Читать онлайн Хозяйка усадьбы Карантар бесплатно

Глава 1

Первый календарный день зимы выдался морозным и солнечным. Таким, когда небо над Карантаром кажется выбеленным добела, а воздух звенит от мороза, словно натянутая струна. Снег скрипел под ногами с особенным, хрустальным звуком, какой бывает только в сухие и ясные дни, и каждый шаг отдавался этим чистым, почти музыкальным хрустом. В воздухе пахло свежестью — той особенной, колючей свежестью, от которой слегка щиплет в носу, — и дымком из труб, с тонкой горчинкой. Я как раз закончила завтрак — простой, как и всегда: овсяная каша с мёдом, травяной чай и ломоть домашнего хлеба с маслом, — когда Дирк доложил, что на портальной площадке у ворот вспыхнул синий свет.

Я вышла на крыльцо, запахнув меховую накидку — тяжёлую, лисью. Утро ещё не растеряло своего ледяного дыхания, и деревянные ступени под ногами были скользкими от тонкой, невидимой глазу ледяной корки. Лорд Эверетт возник из мерцания первым — в дорожном плаще из плотной шерсти, тёмно-синего, почти чёрного, с поднятым воротником, защищавшим шею от ветра. Плащ был наброшен на плечи небрежно, но в этой небрежности чувствовалась привычка к долгим переходам и портальным скачкам. В одной руке он держал небольшой саквояж из тиснёной кожи, потемневшей от времени, — вещь добротную, видавшую виды, но ухоженную. Следом за ним, чуть правее и на шаг позади, появился молодой человек в строгом тёмном костюме, с двумя большими чемоданами из того же тёмного дерева и брезентовым портпледом, перетянутым кожаными ремнями. Камердинер, поняла я сразу, — судя по выправке, по той почтительной дистанции, которую он держал, по тому, как ловко перехватил багаж, не позволяя себе ни суеты, ни лишних движений.

— Госпожа Карантар, — Эверетт поклонился с лёгкой, чуть ироничной улыбкой, которая тронула только уголки губ, но не глаза — те остались внимательными, изучающими. — Согласно договорённости, прошу любить и жаловать. На неделю.

— Добро пожаловать в Карантар, лорд Эверетт. — Я кивнула, стараясь, чтобы голос звучал ровно и приветливо, хотя внутри шевельнулось странное чувство — смесь любопытства и лёгкой тревоги. Затем перевела взгляд на слугу. — Ваш камердинер?

— Филипп, — представил его Эверетт, и молодой человек чуть склонил голову — ровно настолько, чтобы обозначить почтение, но без подобострастия. — Человек надёжный, скромный и умеет держать язык за зубами. Надеюсь, вы не против.

— Я предупреждала Марту. Для него тоже найдётся место.

Я жестом пригласила их в дом, и мы поднялись на крыльцо. Сквозь двойные двери холла уже пробивалось тепло, смешиваясь с холодным воздухом в облачках пара. Внутри было совсем иначе: тихо, уютно, пахло хвоей — я велела Марте поставить несколько веток в вазу у лестницы, — и воском. Марта уже ждала, с неизменной табличкой в руках. Она явно отнеслась к приезду гостя как к событию, достойному её кулинарного и организаторского таланта.

— Лорд Эверетт, — сказала я, обводя рукой холл, — это моя экономка, Марта. Она покажет вам и вашему человеку комнаты. Я распорядилась подготовить для вас северную гостиную — там тихо и удобно, окна выходят в сад. Вид, возможно, не самый живописный зимой, но зато никто не потревожит, если вам понадобится поработать или просто отдохнуть. Филипп может располагаться в соседней комнате — там небольшая, но удобная спальня с отдельным входом в коридор.

— Благодарю, — Эверетт кивнул Марте, и я заметила, как внимательно он осмотрел холл, лестницу, высокие потолки с лепниной — старую, но бережно сохраняемую. — Устраивайте, я не капризен.

Марта поклонилась и повела гостей наверх. Я осталась в холле, глядя, как камердинер ловко подхватывает чемоданы — один, второй, затем портплед — и следует за экономкой, ступая по лестнице бесшумно, по-кошачьи. Эверетт задержался на мгновение у подножия лестницы, обводя взглядом убранство: старинные часы в углу, медленно отсчитывающие утро, зеркало в резной раме, чуть потемневшее от времени, букет сухих полевых трав в напольной вазе.

— У вас здесь действительно уютно, — заметил он негромко, словно про себя. — Даже не верится, что за окнами зима, вьюги и всё такое. Какая-то домашняя магия, что ли.

— Мы стараемся, — ответила я, чувствуя, что его оценка мне приятна, хотя я и не собиралась этого показывать. — К обеду, надеюсь, вы отдохнёте с дороги. Портальные переходы всё-таки выматывают, даже если не чувствуешь этого сразу. Потом я покажу вам библиотеку, если захотите. Там есть несколько редких изданий по истории северных земель — возможно, вас заинтересуют. А пока располагайтесь.

— С удовольствием.

Он поднялся по лестнице — неторопливо, с той уверенной плавностью движений, которая выдается в человеке, привыкшем к замковым лестницам и собственным покоям. Я смотрела ему вслед несколько мгновений, потом вернулась в кабинет. Дирк, сидевший за своим столом — вечно заваленным картами и хозяйственными отчетами, — поднял голову. В его светло-карих глазах мелькнуло что-то вроде детского любопытства, которое он старательно прятал за взрослой невозмутимостью.

— Тётя Ариадна, лорд Эверетт... он будет жить здесь?

— Неделю, — ответила я, опускаясь в кресло у окна. — Как мы и договаривались. Не беспокойся, это ничего не меняет. Просто у нас гость.

— Я понял, — кивнул он и снова склонился над бумагами, но я заметила, как он бросил быстрый взгляд на дверь, прислушиваясь к шагам наверху. Дирк всегда был наблюдателен, и появление чужого человека в доме — тем более мужчины, тем более лорда — явно пробудило в нём смесь настороженности и интереса.

Я же думала о своём. О том, что этот визит — странное предприятие для нас обоих. Но именно в этом была суть нашего соглашения: проверить, насколько мы способны выносить друг друга в повседневной жизни, прежде чем принимать какие-либо серьёзные решения. Практично, трезво, без романтических иллюзий. Именно так я и хотела.

Через час Марта спустилась с докладом. Я встретила её в коридоре — она шла бесшумно, как умела только она, но я услышала лёгкое поскрипывание половиц, к которому давно привыкла.

— Всё устроили, госпожа. Лорд Эверетт остался доволен комнатой, сказал, что очень уютно. Особенно отметил вид на сад — сказал, что заснеженные деревья напоминают ему поместье дяди на севере. Камердинер уже распаковал вещи, очень аккуратно, вешалки в шкафу развесил, обувь расставил — редкость по нынешним временам. Я велела подать чай в малую гостиную, если он захочет. И ещё… — Марта запнулась на мгновение, — Филипп спросил, можно ли ему пользоваться кухней для разогрева? Я сказала, что спрошу у вас.

— Пусть пользуется, если осторожно. Предупреди повара, чтобы не мешал, но и бесчинствовать не позволял.

— Поняла, госпожа.

— К обеду предупреди повара — гость из столицы, но без изысков. Наши обычные блюда, только аккуратно подать. И убедись, что в столовой достаточно свечей, сейчас темнеет рано.

— Всё сделаю, — Марта кивнула и бесшумно удалилась.

Я отложила бумаги и подошла к окну. Во дворе Иво разговаривал с конюхом, показывая на что-то у конюшни — вероятно, обсуждали, не заменить ли подковы на Мельнике, который последние дни припадал на левую переднюю. Снег тихо падал, крупный, лёгкий, укрывая свежие следы на дорожках. Я смотрела на эту мирную картину и думала о том, что дом Карантар уже много лет стоит тихо и прочно, и вот теперь в нём поселилось что-то новое, неведомое. Не пугающее, нет — скорее любопытное, как первый снег в начале зимы, когда ещё не знаешь, будет ли он лежать до весны или растает через неделю.

Лорд Эверетт прибыл. Начинался наш «испытательный срок». Зима только начиналась, и впереди было много времени — целых семь дней, а может, и больше, если мы друг другу не надоедим, — чтобы понять, насколько мы подходим друг другу. Я не ждала чудес — только спокойное, деловое сосуществование, в котором каждый сохраняет свои привычки и свой покой. Посмотрим, что из этого выйдет.

К обеду я спустилась в обеденный зал. Всю вторую половину дня я провела за разбором корреспонденции и короткой беседой с управляющим о поставках зерна, но мысли то и дело возвращались к гостю наверху. Я слышала, как он спускался по лестнице около двух часов — видимо, Марта подала чай, — и как потом снова поднялся. Больше никаких звуков, лишь редкие шаги и приглушённый голос камердинера, что-то докладывавшего в коридоре.

Теперь лорд Эверетт уже ждал меня у камина, сменив дорожный костюм на тёмно-серый камзол из тонкой шерсти, строгий, но элегантный, с серебряными пуговицами, тускло поблёскивавшими в свете пламени. Белая рубашка безупречна, галстук завязан простым, но точным узлом. Камердинер явно знал своё дело, и я мысленно отметила это с одобрением: небрежность в одежде выдает либо бедность, либо пренебрежение к окружающим, а ни того, ни другого я в Эверетте не замечала.

Он стоял боком к огню, положив руку на каминную полку, и в этом расслабленном полуобороте чувствовалась давняя привычка к каминам и долгим вечерам у тепла. Пламя освещало его лицо снизу, делая черты резче — острый подбородок, чуть прищуренные глаза, тень от ресниц на скулах. Когда я вошла, он обернулся, и ироничная улыбка снова коснулась его губ — но на этот раз, мне показалось, вполне искренняя.

— Надеюсь, я не слишком рано, — сказал он, отходя от огня с лёгким, почти неслышным шагом.

