Читать онлайн Сеня Столпник. Почти фантастическая повесть бесплатно

© Ткачев Андрей, прот., 2026

© ООО ТД «Никея», 2026

* * *

Вы устали от глупости? Я тоже. Вы от бытовой глупости устали или от глобальной? Потому что я – от обеих. И вы, наверное, жаждете чуда? Будет вам чудо, и не одно.

Только давайте сначала разберемся с простыми фактами. Они тоже чудесны и тоже не налазят на голову. Жители планеты Земля живут на настоящей карусели. Космической карусели. Земля постоянно летит вокруг Солнца, не встречая сопротивления. Летит со скоростью около тридцати километров в секунду!

О! Так вот почему людям бывает тошно и у них кружится голова! На таких скоростях стошнит кого хочешь. А если еще учесть, что Земля и вокруг своей оси тоже вертится, говорят, со скоростью 1674 километра в час, то мне совсем становится не по себе. Любимое мною слово «стабильность» звучит как форменное издевательство при таком космическом беспокойстве.

* * *

Во времена Галилео Галилея[1] католические инквизиторы[2] поспешили и ошиблись. Они не успели вдуматься и понять, что открытые астрономией свежие факты говорят в пользу Бога, а не против Него. Посудите сами. Мы берем волчок и крутим его пальцами, чтобы он заплясал на месте. Или делаем то же с юлой. Сколько продлится их верчение? День? Час? Ну что вы! Минуту-две. Потом они лягут на бок и замрут. Энергия вращения иссякнет. Так Кто же это крутанул такую тяжелую планету, что она, не меняя скорости и не сбиваясь с маршрута, вот уже столько времени несется по точнейшей траектории в абсолютном холоде без дорожной разметки и светофоров? Ловкость Пальцев и силу Руки, сделавшей это, вы представляете?

Если бы ученые-доминиканцы[3] (а это была их работа – выискивать ереси) не поспешили отстаивать привычную модель мироздания, а вдумались в гелиоцентрическую теорию Коперника и прочее, у них в руках оказалась бы мощнейшая доказательная база в пользу Бога Всемогущего. Ну да ладно. Задним умом все крепки. И хорошо бы быть таким умным, как жена «потом».

* * *

Итак, мы летим. Летим постоянно, не останавливаясь, и вдобавок – вертимся. Эту высокоскоростную картинку совершенно невозможно представить. Но именно внутри нее мы и существуем. И каких вам еще чудес после этого? Стоит поверить в эти астрономические факты, и чем еще, скажите на милость, можно будет вас удивить?

Ну, разве что тем, что любая карусель вращается под музыку, и, значит, Земля тоже. Как я понимаю, до некоторых времен она вращалась молча. Потом родился человек по имени Иувал[4], «отец всех играющих на гуслях и свирели», и с тех пор голубой шарик носится на правах настоящей карусели, то есть его движение сопровождается мелодией.

* * *

Современные снобы утверждают, что музыкой, под которую Земля несется в космосе, является музыка Чайковского[5] по преимуществу. Дескать, ежесекундно на нашей планете исполняют, или репетируют, или слушают (в живом звуке или через устройства) что-то из Петра Ильича. Я не против Петра Ильича, и сам, если услышу что-нибудь из «Щелкунчика», не смогу оторваться – захочу слушать дальше. Но у меня есть свое мнение. Человеку необходимо иметь свое собственное мнение. Так мне еще покойный дед говорил. Выпускнику Императорского училища правоведения[6] я бы предпочел кантора церкви святого Фомы в Лейпциге. Говоря попроще, Чайковскому я предпочту Баха[7], и если уж нам суждено коллективно носиться в черном и холодном безвоздушии, то лучше делать это под аккомпанемент «Хорошо темперированного клавира»[8] или «Страстей по Матфею»[9].

