся приготовила мне в дорогу – один с двойным эспрессо, второй с латте.

Выдув с наслаждением двухлитровый термос латте, решила размяться – хотя бы побегать вокруг машины, благо обозримая часть трассы пока пуста. День не жаркий, ласковое солнце из-за облаков…

Побегала, попрыгала, помахала ногами… В длинном, в сине-зеленую полоску сарафане бохо – самое то! Я ж не собиралась, а сорвалась, подхватив лишь полупустую дорожную сумку. Сарафан этот просто попался под руку, вот и надела. Впрочем, все, что надо, а также что не особо надо, но захочется, куплю без оглядки. Черт возьми, приятно осознавать, что вот прямо сейчас могу заплатить картой хоть за «Ленд Крузер»!

Вдруг явно почувствовала взгляд. Из придорожных кустов, справа, с северо-запада, на уровне поясницы. Медленно и нарочито расслабленно поворачиваюсь, остро ощущая пустоту в ладони – «беретта», вместе с лицензией и «корочкой», призванной ввести в ступор правоохранителей любого ведомства, лежит в бардачке… Ладно, спокойно, кто у нас там такой сладенький?..

И правда, сладенький! Лисенок… Глазки-пуговки, ушки-треугольники, острый носик, сероватая шерстка – еще даже не порыжел до взрослой наглости. Миг – и нет его, только кусты колыхнулись. Ай да я! Хвала небу над Шаолинем и несравненному мастеру Гао Циньтао, научившему чувствовать «взгляд лисы»! Вот впервые подтвердился ценный навык, что называется, в полевых условиях, а это значит, что и другие великолепные шаолиньские секреты есть во мне – и проявятся в нужный момент.

Но нечего тут изображать ходячий матрас, ехать надо! Проскочу кусочек Татарии и остановлюсь уже в башкирском городе Октябрьский, а там и до Уфы – за пару часов.

А ведь Олег был довольно крутым бизнесменом, вхожим в высокие кабинеты! И спонсором различных местных инициатив, и меценатом… И детским домам помогал, и приюту для бездомных животных. Кому он помешал настолько, что сегодня ранним утром был застрелен в упор прямо у двери собственной квартиры? Бесцветным своим голосом Игорь Резников сообщил ряд фактов, над которыми надо бы хорошо подумать. Но сейчас главное – доехать, главное – Алька.

Мужа своего Алька «любила так, что солнца не видела» – это ее выражение. И неудивительно: когда познакомились, ей было семнадцать, а Олегу двадцать пять, то есть у него уже был опыт – и мужской, и жизненный, а она… Господи, как же она переживет?! Да, Лариса Алексеевна и Урал Хабибуллович бодры и здравствуют, у них добротный дом в коттеджном поселке, две прелестные в своей беспородности большие собаки, кошек немерено… Разумеется, бабуся и олатай (по-башкирски – дед с материнской стороны) обожают свою десятилетнюю внучку Регину – девочку, настолько погруженную в живопись, что остальной мир ее попросту не интересует.

В Октябрьском я остановилась на заправке, там же посетила «дамскую комнату» и бесцельно прогулялась по придорожному маркету – в основном чтоб размяться.

Желудок урчит уже часа три, давно переварив утреннюю половинку круассана, но есть-то не хочется, точнее ничего не полезет, голова включена в другой режим. Знаю за собой эту особенность. Впрочем, эспрессо я таки выпила – на ходу, точнее на скорости девяносто километров в час, придерживая руль локтями.

* * *

И вот – Уфа. Огромный билборд на двух языках. На башкирском и правда похоже на три шурупа, если стилизованными заглавными буквами – ӨФӨ!

В двадцать два тридцать по местному времени въезжаю в Уфу со стороны аэропорта. Это великолепно – море огней!.. Широченный мост над Агиделью, набережная, улицы, высотки – все разноцветно сияет и сверкает, мигает и переливается.

Так, стоп! А зачем я еду в центр? Алька не в своей городской квартире, а у родителей, Игорь же сказал, что отвез ее туда. Что-то туго соображаю…

Попетляв по Новомостовой улице в поисках заветного поворота в обратную сторону, выезжаю из Уфы по тому же мосту. Красиво все-таки! И Агидель – река, которую просто так не переплывешь, хоть Волга, конечно, шире.