— В самый раз, — ответила я, занимая своё место во главе стола. — Садитесь, не стесняйтесь. Мы здесь без особых церемоний.

Он кивнул и сел справа от меня — естественно, без той подобострастной паузы, которую делают гости, не уверенные в этикете. Сел и сразу потянулся к салфетке, но не к хлебу, что тоже было приметой человека воспитанного и не голодного.

Марта подала первое — суп из тыквы с имбирём, густой и ароматный. Пар поднимался над тарелками, смешиваясь с запахом прогретой глины — суп подавался в глубоких мисках ручной работы, которые я привезла из прошлогодней поездки на южные холмы. Ломтик имбиря плавал в каждой тарелке тонкой спиралью, и оранжевый цвет супа казался особенно ярким на фоне белой скатерти и серой зимней мути за окном.

Мы ели молча, и это было не напряжённое молчание, когда каждый боится сказать лишнее, а скорее привычное для обоих спокойствие. Я умела ценить тишину за столом. Эверетт, как оказалось, тоже не страдал потребностью заполнять паузы пустыми словами.

Между тем я успела заметить, что он ест аккуратно, без излишнего этикета — ложку держит правильно, не хлюпает, хлеб не крошит, — но и без той небрежности, которая бывает у людей, выросших в роскоши и потому позволяющих себе мелкие вольности, которых другим не простили бы. Он не отставлял мизинец, не поворачивал тарелку к себе как-то по-особенному. Просто человек, которого учили хорошим манерам, но не превратили в марионетку правил.

— Вкусно, — сказал он, отодвигая тарелку. Край пустой миски чуть стукнул о деревянную подставку. — Ваша кухарка умеет готовить.

— Мы стараемся использовать простые продукты, но с умом, — ответила я, машинально поправляя салфетку. — Зимой свежих овощей мало, но тыква хорошо хранится, а имбирь согревает.

— Практично, — кивнул он. И в этом коротком слове мне почудилась не просто оценка меню, а нечто большее — одобрение моего подхода к жизни вообще. Без лишних трат, без показной роскоши, но с толком и заботой о домашних. Марта, подававшая второе, услышала его похвалу и едва заметно выпрямила спину — для неё это было важнее любых похвал в мой адрес.

На второе подали запечённую рыбу с картофелем и зеленью. Форель, выловленная ещё до ледостава в Нижнем пруду, была нашпигована дольками лимона и веточками розмарина, отчего в зале поплыл тонкий, чуть смолистый аромат. Картофель запекли до золотистой корочки, посыпав укропом — того самого, что Марта высушила ещё в августе и бережно хранила в полотняных мешочках в кладовой. Эверетт попробовал, одобрительно кивнул, и я заметила, как он провёл ножом вдоль хребта, отделяя филе от костей — легко и умело, без той брезгливой возни, которой грешат люди, привыкшие, чтобы им подавали уже разобранное мясо.

— Вы не нанимали столичного повара? — спросил он, тщательно пережевав кусочек.

— Нет. Моя кухарка из местных, но она училась у старых мастеров. К тому же, я не люблю, когда в еде слишком много вычурности. Сытно и вкусно — вот что важно.

— Согласен. В столице часто гонятся за внешним видом, забывая о сути. — Он отпил глоток воды из хрустального стакана, и я заметила, как на мгновение его взгляд задержался на резных подставках для приборов — старых, с потускневшей серебряной нитью. Не осуждение, нет — скорее любопытство человека, который привык замечать детали.

Мы помолчали. Тишина в обеденном зале была почти полной: только мягкое потрескивание поленьев в камине да редкий звон вилок о тарелки. За высокими стрельчатыми окнами медленно смеркалось — зимний день короток, к трём часам солнце уже клонится к закату, и бледный свет, пробивавшийся сквозь морозные узоры на стёклах, постепенно уступал место густым синим теням. Я чувствовала, что он присматривается ко мне, оценивает, но не с враждебностью, а с интересом — таким же спокойным и ненавязчивым, с каким рассматривают старую картину или непривычный пейзаж за окном. И меня это не раздражало. Напротив, в его внимании было что-то почти уважительное.

— Как прошло ваше утро? — спросила я, чтобы поддержать разговор, и сама удивилась тому, как естественно прозвучал мой голос — без привычной деловой сухости.

— Отлично. — Он отложил вилку и ненадолго замер, словно собираясь с мыслями. — Я прогулялся по саду — снег, тишина, только ваши люди работают во дворе. Иво, кажется, очень старательный управляющий.

Я кивнула, представив его одинокую фигуру в чёрном плаще среди заснеженных яблонь. Сад в это время года суров и неуютен для неподготовленного глаза — голые ветви, пожухлые кусты малины, занесённые снегом дорожки — но Эверетт, похоже, умел находить красоту и в таком запустении.

— Он лучший. Знает каждую доску в усадьбе и каждую лошадь в конюшне. — Я поймала себя на том, что говорю об Иво с той же гордостью, с какой говорят о старом верном друге. И это было правдой.

— И Марта тоже производит впечатление. Твёрдая, но справедливая. Таких экономок в столице днём с огнём не сыщешь.

— Я их ценю, — сказала я. — И они знают, что их место здесь, независимо от любых перемен.

Эверетт чуть усмехнулся, поняв намёк — и усмешка эта была не обидной, а скорее одобрительной, словно он ждал от меня такой прямоты и получил её.

— Я не собираюсь никого менять, госпожа Карантар. Мы это уже обсуждали.

— Я помню. Но напомнить не помешает.

Я взяла вилку и снова принялась за рыбу, давая себе небольшую паузу. Внутри шевельнулось смутное чувство — то ли стыда за излишнюю резкость, то ли удовлетворения от того, что он не пытается спорить. Марта бесшумно убрала тарелки и внесла третье: маленькие глиняные горшочки, из которых поднимался сладкий, медовый пар.

На третье подали сладкое — яблоки, запечённые с мёдом и корицей, и горячий взвар из сушёных ягод. Яблоки были местные, антоновские, плотные и кисловатые, но мёд и корица смягчали кислоту, превращая её в приятную терпкость. Корица пахла далёкими южными странами — я бережно расходовала этот запас, привезённый купцом Кларком ещё осенью, и сейчас, уловив знакомый пряный дух, подумала, что не зря потратила на него три серебряных гривны. Взвар тёмно-рубинового цвета, настоявшийся на шиповнике, брусничном листе и сушёных яблочных очистках, дымился в фарфоровых чашках.

Эверетт взял ложку, попробовал. На его лице промелькнуло что-то вроде удивления — приятное, детское почти. Он несколько секунд жевал, прикрыв глаза, словно пробовал воспроизвести знакомый вкус.

— Домашнее, — сказал он наконец. — Я люблю такие вещи. В столице редко встретишь простую, честную еду. Всё какое-то… демонстративное. Будто каждый обед — спектакль, а повара — режиссёры.

— Вы часто говорите о столице с лёгкой тоской, — заметила я, ставя чашку на блюдце и наблюдая, как колеблющийся пар оседает на моих пальцах мелкими каплями.

— Не тоской, а усталостью. — Он покачал головой, и прядь тёмных волос упала на лоб — впервые за весь обед он позволил себе такое небрежное движение. — Там слишком много шума, интриг, пустых разговоров. Здесь, в провинции, воздух чище и люди понятнее.

— Но вы всё равно возвращаетесь.

— Потому что это моя работа. Быть при дворе, знать, что происходит, влиять на решения. — Он помолчал, медленно помешивая взвар маленькой серебряной ложечкой, не столько для того, чтобы остудить, сколько чтобы собраться с мыслями. Звон металла о фарфор был тихим, почти нежным. — Но, возможно, с вашей помощью я смогу бывать там реже. Если вы возьмёте на себя часть светских обязанностей.

Я отставила чашку. Движение вышло резче, чем я намеревалась, и несколько капель взвара плеснули на блюдце, окрасив его в красное.

— Мы это не обсуждали.

— Обсуждаем сейчас, — он посмотрел на меня прямо, и его взгляд — спокойный, без тени давления — вдруг показался мне очень тяжёлым. Не угрожающим, нет. Пристальным, как у человека, который привык договариваться и добиваться своего. — Я не прошу вас переезжать в столицу. Но иногда появляться при дворе, принимать гостей, вести переговоры — это в ваших силах. И в ваших интересах, кстати.

Я задумалась. В его словах был резон — холодный, беспристрастный резон, от которого не отмахнуться. Связи, которые я могла получить через него, требовали моего присутствия. Более того, они требовали, чтобы меня видели, знали в лицо, запоминали голос и манеры. Нельзя наладить отношения с сословиями и дворами, оставаясь в своём поместье за пятьсот миль. Я это знала, но до сих пор мне удавалось отодвигать эту мысль на задний план. Теперь Эверетт вытащил её на свет, как вытаскивают старый, завалявшийся долг.

— Допустим, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но в моём графике не так много свободного времени. Управление поместьем, хозяйство... Вы, как владелец земель, должны это понимать.

— Я понимаю, — он слегка наклонил голову, и я заметила, как в глубине его серых глаз мелькнула искра — то ли иронии, то ли терпения. — Поэтому — изредка. Когда это действительно нужно. Я не прошу вас дежурить в приёмной по четвергам. Но на важные приёмы, на встречи с ключевыми людьми... ваше присутствие было бы не просто желательно, а необходимо. Если, конечно, мы договоримся о… более тесном сотрудничестве.

Он не сказал «о браке», но это слово повисло между нами, невысказанное, но вполне осязаемое, как иней на оконных стёклах.

— Обсудим позже, — ответила я, давая понять, что разговор на сегодня закончен. Взяла чашку, отпила глоток тёплого, терпкого взвара, ощущая, как тепло растекается по горлу и груди, и эта физическая теплота помогла мне снова обрести равновесие.