* * *

Сам я не играю и не хочу копаться в причинах, что тому виной. Иногда мне даже кажется, что в генах моих, то есть в глубинах души моей, то ли тихо помер (но не завонялся), то ли тревожно уснул нереализованный музыкант. Вот почему я с тайным восторгом и еще более тайной завистью смотрю на людей, способных выдуть из флейты военный марш или заставить скрипку плакать.

И за Сеней-скрипачом, точнее за Семеном Ивановичем Юрловым, я наблюдаю с любовью и тайной завистью, описанной Мандельштамом[10]:

Вы сейчас спросите: какой такой Семен Иванович? Так я вам отвечу сперва вопросом на вопрос: вы что, не знаете Семена Ивановича? Да это же интереснейший человек, к тому же наш современник. Вот он идет по улицам Москвы, неся в руках скрипичный футляр, чуть-чуть ссутулившись и бормоча что-то под нос. Спорю на ящик шампанского… Нет! Спорю на билет в Большой театр, что он сейчас гримасничает и передразнивает дирижера: «Прошу учесть, что у Баха главную роль играют не динамические оттенки, а фразировка, акценты… Не оттенки, понимаешь ли, а фразировка… Много ты знаешь, что у Баха играет главную роль. Клоун! Выскочка!»

Так он бурчит, слегка ссутулившись, идя по гранитной набережной вдоль Москвы-реки, иногда жестикулируя свободной от футляра рукой.

Оркестр, в котором солирует Семен Иванович, сейчас репетирует Баха, Концерт для скрипки с оркестром ля минор. Часть вторая. Это прекрасная музыка. Если бы с Семеном Ивановичем Юрловым не произошло то, что произошло (что я намерен вам рассказать), он все равно был бы настоящим героем. Одним из тех героев, кто терзает натертые канифолью струны и обеспечивает музыкальное сопровождение полету Земли вокруг Солнца, а также ее вращению вокруг своей оси.

* * *

Он идет пешком по улицам вечерней Москвы, которую очень любит, на встречу с женой, которую тоже очень любит. Как вам такая романтика? И не чудо ли это в мире, в котором, кажется, уже никто никого не любит, а только все друг друга используют? А я всегда говорил, что чудес много. Их только нужно уметь замечать.

У этой семейной пары есть правило – один раз в неделю ходить вместе в кинотеатр, и не какой-нибудь, а тот, где показывают старое кино, черно-белое и даже иногда немое. Оля, его жена, – искусствовед. Пренебрегаемые массовым зрителем старые фильмы, тот штучный товар, который гораздо чаще попадает под определение «шедевр», были для нее и пищей, и увлечением, и заработком. И хобби, и бизнес в одном флаконе, так как она ведет курс истории кино в нескольких московских вузах. И чтобы совместить приятное с полезным, она, если это возможно, берет с собою мужа. А тот соглашается ради любви к ней и на всякий случай – авось и ему понравится. Вот и сегодня они должны встретиться в «Иллюзионе» на Котельнической набережной, чтобы посмотреть «Симеона Столпника»[11] Луиса Бунюэля[12].

* * *

– Оля! – Семен Иванович заметил жену и помахал ей рукой.

Она тоже заметила его и, привстав на цыпочки, как когда-то в юности, когда они только встречались, помахала в ответ. Когда они сблизились, последовал поцелуй, не то чтобы страстный – какие там страсти на двадцать пятом году совместной жизни, – но и совсем не дежурный. Они по-настоящему любили друг друга, чему я не устаю удивляться.

– Почему ты опоздал?

– Гномик репетицию затянул. Полчаса умничал про фразировку и акценты. А что мы сегодня смотрим?

– Бунюэля. «Симеон Столпник». Пошли быстрей. Уже, наверное, началось, а фильм короткий.

И они поспешили в плюшевую утробу расположившегося на первом этаже сталинской высотки кинотеатра, практикующего показ ретроклассики. Через минуту они найдут свои места, которые можно было бы и не искать – в зале находилось человек пять-шесть зрителей, не больше, – и вперятся взглядом в черно-белое сновидение, движущееся по экрану.