В коттеджном поселке Майский явно живут те, кто «Уфа гуляем!». Двух- и трехэтажные особняки в классическом стиле, с башнями и башенками, возвышаются из-за мощных заборов. Весь поселок тоже огорожен, камеры наблюдения через каждые пятьдесят метров, а вот и въезд, и шлагбаум, и будка с охраной.

Интересно, жители Майского нанимают телохранителей? Может, и у Валеевых таковые имеются? А у Резниковых?.. Так как же, заяц меня задери, Алька стала вдовой в тридцать лет?!

Глава 2

Алька шагнула ко мне из глухой темноты комнаты. Бледная и растрепанная, с каким-то лихорадочным блеском в глазах, в длинной растянутой футболке, босиком. Я рванулась к ней, на ходу сбрасывая с плеча сумку.

В крайний раз мы виделись летом позапрошлого года в Москве, где я была по работе, а Алька – просто так, развеяться. Весь вечер гуляли, хохотали, ели мороженое, сидя на парапете набережной и болтая ногами, – две озорные, глазастые и в меру лохматые девчонки в коротких юбках. Потом она улетела ночным рейсом в Уфу, а я отправилась к своему заказчику изображать эскортницу.

– Женька! Женька моя, – выдохнула Алька.

Мы обнялись – вцепились друг в друга и замерли.

– Женечка, родная, как славно, что ты приехала, как хорошо! – Лариса Алексеевна неслышно приблизилась и бережно, едва касаясь, обняла нас обеих, шепотом повторяя «девочки мои».

Мы стояли посреди гостиной – три близких человека, три родные души, и это было так естественно!

– Женечка, ты же устала с дороги! Голодная! – спохватилась Лариса Алексеевна.

Да, и устала, и голодная, но… постояла бы так еще. Алька чуть отстранилась от меня, отлепилась. Взгляд у нее был отсутствующий. Молча попятилась, потом повернулась спиной и удалилась в тот же овал темноты, откуда вышла. Мой порыв последовать за ней одним движением головы остановила Лариса Алексеевна. Она усадила меня за круглый стол, покрытый светлой скатертью.

– Давай ты покушаешь, потом к ней пойдешь, ладно? Принесу сейчас.

Я огляделась. Стены гостиной были округлыми – ни одного угла, пространство легкое, мягко освещенное несколькими небольшими бра в форме бутонов, высокий деревянный потолок, деревянная лестница на второй этаж. Три овальные двери. В ту, что возле лестницы, ушла Алька, остальные, красиво задрапированные, были приоткрыты. Много теплого дерева, большие напольные вазоны с крупным синим чертополохом и яркими сухоцветами, разнокалиберные плетеные корзины, льняные шторы и накидки… Во всем чувствуется рука Ларисы Алексеевны. Кажется, это называется стиль кантри?.. Для меня это просто Дом.

Дом я узнала издали. Угадала или почувствовала?.. Сравнительно скромный двухэтажный коттедж из профилированного бруса словно плыл в дымке теплого света – конечно, только здесь могли жить Валеевы!

Они встретили меня на террасе. Всегда удивлялась, как столь разные внешне люди могут быть так похожи и так едины. Слегка похудевший и полысевший Урал Хабибуллович приобнял меня бережно, словно боясь сломать, прошептал «менэн кызым» и попросил ключи, чтоб загнать «Фольксваген» в гараж. Он так меня уже называл, это значит «моя девочка», и я едва удержала слезы. Лариса Алексеевна очень красива… не постарела, но перешла в возраст мудрости. Русые волосы прятали седину, все такая же стройная и статная – сочетание мягкости и силы.

От бешбармака я отказалась – мясное сейчас просто не пошло бы, зато съела три тонкие пресные лепешки, фаршированные картофельным пюре со сливочным маслом и луком. В кыстыбый Лариса Алексеевна всегда добавляла именно зеленый лук. С удовольствием выпив травяной чай из пузатой керамической кружки, я почувствовала, что… сейчас усну.

Но не уснула, а пошла к Альке.