Он кивнул, допил свой взвар до дна — я заметила, что он аккуратно выловил чайной ложкой размокшие ягоды на дне и съел их без брезгливости, что было приметой человека некапризного и даже бережливого, — затем откинулся на спинку стула. Стул под ним скрипнул — старой, привычной скрипкой, которой уже много лет.

— Хороший обед, госпожа Карантар. Спасибо. — В его голосе не было лести, только простая благодарность, отчего мне стало почему-то тепло и немного неловко.

— Вам спасибо за компанию, — ответила я, вставая из-за стола. Марта уже стояла в дверях с подносом для сбора посуды, но выждала пару мгновений, не мешая нам закончить беседу.

Мы вышли из-за стола. Эверетт направился к лестнице — его шаги были уверенными, но негромкими, он двигался по дому так, словно старался никому не мешать, даже сейчас, спускаясь в холл. На полпути он обернулся, и свет висячей масляной лампы упал на его лицо, высветив тень под скулой и блеск в глазах.

— Если позволите, после обеда я хотел бы взглянуть на библиотеку. Веланд обещал показать самые интересные свитки. — Он произнёс это без той снисходительной интонации, с какой вельможи обычно говорят о чужих книжных собраниях, скорее как заинтересованный коллекционер, услышавший о редкости.

— Я предупрежу его. Он сейчас в подземелье, но к вечеру будет свободен. Думаю, после пяти он с удовольствием покажет вам хранилище.

— Отлично. Тогда до вечера.

Он поднялся к себе — я следила за ним, пока тёмный силуэт не скрылся в полумраке верхнего коридора, — а я вернулась в кабинет. Обед прошёл спокойно, без неловкости. Эверетт был учтив, наблюдателен, но не навязчив. Он умел слушать, умел делать паузы, умел не давить там, где чувствовал сопротивление, и это говорило о тонком уме и большом опыте общения с разными людьми. Пожалуй, такой сосед на неделю не обуза.

Я села за стол, взяла перо, но вместо того, чтобы разбирать счета, уставилась в окно на медленно падающий снег. Забавно: я ждала от него расспросов о приданом, о границах поместья — всего того, что обычно интересует мужчин, когда они присматриваются к незамужней владелице земель. А он говорил о библиотеке, о тишине сада, о кухарке. И о столице, от которой устал.

«Что ты за человек, лорд Эверетт?» — подумала я, проведя кончиком пера по промокательной бумаге. За окном ветер слегка ворошил снег на подоконнике, и в наступивших сумерках дом Карантар казался маленьким, но надёжно защищённым островком посреди зимы. С гостем на борту.

Глава 2

Вечером, когда лорд Эверетт ушёл с Веландом в библиотеку, я поднялась в кабинет. В доме стало тихо — наступила та особенная, глубокая тишина, которая появляется в старых усадьбах после ужина, когда все разошлись по своим углам, и даже половицы перестают поскрипывать, будто прислушиваются к темноте за окнами. Где-то внизу, в коридоре, негромко переговаривались Марта и Филипп — камердинер, как оказалось, помогал ей с чайным сервизом, и его приглушённый голос, вежливый и ровный, смешивался с её низким, раскатистым говорком. Потом хлопнула дверь в кухонную половину, и звуки угасли совсем, оставив только мерное потрескивание поленьев в печи.

Дирк уже убрал дневные бумаги, оставив на столе только зажжённую лампу и стопку свежих вестников. Лампа была старой, медной, с потускневшим от времени абажуром из зелёного стекла, и она отбрасывала мягкий, чуть болотный свет на дубовую столешницу, выскобленную до белизны, но всё ещё хранившую следы чернильных пятен — память о моём отце, который любил работать ночами. Стопка вестников — пять или шесть разноцветных сгустков, каждый аккуратно подписан с тыльной стороны рукой Дирка — лежала на пергаменте, и один из них, синеватый, с бледными искрами внутри, которые медленно пульсировали, как живая вена, особенно привлекал моё внимание. Я знала этот оттенок — так светились только письма от Леоноры. Она всегда выбирала самую дорогую магическую бумагу, утверждая, что «новости такого рода достойны хорошей упаковки».

Я сняла шаль — за день она отсырела от снежной мороси, и ткань неприятно холодила плечи — и повесила её на спинку кресла, где та и осталась лежать тихим, тёмным комком. Сама села за стол, поправила лампу, чтобы свет падал ровнее, и коснулась синеватого сгустка. Он был чуть тёплым на ощупь, как живое существо, и под пальцами ощущалась лёгкая вибрация — магия, вплетённая в волокна бумаги, ещё не утратила своей силы. Сгусток развернулся в плотный лист бумаги с печатью Леоноры — не гербовой, а личной, в виде крошечного стилизованного цветка, распустившегося под короной. Бумага приятно шуршала, когда я разгладила её на столе. Почерк был быстрым, но разборчивым — буквы летели вперёд, цепляясь друг за друга, но не превращаясь в неразбериху. Видно, писала наспех, но старательно, боясь пропустить важное.

«Ариадна, дорогая!

Ты просила узнать о лорде Дамиане Эверетте. Вот что мне удалось собрать. Сплетен много, но я, как ты любишь говорить, отделила зёрна от плевел.

Развёлся он три года назад. Официальная причина — „несходство характеров“. На деле же жена, леди Амелия, сама подала на развод. Говорят, она влюбилась в другого — молодого офицера из свиты императора. Дамиан не препятствовал, даже помог с оформлением развода. Детей у них не было.

Слухи о том, что он якобы промотал её приданое, — ложь. Леди Амелия ушла с тем, с чем пришла, даже с процентами. Дамиан вообще очень аккуратен в финансовых делах. У него обширные земли в северных провинциях и несколько доходных домов в столице. Денег у него много, но он не кичится богатством.

Характер ровный, но с холодком. Говорят, он не любит пустых светских разговоров, предпочитает деловые беседы или полное одиночество. В интригах не замечен, хотя знает о них всё. Женщин избегает — после развода ни романов, ни даже намёков.

В общем, Ариадна, партия достойная. Если ты решишься, я только за. Но будь осторожна — он умён и себе на уме.

Твоя Леонора».

Я перечитала письмо дважды — сначала бегло, схватывая суть, затем медленно, вчитываясь в каждую фразу, в каждый завиток букв, пытаясь уловить то, что осталось между строк. Леонора не была склонна к преувеличениям — если она писала «отделила зёрна от плевел», значит, действительно потратила время и связи, чтобы докопаться до истины. Это было на неё похоже: она любила сплетничать, но не выносила пустых домыслов. Её информация всегда была фунтом, а не унцией.

Я отложила письмо — бумага мягко легла на край стола, рядом с лампой, и синеватые чернила заискрились в зелёном свете — и задумалась, обведя взглядом кабинет. Тени от лампы прыгали по стенам, выхватывая из полумрака корешки книг в шкафу, бронзовую чернильницу в виде совы, да старый ковёр на полу. За окном уже совсем стемнело, и снег, падавший весь день, перестал — на стекле застыли только редкие, случайные снежинки, таявшие от домашнего тепла. Где-то в глубине дома, в библиотеке, должно быть, горели свечи: Веланд показывал Эверетту самые редкие свитки. Я представила их — Веланда, сутулого, с вечно взлохмаченными волосами, который тычет пальцем в пергамент, и лорда Эверетта, склонившегося над столом, внимательного и немногословного. Почему-то эта картина не вызывала у меня тревоги. Наоборот, было приятно думать, что в моём доме кто-то по-настоящему интересуется древними текстами, а не просто вежливо их хвалит.

Дирк, сидевший в своей комнатке — маленькой, но уютной каморке за книжным шкафом, которую он облюбовал для вечерних занятий, — заглянул в дверь. Свет лампы упал на его узкое лицо, на светлые брови, сдвинутые в едва заметном беспокойстве.

— Тётя Ариадна, что-то важное? — спросил он.

— Так, информация о нашем госте, — ответила я, стараясь говорить спокойно и чуть отстранённо, чтобы он не подумал, будто происходит что-то из ряда вон. — Не беспокойся.

Он кивнул — коротко, по-взрослому — и скрылся, притворив за собой дверь. Я слышала, как он пересел к своему столу, как скрипнул стул, как зашуршали страницы — он взялся за книгу по истории северных торговых путей, которую я дала ему на прошлой неделе. Хороший мальчик. Умный. И слишком рано повзрослевший.

Я снова взяла письмо и перечитала ключевые строки, уже вслух — одними губами, чтобы лучше вдуматься.

«Развёлся он три года назад. Жена сама подала на развод».

Я задумалась. Развод по инициативе жены — это необычно. В этом мире, где мужчины редко отпускают женщин без скандала, где брак — это чаще всего сделка, а расторжение сделки — публичный позор для обеих сторон, леди Амелия должна была иметь веские причины или очень сильную поддержку, чтобы решиться на такой шаг. Но Эверетт, судя по всему, не только не препятствовал, но и помогал. Это говорило о многом. Либо он действительно был равнодушен к жене настолько, что не видел смысла в удержании, либо понимал, что силой и скандалами ничего не добьёшься, кроме лишних врагов. И то, и другое говорило о его характере: холодном, рациональном, без сантиментов. Такой человек не станет ловить ускользающую птицу, если клетка уже открыта. Он просто купит новую. Или не купит, если не нужна.

Я поёжилась, хотя в кабинете было тепло — Марта натопила печь на совесть. «Не купит, если не нужна», — повторила я про себя. Интересно, нужна ли я ему? Или я — тоже своего рода «клетка», только другого назначения?

Я перевела взгляд на следующую фразу: «Детей у них не было». Это упрощало вопрос о наследстве. Никаких претендентов со стороны, никаких прав на его земли или мои. Чисто. Как вычищенный стол перед новой работой. Но вместе с тем это наводило на мысли — может быть, он не хотел детей? Или не мог? Или просто брак оказался настолько пустым, что они даже не дошли до этого вопроса. Я отогнала эти предположения: они были из области праздного любопытства, а не практических соображений. Главное — наследство не запутано.