* * *

Я не оговорился, назвав киносеанс сновидением. Откинувшись в удобном кресле, человек в кинотеатре похож на спящего с открытыми глазами. Если вы работали санитаром или служили в армии, то, конечно, видели ночью много спящих людей, собранных в одном месте, будь то больничные палаты или казарма. Это странное зрелище, доложу я вам. Даже страшное. Хорошо, если кто-то сопит или храпит во сне, а может, шумно переворачивается с боку на бок. А если нет, то это застывшее лежбище легко принять за поле мертвых, облитое лунным светом.

Точно так же странно смотреть со стороны на кинозал, заполненный народом. Все будто спят наяву, и все смотрят один и тот же сон. А если на всех еще надеть одинаковые очки, как в 3D-кинотеатре, то получится картинка из футурологического кошмара.

* * *

Сон и кино – это пассивное созерцание, где ты ни на что не влияешь, но при этом и полное включение в то, что видишь, сопереживание. Ты веришь происходящему на экране и сочувствуешь ему, как во сне, какая бы чушь или дичь перед тобой ни развивалась. Мы ведь во сне ничему не удивляемся. Случись тебе лететь, как птица, над черепичными крышами Венеции, или играть в карты с Клеопатрой, или забить гол в ворота, которые защищает Менделеев… ты будешь переживать это как само собой разумеющиеся события. Полное доверие при полном незнании, что произойдет на следующем витке сюжета. И тьма. Теплая тьма утробы, как тьма батискафа, спускающегося в глубину неизвестности.

Если все это сложить, то получится если не полное, то очень близкое подобие между сном и созерцанием кинореальности. И как сон, вторгнувшийся из неизвестных глубин со своей кашей впечатлений, помыслов и образов, противоположен сознанию ясного дня, так и киноэкран дает в темноте свободу всему тому, на что среди белого дня смотреть то ли страшно, то ли стыдно, то ли глупо.

Согласитесь, это страшные щупальца, лезущие тебе под кожу и даже глубже, не делая даже элементарного разреза. Кровь не льется, анестезия не нужна, а проникновение во внутренний мир совершается. Смысловая связь между просмотром фильма и сновидением давно известна специалистам. У них для этого даже есть свой специальный термин – «ониризм», от греческого όνειρο – «сновидение».

И даже по времени первые коммерческие кинопоказы братьев Люмьер[13], и на бульваре Капуцинок в Париже, и в Лионе, очень близки к выходу в свет монографии Фрейда[14] «Толкование сновидений». «Прибытие поезда на вокзал Ла-Сьота» совершилось в 1896 году, а фрейдовское Die Traumdeutung – в 1900-м. Причем «отец психоанализа» заявлял, что во сне мы возвращаемся на время в состояние бессознательное, аналогичное внутриутробному периоду жизни.

Так что «плюшевая утроба» – это не оговорка. Это довольно меткая аналогия в отношении зрительного зала. Жаль только, не мною придуманная аналогия, а напрокат взятая у одного нобелевского лауреата, сказавшего:

* * *

Поначалу Сеня и вправду уснул. Во-первых, потому, что коль киносеанс есть сновидение наяву, на нем уснуть – не грех. Во-вторых, потому, что он устал сегодня на репетиции и плохо спал в предыдущую ночь. А в-третьих, потому, что он был до мозга костей любителем звуков, божественных и гармоничных, а вовсе не движущихся картинок. «Неисправимый звуколюб», как иногда называла его жена, вычитав это словосочетание опять же у Мандельштама. На походы в «Иллюзион» он соглашался больше из любви к жене, чем к кинематографу. Жена же смотрела на экран глазами специалиста и даже делала в телефоне какие-то заметки.

– Сеня! Не спи! – Она легонько толкнула мужа в бок.

– А? Что? – Семен Иванович открыл глаза и изобразил на лице заинтересованное внимание.