Единственным источником света в Алькиной комнате была толстая церковная свеча, установленная перед портретом Олега. Алька лежала в разобранной постели поверх одеяла, уткнувшись лицом в подушку. Когда я присела рядом, она повернулась на бок и едва слышно заговорила:

– Вот такая вот фигня, Жень… Не могу поверить, что все это со мной происходит. Сейчас бы Олежка с собаками дурачился на лужайке, они ж его больше всех любят! Я их из приюта приволокла совсем мелкими, хвостики дрожали, мама кормит, папа гулять выводит за поселок – на волю, а они Олежку любят. Любили… Нет, любят! Вот привезут его… Его же сюда привезут! Ох, Жень… Он вчера планы строил, мы к морю собирались, все равно к какому, хоть к нашему Черному… Олежка говорил про Средиземное, про острова в океане, а мне все равно, главное, чтоб голубая вода до горизонта. Знаешь, Регинка как-то быстро забывает, тут на днях спросила, а почему мы давно не были на море… Мы же каждый год по два-три раза летаем! С ней, конечно, ради нее. И в этом году были в Италии, сначала на Корсике, потом путешествовали по побережью от Рима до Палермо. Ох, как красиво! И русских там до фигищи, будто полстраны туда переехало. Регинка и разговаривать-то начала на море, в Судаке, стояла в воде по колено и вдруг говорит: «Мама, папа, смотрите, дельфин мне хвостом махнул! Давайте здесь жить будем и дельфинов приручать!» То есть до пяти с половиной лет лишь отдельные слова говорила, а тут два связных предложения – четко, осознанно!.. Может, правда дельфина вдали увидела или показалось ей. Олежка тогда чуть не заплакал от счастья! Схватил ее в охапку, а она хохочет и кричит про дельфинов, меня тоже подхватил, закружил нас… Он очень Регинку любит. Любил…

Понимая, что Альке надо выговориться, я не перебивала и ни о чем не спрашивала. Алька говорила и говорила – то со слезами, то со смехом, не обратив внимания ни на тихое появление Ларисы Алексеевны, которая принесла мне какой-то легкий брючный костюм или пижаму, ни на то, как я переоделась.

Утро двадцать третьего августа Алька пересказала мне буквально по минутам. Олег встал в шесть часов, так как на девять была назначена встреча в республиканском Госкомитете по природным ресурсам. Обычно он завтракал самостоятельно, часто делал себе тосты или яичницу с беконом, иногда и то и другое. Сегодня Алька вдруг проснулась. В телецентр, на традиционный пятничный «разбор полетов», надо к десяти, так что она не торопилась – размешала творожное тесто и поджарила сырники, сварила кофе.

Считается, что люди чувствуют роковые события, будто кто-то или что-то предупреждает, вот и у Альки было странное ощущение, словно она готовится к чему-то. Стоит на краю пропасти и готовится прыгнуть. Или взлететь?..

Макая сырники в пиалу с медом, Олег ел и буквально жмурился от удовольствия. Весело рассуждал о пресловутой ложке дегтя в бочке с медом, мол, испортит, а вот ложка меда не испортит канистру бензина, потому что и мед, и бензин – дары Мироздания: мед свыше, а бензин, точнее нефть, – из глубины, из недр. Так он юморил, размахивая чайной ложечкой и потихоньку отпивая кофе. Они вместе посмеялись над этим пассажем – ложка меда в канистре бензина…

В половине восьмого Олег уже стоял в прихожей, придирчиво оглядывая себя в зеркальной стене. Высокий брюнет в летнем, но строгом сером костюме, рубашке на два тона светлее, любимом галстуке в цветах российского триколора. Алька залюбовалась мужем. Они перекинулись фразами о планах на выходные – съездить к родителям, а то Регинку неделю не видели, решили, что поедут сегодня вечером, но пораньше, чтоб не застрять на мосту на выезде из города, пятница же – все за город рванут…

Внезапно Алька ощутила острое желание удержать мужа, не отпустить.

– Олежка! – дернулась к нему, но тормознула, запнувшись о коврик.