«Слухи о том, что он якобы промотал её приданое, — ложь. Леди Амелия ушла с тем, с чем пришла, даже с процентами. Дамиан вообще очень аккуратен в финансовых делах».

Я удовлетворённо кивнула сама себе. Это было важно. В моём круге хватало мужчин, которые жили не по средствам, а разорив одну жену, искали следующую. Эверетт не из таких. Более того — он вернул приданое с процентами. Это говорило не только о честности, но и о щедрости, которая, однако, была строго дозированной. Не расточительство, а разумная, твёрдая добросовестность. «Денег у него много, но он не кичится богатством», — добавила Леонора. Я вспомнила его дорожный плащ — плотную шерсть, добротную, но без единого намёка на меха или золотое шитьё. Камзол — строгий, хорошо сидящий, но не кричащий. Саквояж потёртый, но из отличной кожи. Всё говорило о человеке, который ценит качество, но не нуждается в том, чтобы его ценность подтверждали лакеи и вышивальщицы.

«Характер — ровный, но с холодком. Не любит пустых разговоров, предпочитает деловые беседы или полное одиночество».

Это перекликалось с тем, что я видела сама. За обедом он не болтал попусту, не пытался очаровать меня светской беседой. Говорил по делу, коротко, но содержательно. И эта его оговорка о «полном одиночестве»… Я представила, как он гуляет по заснеженному саду без всякой цели, просто чтобы побыть одному. Знакомая черта. Я сама часто уходила в парк в сумерках, когда уставала от счетов и распоряжений. Одиночество — это не всегда бегство от людей. Иногда это бегство к себе.

«В интригах не замечен, хотя знает о них всё. Женщин избегает — после развода ни романов, ни даже намёков».

Я поджала губы. Это могло означать две вещи. Либо он до сих пор переживает разрыв — что было бы странно для такого рационального человека через три года. Либо он просто не видит смысла в мимолётных связях. Или, возможно, развод оставил у него такое горькое послевкусие, что он предпочитает не рисковать. В любом случае, это было на руку мне. Я не хотела иметь дело с мужчиной, который таскается по любовницам, пока его жена ведёт хозяйство. Эверетт, судя по всему, был из тех, кто держит слово и соблюдает формальности, даже если они ему в тягость.

В целом, информация подтверждала моё первое впечатление: Эверетт — человек дела, а не чувств. Это было хорошо. Даже более чем хорошо. Партнёрство с ним могло быть продуктивным, если мы найдём общий язык. Не любовь, не страсть, не романтические прогулки при луне — а ясное, взаимовыгодное соглашение, где каждый знает свои обязанности и получает своё. Он — хозяйку для дома и представительство в свете. Я — защиту для поместья и положение, которое не купишь за деньги.

Я снова взяла письмо, сложила его аккуратно, по старым сгибам, и положила в ящик стола — туда, где лежали самые важные бумаги. Синий сгусток магии уже погас, превратившись в обычный лист, и теперь он лежал тихо, без свечения, как обычный свидетель вечерних размышлений. Лампа чуть коптила — пора было поправить фитиль, — и в кабинете пахло горячим металлом и воском.

Я подошла к окну. За стёклами было черно, только изредка ветер поднимал снежную пыль со старых сугробов, и она вспыхивала в отражённом свете луны, которая пряталась за тяжёлыми тучами. Где-то там, в библиотеке, всё ещё горели свечи. Веланд, наверное, уже достал свои любимые «Хроники Северного Предела» — огромный фолиант в свиной коже, который никто, кроме него, не мог прочитать без подготовки. И Эверетт, возможно, сидел над ним, низко склонив голову, водил пальцем по строкам.

«Умён и себе на уме», — вспомнила я слова Леоноры. Что ж, это значит, что игра будет честной. Никто никого не перехитрит. А это в моём положении — лучшее, на что можно надеяться.

Я вернулась от окна, поправила фитиль в лампе — пламя вспыхнуло ровнее, и тени на стенах улеглись, перестав метаться по потолку и книжным корешкам. В наступившей тишине стало слышно, как за стеной, в маленькой комнатке Дирка, тихонько поскрипывает перо — он что-то писал перед сном, возможно, дневник или заметки на полях книги. Я взяла перо, обмакнула его в чернильницу (чернила за день загустели, пришлось разбавить их парой капель воды) и написала короткий ответ Леоноре ровным, чуть уставшим почерком:

«Леонора, спасибо за сведения. Всё учту. Обнимаю, А.»

Всего несколько слов, но они стоили мне некоторого усилия — хотелось написать больше, спросить о подробностях, попросить ещё каких-нибудь слухов. Но я сдержалась. Леонора и так сделала всё, что могла, а излишнее любопытство к чужой прошлой жизни — дурной тон. К тому же, у меня было целых шесть дней, чтобы составить собственное мнение, а оно всегда ценнее любых сплетен.

Я сложила листок, вложила в него с помощью амулета остаток магии — совсем крошечный, ровно настолько, чтобы он долетел до столицы, — и отправила вестника. Синий сгусток на мгновение замер над столом, качнулся, словно прощаясь, и бесшумно растаял в воздухе, оставив после себя едва уловимый запах озона и горячей пыли. Затем я откинулась на спинку кресла — старого, продавленного, но удивительно удобного, с подлокотниками, исцарапанными когтями давно умершей кошки — и прикрыла глаза.

Внизу, в библиотеке, всё ещё горел свет. Я не видела его, но чувствовала — особое, тёплое свечение старых ламп и свечей пробивалось сквозь щели в половицах и доносилось приглушённым, но устойчивым сиянием снизу. Голоса Веланда и Эверетта были едва слышны: первый — быстрый, слегка запинающийся, когда он увлекался; второй — низкий, спокойный, задававший редкие вопросы. Я прислушалась, но не разобрала слов — только интонации. Веланд явно был в своей стихии, показывая любимые рукописи, а Эверетт, судя по паузам, слушал внимательно и, кажется, не притворялся.

Зима только начиналась — впереди были долгие вечера, морозные ночи и неторопливые дни. И у нас было время. Время узнать друг друга, притереться, проверить, насколько мы совместимы в малом и большом. Письмо Леоноры было ещё одним кусочком мозаики — тёмным или светлым, я пока не решила. Пока что картина складывалась: передо мной был человек без явных пороков, без долгов, без скандального прошлого. Но была в этом и своя сложность: безупречность часто бывает маской, а маски — это труд, который рано или поздно утомляет.

Я открыла глаза, погасила лампу — пламя сначала затрепетало, словно не желая угасать, потом послушно сжалось в крошечную оранжевую точку и исчезло, оставив после себя тонкую струйку маслянистого дыма. В кабинете стало почти темно: только лунный свет, пробивавшийся сквозь не затянутое снегом окно, рисовал на полу бледные, дрожащие прямоугольники. Я встала, поправила шаль, висевшую на спинке кресла, и пошла к себе.

Коридор был пуст и тих. Старые половицы привычно скрипели под моими шагами — знакомая, почти уютная музыка дома, который помнит каждую поступь. На стенах висели фамильные портреты. В полумраке их лица казались живыми, внимательными. Я всегда чувствовала себя под их взглядами немного неловко — будто они что-то ждали от меня, чего я пока не сделала.

На втором этаже, у своей спальни, я встретила. Экономка кивнула мне молча, с той особенной, почтительной краткостью, которая означала, что день окончен и всё в порядке. Я ответила тем же кивком и вошла к себе.

Поужинала я в спальне — Марта оставила на столике у кровати поднос с лёгкими закусками: кусочек холодного мяса, ломоть хлеба, кружку тёплого молока с мёдом. Я ела не спеша, глядя на пламя свечи в резном подсвечнике. Спать не хотелось — голова была полна мыслей, но они были какими-то тягучими, без острых углов, и я поняла, что день меня утомил не столько делами, сколько непривычным присутствием чужого человека в доме.

Потом пришла служанка — тихая девочка Лина, которую Марта взяла в дом прошлой осенью, — помогла мне переодеться. Она двигалась осторожно, почти боязливо, но руки у неё были ловкие и быстрые. Я разрешила ей не ждать, когда я лягу, и она ушла, оставив меня одну. Спальня погрузилась в тишину, нарушаемую только мерным тиканьем напольных часов в углу да редким потрескиванием догорающих поленьев в маленьком камине.

Я улеглась в постель — высокую, с горой подушек и тяжёлым стёганым одеялом, набитым гусиным пухом. Простыни были свежими, пахли лавандой, которой Марта перекладывала бельё в шкафу. Я свернулась калачиком под тёплым одеялом, прикрыла глаза и почувствовала, как усталость мягко растекается по телу.

Спала я в ту ночь без сновидений. Просто темнота, тишина и глубокое, ровное забытьё, как бывает после долгого дня на свежем воздухе. Ни тревог, ни образов — только мерное дыхание и редкое поскрипывание половиц в коридоре, когда кто-то из слуг проходил мимо.

Утро выдалось ясным, морозным. Я проснулась от того, что в окно бил солнечный свет — яркий, белый, отражавшийся от снега и заливавший спальню ровным, почти слепящим сиянием. Шторы я вчера не задернула, и теперь лучи лежали на полу длинными косыми полосами, поднимались по стенам до самых карнизов. За окном ни облачка, небо бледно-голубое, с едва заметной розоватой дымкой на востоке. Мороз, видимо, усилился — на стёклах за ночь выросли причудливые ледяные узоры, папоротники и перья, которые плавились и таяли от утреннего тепла.

Я встала, накинула халат — тёплый, шерстяной, тёмно-зелёный, подарок Леоноры — и подошла к окну. Внизу, во дворе, уже кипела жизнь: Иво разгребал лопатой дорожки, дым из конюшенной трубы поднимался прямым, не колеблемым ветром столбом, пара лошадей пила воду из ещё не замёрзшей колоды. Снег искрился под солнцем так, что глазам было больно, и я на мгновение зажмурилась — зрение пронзила россыпь золотых и голубых искр.