На экране обросший косматой бородой очень худой человек, одетый в какие-то тряпки, стоял на высоком столпе коринфского, кажется, ордера и вокруг него на земле крутилась какая-то незнакомая жизнь. Люди, один другого страннее, приходили и уходили, о чем-то спорили, что-то спрашивали у косматого человека. Он, не сходя со столпа и ни к кому не прикасаясь, творил чудеса. Например, вору, которого поймали и которому отрубили кисти рук, он возвратил конечности. Правда, первое, что тот делает возвращенной рукой, это дает шлепок собственному ребенку, что как бы намекает на несовершенство даже чудесного добра. Дьявол хочет свести худого человека со столпа и в виде Иисуса Христа является со льстивыми предложениями.

– Оля, это бред, – произнес минут через десять Семен Иванович. – Что мы здесь делаем?

– Это не бред, невежда. Это классика.

– Кто этот мужик?

– Это древний святой, Симеон Столпник[16].

Сеня помолчал минуту и с кислой миной спросил опять:

– Кто снял этот фильм, француз? (Французов Сеня стойко недолюбливал.)

– Нет. Испанец. В каком-то смысле даже мексиканец. Тише. Я потом расскажу.

Сеня опять закрыл глаза, но уже не спалось. Тогда он открыл один глаз и постарался вникнуть в происходящее. Фильм действительно заинтересовал его, и он открыл второй глаз. Этот косматый, худой человек, величественно стоящий в полный рост на высоком столпе, и был Симеоном Столпником. Площадка на вершине столба, на которой он стоял, была со всех сторон ограждена защитными веревками. Видимо, для того, чтобы во сне обитатель этой рукотворной возвышенности не скатился и не грохнулся вниз. Но он, кажется, и не спал вовсе. Это внизу люди по временам затихали, побежденные сном, а Сименон знай себе молился Отцу, то поднимая худые руки вверх, то разводя их крестообразно в стороны.

К нему опять пришел дьявол. На этот раз он приехал в гробу из глубины пустыни.

– Почему здесь так много нечистой силы? – шепотом спросил Семен Иванович у супруги. – Как у Гоголя в «Вечерах на хуторе близ Диканьки»[17].

– Потому что Симеон – великий святой. Он раздражает дьявола своей святостью, и тот хочет ему во что бы то ни было помешать. Видишь, уже третий раз искушает его.

– Третий? А какой первый?

– Девочка, которая ругалась по-латыни. Ты что, проспал?

– Не знаю, – слукавил Сеня. – Может, просто не обратил внимания.

Лента в целом небольшая, всего сорок шесть минут. Гораздо короче привычных фильмов. Поэтому вскоре на экране развернулись последние сцены, где побритый Симеон в современной одежде сидит в каком-то баре с искусительницей. Искусительницу, вернее опять дьявола, но в новом обличье, играла все та же женщина, которая в виде Христа и в виде блудницы уже появлялась возле столпа. «Видимо, у них с финансированием было туго», – подумал про себя Семен Иванович, и в это время попал в яблочко. Денег на проект в далеком 1965 году у Бунюэля, действительно, не хватало, и этим объяснялся и урезанный хронометраж, и другие вынужденные скромности киноработы.

Семен Иванович тряхнул головой. Говоря по-простому, он что-то почувствовал, но ничего не понял. О главном герое он ничего не знал. Выдуманный это персонаж или реальный? Если реальный, то для понимания фильма надо что-то знать о нем заранее, а не так вот смотреть, как баран в новые ворота, и обо всем шептаться с женой. Надо хоть теперь, постфактум, найти поясняющую информацию.

В какое время происходило это стояние на столпе и в каком месте? И зачем он это делал? А главное, не было ясно: издевается автор над главным героем, смеется над ним или, наоборот, уважает его и даже восторгается. Как-то смутно чувствовалась смесь того и другого. Словно сердце и голова режиссера разошлись в разные стороны, и головой он уважает главного героя, а сердцем подсмеивается над ним. Или наоборот: сердцем любит его, а умом насмехается.