Он обернулся, подмигнул, сказал: «До вечера, Аленький!» – и вышел. Мягко щелкнула внешняя дверь, внутренняя осталась приоткрытой. Алька распрямила коврик, задержалась у зеркала, посмотрела на себя и почти успокоилась, решила, что пора собираться, мордашку рисовать, то, се…

Звук с лестничной площадки – будто тяжелый мешок уронили.

Когда, как была в пижаме и шлепанцах, она выскочила на площадку, буквально задохнулась, словно оказавшись в вакууме, – Олег лежал на боку у стены, неестественно вывернувшись. Сердечный приступ? Инсульт? Он жив – это главное! Но откуда кровь?..

– Ох, боже мой! Что это?! Кто это?! Альмира, это ваш муж?! – Из квартиры напротив вышла и остановилась, заголосив, пожилая соседка с мопсом на руках, она всегда в это время выгуливала своего Фантика.

Олег был жив. Он был жив еще довольно долго – тридцать пять минут, как потом записали в протокол. Было четыре выстрела, и из четырех пуль роковой оказалась та, что пробила селезенку.

Алька сидела на полу и сквозь свои шелковые пижамные штаны ощущала прохладу плитки. Упершись спиной в стену, она держала на коленях голову Олега, не кричала и не плакала, только повторяла: «Дыши, родной, дыши, пожалуйста, дыши!» Олег дышал, поначалу он даже пытался улыбаться и что-то выговорить, но дыхание становилось все более прерывистым и поверхностным, начал западать язык, взгляд расфокусировался. Алька приподняла его, почти усадила, удерживая с опорой на себя, расстегнула пиджак, оборвав половину пуговиц, разодрала у ворота ставшую бурой от крови рубашку, отшвырнула галстук. Руки у нее были в крови Олега, а тело его стало расслабленно тяжелым.

Соседка звонила в «Скорую», громко объясняла, диктовала адрес, слово «огнестрел» было произнесено несколько раз.

Когда на площадку в сопровождении испуганного толстяка-консьержа поднялись медики, Олег был мертв, но Алька все еще придерживала его, умоляя дышать.

– Представляешь, они ехали как через Северный полюс! – Алька подскочила – взметнулись длинные растрепанные волосы, схватила меня за плечи, повернула к себе и закричала в лицо: – Женька, у нас республиканская больница на соседней улице, еще куча больниц вокруг, а они ехали сто лет! Он умирал, из него жизнь выходила по капле, а они все ехали, сволочи, твари!.. Его должны были спасти! Спасти и вылечить! Не тут, так в Москву бы отправили, в Гамбург, хоть на Марс!.. Сволочи, сволочи!..

Это уже была истерика. Лариса Алексеевна, словно материализовавшись из темноты, протиснулась между нами, отодвинула меня, отцепив руки дочери от моей рубашки, обняла ее в охапку. Алька разрыдалась громко и безутешно, содрогаясь всем телом. Я отползла на другой конец ее широкой кровати, сжалась в комок, подтянув коленки к подбородку. И внутри меня тоже все сжалось в комок.

Урал Хабибуллович вошел очень тихо, держа в одной руке большую кружку, а в другой… шприц. Пока Лариса Алексеевна поила вздрагивающую Альку, он осторожно, прямо через футболку, сделал укол в предплечье. Я всхлипнула.

– Женя, идем, тебе надо поспать. Комната для тебя готова. Я провожу, – тихо, но твердо произнес Урал Хабибуллович, обернувшись ко мне. – Альмира тоже сейчас уснет.

Не дошла я до комнаты. Просто свалилась на софу в гостиной и моментально нырнула в сон. Никто не возражал.

* * *

Из сна я выскочила как из воды – резко, сразу. Софа была жестковатой, но мне в самый раз, не могу спать на мягком еще со Школы. Подушку мне под голову подложили, сверху прикрыли пледом.

Я села. В доме было очень тихо и сумрачно. Бра источали приглушенный свет, шторы задернуты. Голова слегка гудела, и лезла туда всякая чушь. Вдруг вспомнила, что слово «софа» в буквальном переводе с арабского означает «подушка на верблюжьем седле».

Худенькая, коротко стриженная, в светлых шортах и черной футболке, Регина спускалась по лестнице, трогательно шлепая босыми ногами. Увидев ее, я села более благопристойно. Девочка подошла ко мне.