В обеденном зале горел камин — большой, сложенный из тёмного камня, с медной решёткой, где мягко потрескивали берёзовые поленья. От них пахло дымком и чуть сладковатой берёзовой корой. На столе, накрытом белой льняной скатертью, дымилась каша в глиняной миске, пахло свежим хлебом — Марта, должно быть, встала затемно, чтобы испечь, — и мёдом в сотах, янтарно-жёлтых, с оплывшими на деревянное блюдце сладкими подтёками.

Эверетт уже сидел на своём месте, когда я вошла — в тёмно-синем домашнем камзоле, без обычной светской безупречности: ворот рубашки не застёгнут на верхнюю пуговицу, волосы чуть влажные после умывания. Но опрятно, даже элегантно в своей камерной простоте. Он держал в руке чашку с чаем — пар поднимался над ней мягким облачком, — и читал какой-то листок, который при нём, видимо, оставил камердинер. Услышав мои шаги, он поднял голову и отложил бумагу.

— Доброе утро, госпожа Карантар, — он кивнул, и голос его был ровным, чуть хрипловатым со сна, что придавало ему непривычную, почти домашнюю мягкость.

— Доброе утро, лорд Эверетт. — Я заняла своё место, поправила салфетку. — Выспались?

— Вполне, — он отставил чашку и чуть усмехнулся. — Здесь тихо, в столице такого нет. Там даже ночью что-то гудит — то экипажи, то соседи, то собственные мысли. А здесь… — он повёл рукой, обводя залитый утренним светом зал, — словно в другой мир попал.

Мы взялись за еду. Марта, как всегда, приготовила просто, но сытно: овсяная каша с маслом — крупитчатая, рассыпчатая, с золотистыми наплывами топлёного масла в углублениях; сыр — твёрдый, с белой плесенью по краям; поджаренные ломтики хлеба, румяные и хрустящие; мёд в сотах, янтарный и тягучий, который я намазывала на хлеб тонким слоем, стараясь не капнуть на скатерть; и травяной чай — из зверобоя, мяты и сушёной малины, тёмно-золотистого цвета, с лёгкой горчинкой.

— Сегодня солнечно, — заметил Эверетт, поглядывая в окно, где снег искрился так, что даже сквозь толстые стёкла было видно, как переливаются миллионы крошечных граней. — Снег искрится, как рассыпанный сахар. В детстве я любил ходить по такому снегу — он скрипит особенно звонко.

— Зимой это радует, — ответила я, помешивая кашу, чтобы остыла. — Особенно после серых дней, когда небо висит низко и снег идёт сутками. Тогда кажется, что света не будет уже никогда.

— Вы много времени проводите в этом зале? — спросил он, беря кусок хлеба.

— Нечасто, — призналась я, подумав. — Обычно завтракаю в кабинете, если много дел. Это быстрее и удобнее — можно одним глазом смотреть в бумаги, другим на чашку. Но для гостей всегда здесь. Марта обижается, если я пренебрегаю столовой.

— Для меня можно было бы и в кабинете, — сказал он. — Я не нуждаюсь в церемониях. Честно говоря, дома я часто завтракаю стоя, на ходу, чем Филипп ужасно недоволен.

— Мне несложно, — ответила я, и это была правда. — К тому же здесь светлее. В кабинете окна выходят на север, и даже в солнечный день там сумрачно.

Я кивнула на высокие окна зала, в которые лилось утро, делая тени чёткими и глубокими, а огонь в камине — почти невидимым.

Мы помолчали, доедая кашу. Тишина была лёгкой, без напряжения. Я заметила, что Эверетт ест с аппетитом, но неторопливо, и что он дважды потянулся к соли, хотя блюдо казалось мне достаточно солёным — значит, у него пристрастие к более острым вкусам, мелочь, которая почему-то запомнилась. Он взял ещё один кусок хлеба, намазал его мёдом — щедро, почти небрежно, и мёд потёк по пальцу, но он слизнул его без смущения, как делают люди, привыкшие к простоте в мелочах.

— Чем займётесь сегодня? — спросил он, обтирая пальцы салфеткой.

— Утром — отчёты, — сказала я, мысленно перебирая стопку бумаг, оставленных на столе. — Потом проверю мастерскую — Иво обещал починить замок в кладовой, но он занят сеном, так что я лучше сама посмотрю. Потом загляну к Веланду в библиотеку, надо обсудить одну закупку свитков. А вы?

— Думаю, ещё почитаю свитки, — он чуть оживился, и в глазах мелькнул интерес. — Вчера не успел — ваша библиотека огромна, а Веланд такой увлечённый рассказчик, что мы проговорили дольше, чем я рассчитывал. Он обещал показать старые карты северных трактов, те, что рисовали ещё до большой войны.

— Он хорошо знает архив, — кивнула я, чувствуя лёгкую гордость за своего мага-хранителя. — Веланд живёт книгами. Иногда мне кажется, что он знает их лучше, чем живых людей. Справитесь без меня? Мне не хотелось бы, чтобы вы чувствовали себя заброшенным.

— Вполне. — Он усмехнулся — спокойно, без тени обиды. — Я не ребёнок, госпожа Карантар. И умею занимать себя сам. К тому же, я здесь именно для того, чтобы посмотреть, как вы живёте в вашем обычном ритме.

— Я и не говорю ничего подобного, — ответила я, чувствуя, что надо смягчить тон. — Просто вежливость. Мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я прячусь за счетами, избегая общества.

— Не подумаю, — сказал он ровно.

Он допил чай, отставил чашку — на дне осталась гуща и несколько сухих листочек травы. Затем посмотрел на меня с любопытством, немного прищурившись, словно разглядывая что-то в моём лице, что раньше не замечал.

— Вы всегда такая деловая? — спросил он.

— По утрам — да, — ответила я честно. — Утро — лучшее время для работы, пока голова свежа. Днём могу быть почти светской, если нужно. Но после обеда обычно наступает спад, и тогда я либо читаю, либо хожу по двору, проверяя хозяйство.

— Я заметил, — он чуть улыбнулся, и улыбка эта тронула уголки глаз, сделав его лицо мягче. — На балу вы были очень… хозяйственной. Помню, как вы руководили подачей блюд и одновременно разговаривали с тремя гостями.

— Это был бал, — я пожала плечами. — А здесь — обычный день. На балу надо быть в форме, как на поле боя. А дома можно позволить себе меньше блеска и больше правды.

— Мне нравится этот обычный день, — сказал он, и голос его прозвучал тише, почти задумчиво. — Спокойно, без суеты. В столице я устаю от людей. От их масок, от вечных улыбок, от необходимости помнить, кому что обещал. А здесь… здесь можно просто дышать.

— Тогда отдыхайте, — ответила я, чувствуя, что его слова тронули меня больше, чем я ожидала. — Карантар для того и создан, чтобы здесь можно было передохнуть.

Он кивнул, и мы почти одновременно поднялись из-за стола. Стулья чуть скрипнули по выскобленному полу. Марта уже стояла в дверях с подносом, чтобы убирать посуду, и посторонилась, пропуская нас.

— Если понадоблюсь — я в библиотеке, — сказал Эверетт, поправляя обшлаг камзола.

— Хорошо. До обеда, — ответила я.

Он повернулся и пошёл к лестнице, ведущей в подземелье, — уверенно, без лишних оглядок, но и не так поспешно, как человек, которому не терпится уйти. Я смотрела ему вслед несколько мгновений: тёмно-синяя ткань камзола, мягкий шаг, чуть заметная фигура камердинера Филиппа, который ждал в холле с какой-то папкой в руках.

Затем я повернулась в сторону кабинета. За окном светило солнце, снег искрился — белый, чистый, слепящий, — и на стеклах загорались крошечные радужные блики в тех местах, где ледяные узоры были особенно тонкими. День обещал быть спокойным, ясным и без резких событий — ровно таким, какой мне был нужен, чтобы перевести дух после вчерашнего приезда и подумать о том, что будет дальше.

Я вошла в кабинет, села за стол и взяла перо. Работа ждала. Но мысли всё равно возвращались к Эверетту — к его замечанию об усталости от людей, к его спокойной усмешке, к тому, как он ел мёд с хлебом. Всё это были маленькие, ничего не значащие штрихи, но именно из них складывался портрет. И пока что портрет мне нравился.

Слишком нравился. Это было опасно.

Я тряхнула головой и углубилась в отчёты.

Глава 3

После завтрака я поднялась в кабинет. Ступени лестницы были натёрты воском до мягкого блеска, и мои шаги звучали глухо, поглощаемые толстыми половицами и ковровыми дорожками. В коридоре второго этажа пахло сушёной лавандой — Марта развесила мешочки с травами ещё осенью, и теперь этот запах смешивался с утренней прохладой, которая просачивалась из плохо притворенной створки чердачного окна. Я вошла в кабинет, притворила за собой дверь и на мгновение замерла у порога.

Солнце уже поднялось выше и теперь заливало комнату ровным, белым светом, отражавшимся от снежного поля за окном. На столе всё ещё лежали вчерашние бумаги — отчёты управляющего, счета от купца Кларка, список зимних закупок, который я так и не закончила. Дирк, как обычно, сложил их в аккуратные стопки, но я видела, что он немного перепутал порядок: квитанции о поставках муки оказались поверх писем от арендаторов. Мелочь, но она говорила о том, что мальчик ещё учится, хотя и старается изо всех сил.

Я подошла к столу, но прежде чем углубиться в отчёты, позвонила в колокольчик, вызывая Марту. Колокольчик был старым, медным, с потёртой ручкой, и звук у него был особенный: не резкий, а глубокий, певучий, словно он не звал, а приглашал. Три удара — и тишина снова сомкнулась над комнатой, только где-то внизу послышались быстрые, уверенные шаги.