В зале зажегся свет, и, значит, та горстка зрителей, что еще недавно спали с открытыми глазами, проснулись. Сеня с женой двинулись в сторону зеленой стекляшки с надписью «Выход», и вскоре свежий воздух вечерней Москвы лизнул их в лоб и в щеки, как резвый пес, радующийся возвращению домой своих хозяев.

* * *

Какое-то время они шли молча. От Котельнической[18] до их дома на Новом Арбате минут сорок пять пешком, если не старыми ногами. А ноги у Сени и Оли старыми вовсе не были. Интеллектуалы оба, они хорошо знали историю родного города. Они знали, почему называется так или иначе очередная улица, кто из знаменитостей где жил и прочее. К тому же они любили болтать друг с дружкой, и им никогда не было скучно. Вот и сейчас, помолчав минут пять и свернув на Солянку, Оля сказала:

– Жаль, что таких фильмов не было в Союзе. В нашем детстве и ранней юности.

– Ты много потеряла, что не видела это раньше?

– Дело не в этом. Просто целые тематические куски из нашего кино были выброшены.

– Да там сплошной «опиум для народа». Ты что? В Союзе другое кино было, и тоже хорошее.

– А ты знаешь, что вскоре после изобретения братьев Люмьер на свет появились все жанры. Прямо все-все. В самые первые годы.

– Что, и обнаженка?

– Какая обнаженка? Настоящий разврат, +21 и хуже. Но не только это, а и комедия, и научная фантастика, детективы, ужасы. Ну, в общем, все жанры сразу освоили новую технику. Это на Западе, но не в России.

– А у нас что?

– У нас вскоре произошла революция и взяла кинематограф под полный контроль. Это было совсем молодое искусство, почти экспериментальное, и тут на взлете на тебе – полный контроль государства. А это что значит? Буржуазный разврат нельзя, но и религию тоже нельзя. Наши советские киногерои и грехов страшных не совершали – не положено было, но и веры никакой не имели.

– Половина человека получается. Людям искусственно отрезали и голову, и это… гм-м, ты поняла.

– Да, дорогой. Советская эстетика и этика намеренно делали из человека чурбан какой-то без низких страстей, но и без духовных порывов.

– Ты это только что поняла или раньше уже студентам рассказывала?

– Я это давно поняла, только никому еще не говори ла. А вот посмотрела «Симеона» и поняла: в Союзе этого бы никогда не сняли из-за идеологических табу. Но ты прав, и откровенную грязь тоже у нас не снимали. Так что в чем-то польза была.

Они прошли молча еще один или два квартала. Потом Семен Иванович спросил:

– Обожди. А Тарковский когда снимал своего «Андрея Рублева»?

– Сейчас скажу. Да, кажется, в том же 1965-м и начал снимать.

– То есть их в одно и то же время зацепило, Бунюэля – с Симеоном и Тарковского – с Андреем Рублевым.

* * *

Они уже миновали Китай-город[19], оставили справа Лубянку и пошли по малым улочкам мимо уцелевших дворянских усадеб и влепленных по соседству жилых домов разных эпох. Вон в том ресторане любил бывать Гиляровский[20]. А вот та усадьба в дни московского мятежа анархистов была на время занята ими и эсерами. В этом храме венчался Пушкин. А в этом часто бывал Суворов[21]. А там… А вот тут… Так, бредя сквозь известные с детства улочки и вспоминая все, что знаешь об этих домах и их обитателях из книжек, можно с великим наслаждением бродить по Москве ежедневно.

Между тем древняя столица с наступлением сумерек стремительно оживлялась тем праздным людом, который каждый вечер наполняет собой бесчисленные рестораны, бары и кафе. Москва гуляет, Москва богатая. Москва бьет с носка и слезам не верит.

Если хочешь в ней жить, надо с ней подружиться. Она привередливая и принимает не всякого. Даже тех, кто родился в ней, она временами берет на зуб для проверки прочности.