– Здравствуйте, – внимательный взгляд Алькиных шоколадных глаз. – Вы давно у нас не бывали…

На самом деле я у них тут никогда раньше не бывала.

– Здравствуй, Регина.

Мы молча смотрели друг на друга. Вспомнив, что у нее аутизм в какой-то форме, я впала в ступор. Я вообще не умею обращаться с детьми, а с необычными – тем более.

Регина улыбалась, щурясь, как дедушка Урал, и рассматривала меня, слегка наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, потом произнесла:

– Вы красивая. Вы похожи на мою маму. Я вас нарисую. Можно, я вас нарисую в космосе?

– В космосе? Это как?

– Среди звезд и планет…

Я не успела как-либо отреагировать – звякнула входная дверь, и мы обе обернулись. Молодая женщина в черном платье свободного кроя, с растрепанными рыжими волосами до плеч, осторожно прикрыв дверь и разувшись, направилась в гостиную, но в прихожей ее перехватила Лариса Алексеевна:

– Виктория Наумовна, пожалуйста, проходите наверх. Регина сейчас придет!

Увидев нас с Региной, Лариса Алексеевна на миг замерла, потом решилась:

– Познакомьтесь, это Евгения, сестра Альмиры… двоюродная.

Виктория что-то пробормотала. Вид у нее слегка пришибленный и глаза припухшие, будто долго плакала. Лариса Алексеевна кивнула мне, словно извиняясь. Она в свободных серых брюках, черной блузе с длинными рукавами и глухим воротом, волосы убраны под газовый темный платок.

Обняв внучку, Лариса Алексеевна увела ее на второй этаж, следом за рыжей Викторией, и вернулась ко мне. Она села рядом на софу. Я пододвинулась поближе и положила голову ей на плечо. Как в детстве. Некоторое время мы так и сидели, потом Лариса Алексеевна шепотом заговорила:

– Грех так думать, Женечка, но без Олега Альке будет лучше, спокойнее. Закончится все это! Ну, пусть с телевидения уйдет, пойдет вон в министерскую гимназию русский язык и литературу преподавать. Или башкирский. Да хоть краеведение и историю башкирского костюма, она ж это знает! Все будет хорошо, проживем, Регинку вырастим, Урал ведь еще преподает в вертолетном училище, плюс пенсия… Может, денег поменьше, но, прости за банальность, счастье-то не в них!

В другой ситуации я бы выдала свою позицию: «Деньги сами по себе не приносят счастья, но помогают обойтись без него!», а сейчас, разумеется, промолчала.

– Деньги, деньги, доллары эти, евро всякие, – словно в трансе продолжала шептать Лариса Алексеевна. – Конечно, его убили из-за денег, не могли не убить, может, не поделился… Дом этот он нам купил сразу после свадьбы. Другой предлагал, побольше, но там, ужас вообще, как у цыганских баронов – три этажа, лепнины, люстры хрустальные… Я и тут-то почти все переделала, чтоб без пафоса. Он твердил, что не хочет, чтоб родители любимой жены в конуре жили. А у нас не конура была, а нормальная двухкомнатная квартира, не хуже, чем во Владике, Уралу от отца с матерью досталась, туда мы и приехали. Ну да, поначалу с кэйнехэем жили, со свекром, значит, свекровь-то умерла, когда мы во Владике были, ничего, старик славный…

– А почему Алька должна уйти с телевидения? – встряла я несколько резче, чем надо бы.

Лариса Алексеевна посмотрела удивленно. Ну да, есть чему удивиться: она мне тут душу изливает, тайные свои страхи высказывает, а я про что?..

– Так ее уволили за прогул в пятницу! Она на планерку не явилась, или как там у них эти сборища называются?.. Отчет какой-то там не сдала. Ой, да мало ли что придумают?!

Вот это да! Альку уволили за прогул в день смерти мужа! Они там сами бессмертные, что ли?! Лариса Алексеевна рассказала, что позвонили с соболезнованиями и сообщили об увольнении, ссылаясь на какое-то дремучее постановление, потом здоровую корзину с цветами и черными лентами прислали, вон на террасе стоит, кошки туда уже залезли, пусть дерут, не жалко от таких людей…