Марта появилась через минуту — ни раньше, ни позже, именно столько времени нужно было, чтобы подняться с первого этажа, отложив любое дело. Она вошла без стука (это право было у неё одной), с неизменной табличкой в руках, но без той усталой озабоченности, что бывает в разгар работ. Зимние дела шли своим чередом: запасы проверены, дрова подсчитаны, скотина здорова. Экономка выглядела спокойной, даже чуть помолодевшей, и я в который раз подумала, что её место в этом доме так же естественно, как место старого дуба перед крыльцом.

— Марта, как устроились новые девушки? Лина и Фрида? — спросила я, указывая ей на стул, стоявший у торца стола. Сама села в своё кресло, отодвинув бумаги чуть в сторону — разговор предстоял недолгий, но важный.

Она присела на самый краешек стула — по привычке людей, которые всю жизнь прислуживают и не умеют расслабляться даже в минуты отдыха — и расправила передник, белый, накрахмаленный до хруста. Движения у неё были неторопливыми, точными, как у человека, который привык каждую минуту тратить с толком.

— Хорошо, госпожа. — Марта чуть склонила голову, и я заметила, что на её висках прибавилось седины за эту осень. — Я определила их в общую комнату для швей, там тепло, кровати свободные нашлись. Девушки скромные, тихие, без капризов. С утра уже были в мастерской, смотрели, как работают наши мастерицы. Не просто глазели, а спрашивали, запоминали. Лина даже записывала что-то в тетрадку — я заглянула краем глаза, схемы стежков, кажется.

Я кивнула, чувствуя удовлетворение. Пристроить двух бедных родственниц — дело чести для семьи, но мука, когда они оказываются ленивыми или капризными. В этот раз, кажется, повезло.

— А что с умениями? Мать хвалила, но одно дело слова, другое — дело.

Марта кивнула, доставая из кармана передника табличку — тонкую дощечку из гладко отполированного дерева, с зажимом для бумаги. На ней были нацарапаны карандашом короткие пометки, её собственная скоропись, понятная только ей и, может быть, мне, после долгих лет знакомства.

— Я проверила. — Она заглянула в записи, хотя, я была уверена, помнила всё и так. — Лина, старшая, показала вышивку — ровные стежки, рисунок аккуратный. Не виртуозно, но чисто, без узелков и перекосов. Она же взялась за простую рубаху, сшила за вечер — быстро, но не в ущерб качеству. Я посмотрела при свечах, на просвет: строчки крепкие, подол ровный, ни одной пропущенной петли. Не хуже, чем у наших опытных швей. А эти, знаете, иногда торопятся, а потом распарывать приходится.

Она говорила с той особенной интонацией человека, который по-настоящему понимает толк в женской работе — не свысока, а с уважением. Я слушала и думала о том, как много значит для дома такая экономка. В столице за деньги можно нанять десяток вышколенных управляющих, но ни один из них не будет знать, ровно ли пришит рукав у новой служанки и не ссорятся ли девушки за шитьём.

— Фрида помладше, но тоже старательная, — продолжала Марта, пряча табличку обратно. — Пока доверили сортировать нитки и готовить лоскуты, но она уже просится за иглу. Думаю, через пару дней можно дать ей простой заказ — подшить простыни или заштопать старые полотенца. Пусть руку набьёт, а там видно будет.

— Характер? Не ссорятся с другими? — спросила я, хотя уже догадывалась об ответе. Марта не стала бы хвалить тех, кто нарушает покой в доме.

— Нет, госпожа. — Она качнула головой, и седой локон выбился из-под чепца. — Держатся скромно, но не забито. Спрашивают, если не понимают, а не делают вид, что всё знают. Другие швеи их приняли хорошо — свои же, из обедневших родственников, многим такое знакомо. Моя бабушка, царствие ей небесное, тоже в чужих людях мыкалась, пока в дом не попала. Так что тут без злобы.

Я кивнула, довольная. Ещё одна проблема решилась без лишних хлопот. Девушки, которых я согласилась взять из жалости и по просьбе дальней родственницы, оказались не обузой, а подспорьем. Такое бывало нечасто, и я мысленно поблагодарила судьбу за маленькую удачу.

— Если будут хорошо работать, добавь им немного к жалованью, — сказала я, поворачиваясь в кресле, чтобы лучше видеть Марту. — Не как мастерицам, но больше, чем новичкам. Пусть видят, что старание ценят. И скажи им, что если освоят сложные вышивки к весне, то можно будет пересмотреть плату.

— Поняла, госпожа. — Глаза Марты чуть потеплели — она всегда одобряла, когда я была щедра, но в меру. — Я присмотрю. И Лине передам, и Фриде. Только вы уж меня не гоните, если я с ними строга буду — мастерство без строгости не даётся.

— Не гоню, — усмехнулась я. — На то ты и экономка.

Марта поднялась — легко, без кряхтения, хотя годы уже давали о себе знать по утрам, я замечала, как она держится за перила на лестнице, — но задержалась у стула, переминая в руках край передника. Это был верный знак: она хотела спросить о чём-то, но не решалась, боясь показаться назойливой.

Я выжидающе подняла бровь, и она решилась.

— Госпожа, а лорд Эверетт... — Марта чуть наклонила голову к плечу, и на её лице появилось выражение деловитого, но искреннего любопытства. — Он будет часто бывать? Я к тому, чтобы знать, как готовить комнаты и какие запасы держать. Если он наездом — одно, а если…

Она не договорила, но я поняла. Вся усадьба, конечно, уже знала, что лорд прибыл не просто так, и Марта, с её житейской мудростью, пыталась осторожно выведать, стоит ли привыкать к новому порядку.

— Пока не знаю, — ответила я честно. — На эту неделю — да. Дальше посмотрим. Но ты не беспокойся, его камердинер сам о нём заботится. Нам только комнату убирать да к столу подавать. И чтобы в библиотеке Веланду не мешали, если они там засиживаются.

— Это мы умеем, — кивнула Марта, и в её голосе прозвучала твёрдая уверенность. — Просто спросила, чтобы знать, как готовиться. Если гость важный — одно меню, если свой — другое.

— Готовься как к приезду важного, но ненавязчивого гостя, — сказала я, подбирая слова. — Без лишней суеты, но чтобы всё было достойно. Он, кажется, не любит пафоса, но и невнимательности тоже не простит. Рыба, мясо, простые супы — как вчера, ему понравилось. Из сладкого — что сами печём, без столичных выкрутасов.

— Значит, по-домашнему, но с достоинством, — резюмировала Марта, и я поняла, что она уловила всё, что нужно. — Сделаю.

Она вышла, тихо притворив за собой дверь — даже ручка не скрипнула, потому что Марта помнила, что я не люблю резких звуков по утрам. Я слышала, как её шаги удаляются по коридору, как где-то внизу открывается дверь кухни и доносится приглушённый говор — она уже отдавала распоряжения повару.

Я вздохнула, поправила на себе ворот платья и вернулась к отчётам. Мысли о девушках отпустили — теперь они были в надёжных руках, и можно было не беспокоиться. Вместо этого в голову полезли другие: о том, как Марта спросила про Эверетта, о её любопытстве, которое она старательно прятала за деловитостью, и о том, что вся усадьба, наверное, уже гудит от догадок. «Это ничего, — подумала я, перелистывая счета. — Пусть гудят. Сплетни — это не беда, беда, когда нет работы».

Я взяла перо, обмакнула его в чернила и начала проверять столбец за столбцом. Суммы сходились, поставки были вовремя, долги не росли. Карантар стоял крепко, как и всегда.

Обед подали ровно в полдень. Я знала это по многолетней привычке Марты: как только часы в холле начинали отбивать двенадцать глухих, неторопливых ударов, она уже стояла у дверей столовой с подносом. Сегодня я спустилась чуть раньше, застав в обеденном зале ещё запах утренней уборки — влажного дерева и пчелиного воска, которым натирали стол. За окнами солнце стояло в зените, но зимнее светило не поднималось высоко, и его лучи падали в комнату длинными, косыми четырёхугольниками, пересекавшими пол и поднимавшимися по стене у камина.

Я застала Эверетта уже сидящим за столом. Он не заметил моего прихода сразу — так был поглощён книгой, которую держал в руках. Это был старый, тяжёлый том, взятый, вероятно, из библиотеки: тёмный переплёт из тиснёной кожи, потрескавшейся на корешке, с медными уголками, потемневшими от времени. Из книги торчала закладка — не простая ленточка, а узкая полоска тёмно-синего шёлка, вышитая серебряной нитью по краям. Веланд иногда вкладывал такие в особо ценные экземпляры, чтобы подчеркнуть их важность.

Эверетт водил пальцем по странице, чуть шевеля губами — казалось, он читал не глазами, а кончиками пальцев, вживаясь в текст. Пламя свечей в канделябрах мерцало, отражаясь в его зрачках, и в этой полной погружённости было что-то почти трогательное — взрослый, сдержанный мужчина, забывший о времени над старой книгой, как мальчишка.

— Увлеклись? — спросила я, занимая своё место и поправляя салфетку. Голос мой прозвучал тише, чем обычно, чтобы не испугать, не выдернуть его резко из мира пергамента и чернил.

Он поднял голову, и на мгновение в его глазах мелькнула та растерянность человека, который только что вернулся из далёкого путешествия. Затем он моргнул, узнал меня, и его лицо приняло привычное вежливое выражение, но с лёгким оттенком вины.

— Простите, — он закрыл книгу — клацнули медные застёжки — и отложил её на соседний стул, бережно, как спящего ребёнка. — Веланд дал мне почитать на ночь. «Записки садовника из дальнего храма», двенадцатый век, представьте себе. Там описаны способы прививки фруктовых деревьев, которые считались утерянными. Не удержался, взял с собой. За завтраком не решился достать — побоялся, что вы сочтёте меня невежей.

— Напротив, — сказала я, — я ценю людей, которые умеют увлекаться. Только не читайте за едой, глаза испортите.