А уж бесчисленным приезжим, от «детей Востока» до провинциалов, стремящихся к «звездной» славе шоу-бизнеса, следует знать: Москва смирила единоверных соседей; перемолола внутри себя монгольских баскаков; выплюнула из пушечного жерла в сторону Польши прах Лжедмитрия[22]; сгорела, чтоб не даться французу, и воскресла из пепла; заставила немецкую машину остановиться у своих окраин… О! Сколько она уже сделала, Москва, а сколько еще сделает! Тот, кто думает, что ее «завоевал», скоро и неожиданно узнаёт, что Москва всего лишь играла с ним в «поддавки». И вот уже очередной завоеватель, ощущая боль от пинка чуть ниже поясницы, вынужден признаваться, что он поспешил признать себя победителем.

В глубине своей Москва сосредоточенно молчит, словно прислушивается к происходящему на поверхности, и молится. Кто не знает об этой глубинной молитве старой Москвы, то и Москвы совсем не знает. Это лишь на поверхности Москва делает вид, что она такая же, как все города мира: раскрашивается рекламой, стоит в пробках, лезет в небо дерзкими и высокими стекляшками, гуляет и пьет. Москва все умеет. И гулять тоже. Ресторанов и баров в ней не счесть.

Сеня и Оля шли домой по улицам любимого города, а множество людей, не скупясь ни на что, уже начали тратить время и деньги на ту иллюзию счастья, которую дарят напитки, музыка и праздная болтовня, если соединить их вместе. Призывные названия заведений, одно другого смешнее и оригинальнее, зажигались повсюду неоновым светом. И отовсюду звучала музыка. Вот из открытого окна проезжавшего такси прохрипело радио «Шансон». Из множества стеклянных дверей, то открываемых, то закрываемых посетителями, вырывались и назойливо цеплялись к прохожим стоны, визги и крики, по большому недоразумению нынче именуемые «музыкой». Человек с музыкальным слухом, более того – музыкант, вынужденно слышащий эти звуки, мучается так, как если бы над ним специально издевались.

О! Вы даже не догадываетесь, сколько страдания в мире сокрыто для избранных душ там, где большинство людей находят для себя истинное наслаждение! Когда до слуха Семена Ивановича доносилось в очередной раз что-то похожее на «Мама Люба, давай, давай», его лицо выражало неподдельное страдание, скрываемое, но все же не могущее скрыться.

* * *

– Финал фильма – сказал он, озираясь, – можно было бы и в современной Москве снимать. Столько шума и суеты! А что он вообще этой концовкой хотел сказать?

– Не знаю. Наверное, то, что мир изменился. И древние подвижники куда-то исчезли. Расселись вон, – она показала на плотно занятые уличные столики, – по барам. Или, может, что святость совсем исчезла и последних святых лукавый уже соблазнил.

– А ты про этот фильм раньше знала?

– Скорее, в целом про Бунюэля. Он мне всегда нравился. У нас дома где-то его автобиографическая книжка есть. А «Млечный путь»[23] ты помнишь?

– Не уверен. Про что это?

Она стала пересказывать ему сюжет «Млечного пути», все, что знала и про паломнический путь в Компостела; и так, беседуя, они дошли до своего дома на Новом Арбате, где их ждало новое откровение, вытащенное на свет только что увиденным фильмом.

Они жили на пятом этаже дома-книжки по той стороне бывшего Калининского проспекта, где расположен известный роддом Грауэрмана[24]. А напротив их жилища, наискосок расположен Дом «идеального быта» из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»[25].

То самое здание, где управдом по фамилии Бунша очутился в древней Москве. С балкона именно этого дома в квартире инженера Шурика Грозный царь озирал расстроившуюся Москву и медленно, с наслаждением произносил: «Лепота!» А у подножия этого дома с древних времен привычно белеет красавица-церковь с ажурной колокольней и куполами, выкрашенными зеленой краской. Чудесно спасенный от слома в годы реконструкции Арбата, этот храм стоит на возвышенности, радуя глаз, и страшно представить, что этого красавца могло не быть, что храм мог сгинуть под ударами экскаваторного ковша в варварские годы «строительства коммунизма».

– Слушай, а эта церковь не Симеона Столпника часом? – спросил жену Семен Иванович.

– Точно! – Оля округлила глаза и всплеснула руками. – Мы же там Аркашу крестили. Представляешь, живем напротив и только сегодня об этом вспомнили. Давай зайдем.

– Да поздно уже. Закрыто, наверное.

– Да ведь два шага от нас.

– Ну, давай зайдем.

Они перешли по подземному переходу дорогу и подошли к храму. Он действительно был закрыт об эту пору, и супруги, благо что это рядом, вернулись к своему парадному.

– Да, – нажимая на кнопку лифта произнес Семен Иванович, – посмотрели фильм про Симеона и в тот же день узнали, что живем напротив храма Симеона. Да еще и сына в нем крестили, а как храм называется, узнать не удосужились. То же мне – знатоки города.

– Что ты бурчишь?

– Я не бурчу. Я говорю, что храм, где Пушкин венчался, мы с тобой знаем, а как называется храм, где сына крестили, нет. А он еще и Симеона Столпника.

– И что такого? Люди всю жизнь учатся. Разве не так?

Они поднялись на свой этаж, вошли в квартиру и стали неспешно раздеваться.

* * *

В тот вечер они поужинали привычно и хотели было привычно пойти спать. Но перед сном Сеня попросил жену рассказать ему хоть что-то о Симеоне: где он жил, где о нем написано. Оля, как смогла, рассказала. Что Симеон реально жил в Сирии, только она точно не помнила, в каком веке. Что был великий чудотворец и тяга к особенно строгой жизни проявилась у него с детства. Что маму его звали, кажется, Марфа[26] и она всюду следовала за сыном, разделяя с ним его молитвы.

Еще она говорила, что сам Бунюэль учился в иезуитском колледже и, конечно, со школьной скамьи знал про многих святых. Только в юности Бунюэль объявил себя атеистом и с Церковью порвал. Но порвал специфически. Интуитивно он с Церковью остался связан и называл себя «атеист по милости Божьей». Зато сама Католическая Церковь более сурово порвала с Бунюэлем, запретив все его фильмы. И те, что он снял, и будущие – авансом. А он был человек противоречивый и, хотя на словах был против не только Бога, но и всякой логичности, в фильмах своих глубже других прикасался иногда к религиозным темам.

Они порылись в интернете и обнаружили, что в тех далеких шестидесятых кроме «Рублева» и «Симеона» были еще религиозные ленты, наделавшие шума. Годом раньше «Симеона», в 1964-м, Пазолини[27] в Венеции представил свое «Евангелие от Матфея». Еще были какие-то латиноамериканские фильмы, в которых религия и борьба за социальную справедливость странно смешивались в то, что потом назовут «теологией освобождения»[28].

Из любопытного они узнали, что барабанный бой, под который в фильме происходят многие сцены, был записан в Арагоне во время реальной процессии на Страстной неделе, что в Латинской Америке происходит повсеместно, пышно и регулярно. И так они засиделись до полной темноты за окном, хотя супруга Сени была стопроцентным жаворонком и очень рано вскакивала по утрам, зато и вечером «выключалась» тоже раньше мужа.

– Больше всего в жизни, – зевая, сказала она, – Бунюэля интересовали сон и смерть. Эти темы постоянно эксплуатируются в его фильмах. Он и кино снимал как сновидение: без видимой связи между сценами, иногда без сценария. Этой своей связью с бессознательным он очень пришелся по вкусу сюрреалистам, но сам себя в готовые рамки старался не загонять. Знаешь, о чем он мечтал после смерти?

– О чем?

– Что ему будет позволено раз в пять лет тихо вставать из гроба, неузнанным пробираться к газетному киоску, покупать свежие газеты и узнавать, как именно страдает несчастный мир. Потом, говорит, я, успокоенный, лягу обратно, зная, что ничего в сущности не изменилось. Чудно́, правда?