— Это мне в детстве говорила гувернантка, — усмехнулся он.

В дверях появилась Марта с супницей в руках — фаянсовой, белой с синей каймой, из которой поднимался густой, аппетитный пар. Она поставила супницу на подставку и начала разливать суп по тарелкам — лёгкий, куриный, с зеленью, с мелкими клёцками и кружочками моркови, которые плавали в прозрачном, янтарном бульоне. Запах свежего укропа и петрушки разошёлся по залу, смешиваясь с дымком из камина.

Мы принялись за еду. Я ела медленно, чувствуя, как тепло растекается по телу, и наблюдала за Эвереттом краем глаза. Он ел не спеша, ложку подносил ко рту ровно, без лишней осторожности или, напротив, торопливости, но мысли его, казалось, были далеко. Он смотрел на бульон, но видел, наверное, те строки, которые только что читал — средневековые грядки, привитые ветки, аббатство в осенних туманах. Это было заметно по тому, как он иногда замирал с ложкой на полпути, а потом спохватывался и продолжал есть.

— Ваша библиотека, госпожа Карантар, — сказал он наконец, отодвигая тарелку — в ней осталось только несколько глотков бульона да веточка укропа. — Это нечто удивительное. Я много где бывал, видел разные собрания — и в столице, и в южных княжествах, и даже за морем, в Эранской академии. Но такого… — он покачал головой, и в этом жесте было не вежливое преувеличение, а искреннее изумление. — В столичных архивах нет столько древних свитков. А те, что есть, часто в плохом состоянии, рассыпаются, их боятся трогать. У вас же — словно время остановилось.

— Стазисные поля, — ответила я, отодвигая свою тарелку. — Мои предки позаботились о сохранности. В своё время это стоило огромных денег, но теперь я понимаю, что они были правы. Каждое поколение что-то добавляло, и никто не позволял себе халатности.

— Веланд показал мне медицинские трактаты, — продолжил Эверетт, и в его голосе послышался тот особенный, оживлённый тон, который бывает у коллекционеров, нашедших редкую вещь. — Представьте, полное описание операций при камне в почках с рисунками инструментов. И агрономические записи, где указаны севообороты, которые мы считали изобретением прошлого века. Даже карты, на которых обозначены места, ныне считающиеся потерянными: старые дороги, заброшенные храмы, целые деревни, исчезнувшие с лица земли во время болезней. Это бесценно. В прямом смысле слова. Вы отдаёте себе отчёт, на каком сокровище сидите?

Я кивнула, не комментируя вслух, но внутри что-то шевельнулось — гордость за предков, смешанная с лёгкой тревогой. Похвала была приятна, особенно от человека, который явно разбирался в таких вещах. Но я помнила, что именно библиотека — одна из причин, почему он здесь. И его интерес, искренний и глубокий, не отменял того факта, что мы заключили сделку. Он получит доступ к знаниям, я — его поддержку в свете и защиту для поместья. «Не позволяй себе обманываться», — мысленно сказала я себе, пока Марта бесшумно убирала тарелки. «Восторг перед древними свитками не делает его влюблённым дураком. И ты не влюблённая девчонка».

— Вы не планируете открыть доступ для учёных? — спросил он, берясь за второе. Марта подала запечённую рыбу — сегодня это был сиг, выловленный в Нижнем озере ещё по перволедью, с картофелем, запечённым в мундире, и тушёной капустой с клюквой. Рыба пахла розмарином и лимоном, которые Марта любила так же, как я — корицу. — Это могло бы принести вам не только деньги, но и вес в академических кругах.

— Пока нет, — ответила я, аккуратно отделяя филе от кости. — Сначала нужно разобрать, систематизировать, понять, что именно мы нашли. А потом — возможно. Но под контролем. И не для всех. Я не хочу, чтобы сокровища моего рода растащили по кусочкам безответственные дилетанты.

— Разумно, — он помолчал, прожевал кусок рыбы и отпил воды из стакана. — Веланд сказал, что вы назначили его хранителем. Хороший выбор. Он знает своё дело и, кажется, искренне увлечён.

— Именно поэтому я его и взяла, — подтвердила я, чувствуя удовлетворение от того, что мой выбор одобряет знающий человек. — Такие люди не врут, когда говорят о любви к знанию.

— Такие люди вообще редко врут, — заметил Эверетт. — У них нет для этого времени.

Мы поели в тишине, и на сей раз это было не неловкое молчание, а покой двух людей, которым не нужно заполнять каждую паузу словами. За окнами ветер слегка шевелил снег на карнизе, и редкие снежинки срывались с крыши, кружась в солнечных лучах. Камин потрескивал, дрова оседали, и красноватый свет танцевал на потолке.

На третье Марта подала компот из сухофруктов — тёмный, густой, с плавающими ломтиками кураги, чернослива и вяленых яблок — и маленькие пирожные с яблоками, посыпанные сахарной пудрой. Пирожные были ещё тёплыми, только что из печи, и от них шёл сладкий, чуть карамельный дух. Эверетт взял одно, надкусил, и на его губах осталась белая сахарная дорожка, которую он тут же слизнул с непринуждённостью человека, который не боится выглядеть обычным.

Потом он отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой — медленно, тщательно — и посмотрел на меня с выражением, в котором смешались благодарность и какая-то новая, более внимательная оценка.

— Знаете, госпожа Карантар, я думал, что библиотека — это просто повод, — сказал он негромко. — Удобное объяснение для моего визита, тема для разговоров. Но теперь вижу, что это действительно сокровище. И я рад, что мы договорились. Рад, что вы доверили мне доступ к этому.

— Договор есть договор, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без излишней теплоты. — Вы получаете доступ, я — вашу помощь. Всё честно.

— Честно, — повторил он, и в этом слове, сказанном с лёгкой, чуть горьковатой интонацией, послышалось что-то от человека, который редко встречал честность в больших делах. — Редкое качество в наше время. В столице люди говорят одно, думают другое, а подписывают третье. С вами, госпожа Карантар, я чувствую, что могу не тратить силы на расшифровку.

Я не ответила. Сказать «спасибо» было бы неуместно — слишком личное. Сказать «вы правы» — самонадеянно. Я просто кивнула, давая понять, что приняла его слова к сведению.

Он допил компот до дна, поставил чашку на блюдце и откинулся на спинку стула. Стул под ним скрипнул — тот же знакомый, домашний скрип, который я слышала каждый день. «Удивительно, — подумала я, — как быстро чужой человек становится частью фона. Всего второй день, а его присутствие уже не кажется чем-то необычным».

— Если позволите, после обеда я снова спущусь к Веланду, — сказал он, потянувшись к книге на соседнем стуле и погладив её кожаный корешок. — Он обещал показать карты подземелий — те, что относятся к эпохе Старой Империи. Говорит, там есть пометки о забытых ходах под столицей. Меня это всегда интересовало.

— Конечно, — кивнула я, чувствуя, что он спрашивает не разрешения, а просто извещает — но с той вежливостью, которая не оскорбляет. — Вы здесь гость, лорд Эверетт. Делайте, что вам угодно. Если захотите чаю или чего-то ещё — скажите Марте или Филиппу. Мы не стесняемся.

Он улыбнулся краешком губ — не иронично, как вчера при встрече, а скорее устало-благодарно, и эта улыбка, тёплая и чуть грустная, вдруг сделала его лицо более человеческим, менее похожим на портрет из официальной хроники.

— Благодарю за обед. И за компанию, — сказал он, поднимаясь.

— Вам спасибо, — ответила я, оставаясь на месте.

Он вышел — неторопливо, но с той внутренней собранностью, которая чувствовалась в каждом его движении. Я слышала, как его шаги удаляются по коридору, как где-то внизу, у лестницы в подземелье, его встречает Филипп и что-то тихо докладывает. Потом хлопнула дверь, и наступила тишина.

Я осталась одна в обеденном зале. В окно светило солнце, снег искрился миллионами блёсток, и на белой скатерти дрожали солнечные зайчики, отражённые от стекол. Марта уже собирала посуду, двигаясь бесшумно и быстро, но я попросила её не торопиться и дать мне минуту.

Я смотрела на пустое место Эверетта, на книгу, которую он унёс, на чашку с остатками компота, и думала. Думала о том, что он, кажется, действительно ценит библиотеку не только как инструмент для сделки, но как живое, дышащее чудо. И это меня радовало — потому что библиотека была частью меня, частью рода, душой Карантара. Но это и настораживало: привязанность к вещам легче перерастает в привязанность к человеку, а привязанность — это риск.

«Не спеши, — сказала я себе, вставая из-за стола. — Зима только началась. У тебя есть время присмотреться, подумать, взвесить. Он не бежит в твою спальню с цветами, не клянётся в вечной любви. Он спокойно читает старые карты и хвалит твоего хранителя. Это, возможно, самый надёжный знак из всех возможных».

Я вышла из столовой, прошла в кабинет и села к окну. Снег всё так же искрился, и в этом белом, чистом, холодном свете было что-то успокаивающее. Мы были партнёрами, и пока это работало. А зима только начиналась. Впереди было ещё много обедов, много разговоров, много тихих вечеров у камина. Всё правильно. Ничего лишнего.

Глава 4

После обеда я спустилась в библиотеку. Лестница в подземелье была каменной, с широкими, стёртыми столетиями ступенями, и по бокам на стенах висели медные светильники, в которых сейчас, днём, не горел огонь. Сыростью здесь не пахло — Веланд следил за вентиляцией и влажностью, — но чувствовался тот особенный, чуть тяжёлый воздух, какой бывает в старых книгохранилищах: смесь кожи, пергамента, чернил и древесной пыли. Мои шаги отдавались глухим эхом, и я невольно пошла тише, словно боясь нарушить тишину, которая царила здесь веками.

Библиотека встретила меня теплом и мягким, жёлтым светом — Веланд зажёг лампы на столах, несмотря на то, что наверху ещё было светло. Внизу, за толстыми стенами, дневной свет почти не пробивался, и здесь всегда царили сумерки, уютные и располагающие к чтению. Сводчатый потолок терялся в полумраке, высокие шкафы из тёмного дуба тянулись вдоль стен, их резные дверцы были приоткрыты, показывая тесные ряды корешков. В воздухе висела почти осязаемая тишина — не пустая, а наполненная тысячами голосов, которые затихли на страницах.

Теодор сидел за длинным столом — тем самым дубовым монстром, за которым могли разместиться двенадцать человек, — окружённый свитками и книгами. Они лежали вокруг него неаккуратными, но какими-то осмысленными кучами: раскрытые тома лежали корешком вверх, свитки были развёрнуты и прижаты на концах гладкими речными камнями, которые Веланд использовал вместо пресс-папье. Перед ним лежал раскрытый том с миниатюрами — роскошный часослов, вероятно, пятнадцатого века, с киноварными инициалами и золотым тиснением на полях. Теодор что-то быстро записывал в свой блокнот — кожаный, потёртый на углах, с торчащими из него листочками и закладками.

Он писал с тем особенным, сосредоточенным усердием, которое я заметила в нём ещё при первом знакомстве. Его перо летало по бумаге, голова была низко склонена, и в отсветах лампы его молодое, ещё по-мальчишески округлое лицо казалось почти строгим. Жилетка на нём была расстёгнута, рукава рубашки закатаны до локтей — в библиотеке было тепло, и он явно чувствовал себя здесь как дома.

— Теодор, — окликнула я, остановившись в двух шагах от стола.

Он поднял голову, щурясь от света лампы, которая била ему прямо в глаза. На мгновение в его взгляде мелькнула растерянность — он погружался в работу так глубоко, что реальность вокруг переставала существовать. Затем он узнал меня, и лицо его просветлело, но тут же сделалось озабоченным.

— Госпожа! — Он отложил перо и прижал руку к груди. — Вы меня напугали. Я зачитался, не слышал шагов. В этом виноват часослов — такие миниатюры, такие детали! Вы только посмотрите на этих единорогов…

— В другой раз, — улыбнулась я и присела на край стула напротив, положив руки на стол. Дерево под пальцами было гладким, прохладным, с выемками от чернильниц и ножей для разрезания бумаги — следы многих поколений читающих людей. — Я хочу поговорить с вами о вашем будущем.

Теодор мгновенно посерьёзнел. Он выпрямился, застегнул верхнюю пуговицу жилетки (движение, выдававшее волнение), и его глаза, большие и светлые, впились в моё лицо с тем напряжением, какое бывает у человека, который ждёт приговора. Я вдруг осознала, как он молод — не намного старше Дирка, наверное, года двадцать два или двадцать три — и как много значит для него каждое моё слово.

— Вы знаете, что Веланд теперь работает у меня постоянно, — начала я неторопливо, чтобы дать ему время успокоиться. — Хранитель библиотеки и советник по древностям. У него есть жалованье, комната, полный пансион и свобода исследований. — Теодор кивнул, его кадык дёрнулся — он сглотнул. — Я хочу предложить вам то же самое.

Теодор выпрямился — так резко, словно его подбросило, — глаза его расширились, и в них вспыхнул такой живой, такой детский восторг, что я невольно улыбнулась.

— Мне? — переспросил он, словно не веря своим ушам. — Вы предлагаете… мне? Постоянное место? Здесь?

— Да, — подтвердила я, складывая руки на столе. — Вы отлично показали себя с самого начала. Ваши знания и энтузиазм помогли нам оценить картины, а теперь и библиотеку. Мне нужен человек, который будет заниматься художественной частью собрания: манускриптами, миниатюрами, книгами по искусству. А также помогать Веланду в систематизации — он силён в хрониках и картах, но в искусстве разбирается хуже.

Я сделала паузу, чтобы слова улеглись. Теодор сидел не дыша, вцепившись пальцами в край стола.

— Жалованье — такое же, как у него, — продолжила я. — Комнаты в усадьбе — у нас есть свободные на втором этаже, с окнами на сад. Питание за общим столом. Полный пансион, как и у всех моих постоянных сотрудников.

Он молчал, и я добавила, смягчая голос:

— Вы свободны в своих исследованиях. Можете публиковать работы с моей санкции, но с условием, что я буду видеть их до отправки. И, конечно, будете иметь доступ ко всем находкам без исключения — даже к тем, которые Веланд пока не успел разобрать.

— Госпожа… — голос Теодора дрогнул, и я увидела, как на его глазах выступила влага. Он быстро моргнул, с усилием сдерживая эмоции, и его пальцы, лежавшие на столе, чуть заметно задрожали. — Это… я и мечтать не мог. Работать с такой коллекцией постоянно, не оглядываясь на скудные средства, на случайные заработки, на съёмные углы… Да я с радостью! С превеликой радостью, госпожа!

Он вскочил так порывисто, что стул под ним заскрипел и едва не опрокинулся — Теодор поймал его на лету, не глядя, и протянул мне руку. Широкая, тёплая ладонь, с чернильными пятнами на пальцах, с обкусанными ногтями — привычка, оставшаяся от студенческих лет. Я пожала её, чувствуя, как сильно он волнуется.

— Тогда договорились, — сказала я, освобождая руку. — Контракт подготовим на днях — Дирк напишет, у него почерк разборчивее моего. А пока — приступайте. Веланд вас введёт в курс, покажет, что уже сделано, а что ещё предстоит.

— Спасибо! Спасибо, госпожа Карантар! — Он сиял, как начищенный самовар, и я не удержала улыбку — такой искренней, такой детской была его радость. — Я не подведу! Честное слово! Я буду работать… я буду…

— Работайте, Теодор, — мягко перебила я, вставая. — Просто работайте. А всё остальное приложится.

Я поднялась и вышла из библиотеки, оставив его в окружении свитков. У двери я обернулась: он стоял посреди зала, сжимая в руках блокнот и глядя на меня с таким выражением, будто я только что подарила ему звёздное небо. Затем он медленно опустился на стул, провёл рукой по лицу, вздохнул и снова взялся за часослов — но пальцы его всё ещё дрожали, и он никак не мог попасть пером в чернильницу.

Я улыбнулась про себя и пошла наверх.

Вечером, спустившись в гостиную перед ужином, я услышала голоса. Гостиная — небольшая, уютная комната на первом этаже с камином из серого камня, низким потолком и мягкими креслами, обитыми выцветшим бархатом — всегда была местом для неформальных бесед. Здесь не принимали важных гостей, здесь отдыхали свои. Сейчас камин горел вовсю, отбрасывая на стены танцующие тени, и воздух был прогрет до приятной, почти летней мягкости.

Эверетт и Теодор стояли у камина — оба в домашних камзолах, без галстуков, — и оживлённо спорили. Теодор держал в руках книгу — ту самую, с миниатюрами, которую изучал днём, — и жестикулировал ею с такой энергией, что я боялась, как бы он не выронил её в огонь.

— …но эта строфа явно позднейшая вставка! — горячился Теодор, размахивая раскрытым томом. Его голос звенел от возбуждения, щёки раскраснелись. — Ритм ломается, лексика не та! Посмотрите на этот оборот — «о златострунная печаль» — в двенадцатом веке так не писали! Это стиль более поздней школы, как минимум четырнадцатый век!

— А я вам говорю, это авторская правка, — возражал Эверетт, спокойно, но с живым, неподдельным интересом. Он стоял, чуть откинувшись на каминную полку, скрестив руки на груди, и в его глазах горел азарт — тот самый, который я уже видела за обедом, когда он говорил о библиотеке. — Он сознательно нарушил размер, чтобы выделить ключевую мысль. Так делали многие древние поэты — архаизм как приём, а не ошибка переписчика.

— Кто именно? Приведите пример! — потребовал Теодор, подходя ближе.

— Хотя бы Элиан Среброуст в «Плаче по весне». Третья песнь, строфа седьмая. Тот же приём — смена размера на ямб посреди гекзаметра. И лексика там точно такая же — «златострунная» употребляется именно в контексте утраты. Это не случайность.

Теодор замер, затем, не говоря ни слова, полез в стопку книг, стоящих на столике у кресла. Он перебирал их с лихорадочной быстротой, бормоча себе под нос названия, наконец вытащил нужный том — невысокий, в тёмно-зелёном переплёте, с потрёпанным корешком — и принялся листать.

— Так… да… действительно… — бормотал он, водя пальцем по страницам. Его лицо вытянулось от удивления. — Но здесь не ямб, а… — он поднял глаза на Эверетта, и в его взгляде читалось уважение — то особенное, профессиональное уважение, которое один знаток оказывает другому. — Вы знаете древнюю поэзию? Не просто так, вскользь, а… на таком уровне?

— Знаю, — усмехнулся Эверетт, и в этой усмешке не было ни гордости, ни ложной скромности — только спокойное признание факта. — В молодости увлекался. Отец нанимал мне учителя древних языков, и тот привил любовь к текстам. А я, как видите, оказался благодарным учеником. И до сих пор люблю иногда почитать, когда выпадает свободный вечер.

— А как вы относитесь к поздним интерпретациям? — Теодор уже забыл о споре, перейдя к профессиональному разговору, и в его голосе слышался жадный, ученический интерес. Он придвинул стул и сел, положив книгу на колени. — Скажем, к переводам Ламберта? Или к более современным — к работам Кранца?

— С осторожностью, — ответил Эверетт, поворачиваясь к камину и подбрасывая в огонь небольшое полено. Искры взметнулись вверх и закружились в тяге, исчезая в дымоходе. — Многие переводчики грешат вольностями. Ламберт, например, слишком осовременивает лексику, теряя архаичное звучание оригинала. А Кранц… Кранц грешит обратным — он настолько стремится к буквализму, что текст становится нечитаемым. Золотая середина редка.