– Правда. Только мне больше хочется про Симеона узнать, а не про Бунюэля. С этим-то все более-менее ясно.

И они проболтали еще какое-то время, пока Оля на глазах не стала зевать и клевать носом.

– Ну иди, иди. А то свалишься замертво.

– Нет. Идем со мной. Ты знаешь, что я без тебя не хочу и не люблю спать.

И они пошли в спальню, чтобы посмотреть еще одно кино с неизвестным сюжетом, каждый свое, как это обычно бывает с людьми ночью.

* * *

И в эту ночь (чего только в жизни не бывает!) Семену Ивановичу приснился Симеон Столпник. Это был кинофильм для одного зрителя. Во сне, который сам по себе – кинофильм, Семен Иванович смотрел кино, в котором сам же и принимал участие. Он был внизу, под столпом, среди толпы. Над ними было бездонное синее небо, и было жарко. Рядом с Сеней был и воришка, которому отрубили руки, и его жена с малышом, и мерзкий карлик, и его коза, и еще много самых разных людей, включая дирижера Сениного оркестра. А Столпник стоял наверху с развевающейся бородой и с распростертыми руками. Он молился. Слова молитвы было хорошо слышно, но Симеон говорил на своем языке, видимо на сирийском, и смысла Семен Иванович понять не мог. Потом Столпник прекратил молитву и посмотрел вниз, прямо на Сеню. Всё вокруг замерло.

– Красота без Бога – обман, – четко и громко по-русски произнес святой, глядя в глаза именно Семену Ивановичу. Именно ему и никому больше. – Повторяй!

– Красота без Бога – обман, – робко повторил Семен Иванович.

– Громче!

– Красота без Бога – обман, – чуть громче повторил Семен Иванович.

– И доброта без Бога – обман. Ее нет. Повторяй!

– Доброта без Бога – обман. Ее нет, – повторил дрожащим голосом Семен Иванович, и люди вокруг него вдруг все повернули в его сторону свои любопытные лица. И дирижер оркестра, Гномик, тоже с любопытством смотрел на Сеню. В жизни Семен Иванович привык к тому, что сотни глаз смотрят на него из глубины концертного зала. Но это было что-то совсем другое.

– А что же тогда есть? – повышая голос, спросил Симеон и чуть-чуть склонился вниз, как бы заглядывая Сене попристальнее в глаза. Отвечай!

– Я… Я не знаю, – робко произнес Семен Иванович и развел руки в стороны. В одной руке у него была скрипка, а в другой – футляр от нее.

– Он не знает! – шаляпинским басом произнес Симеон, выпрямился и во весь голос засмеялся.

– Он не знает! Он не знает! – зашумела, повторяя слова святого, толпа.

– А вы?! Вы знаете? – закричал вдруг от приступа то ли смелости, то ли отчаяния Семен Иванович, поворачиваясь направо и налево к окружавшим его людям. Но они смеялись вместе со Столпником и не собирались отвечать.

– Он не знает!

– А ты! Ты сам знаешь? – набравшись смелости, крикнул тогда Столпнику Семен Иванович. – Знаешь?

– Знаю, – сказал тот. И помолчав, добавил: – Без Бога нет ничего!

На этих словах он склонился к Семену Ивановичу так низко, как позволяла ограда на столпе. Он все так же стоял на своем месте, только в следующий миг глаза его почему-то приблизились к Сене очень близко. Так близко, что в его зрачках Семен Иванович увидел свое отражение. Он видел себя маленьким, с разведенными в стороны руками. В одной руке у него была скрипка, а в другой – футляр от нее.

– Без Бога нет ничего, – повторил Семен Иванович, глядя на свое отражение в зрачках Столпника, и… проснулся.

Последнее слово «ничего» он произнес уже проснувшись. Так бывает, когда ты кричишь, к примеру, во сне и просыпаешься с реальным криком. Точнее, с его окончанием, со вкусом последнего слога на языке.

– Сеня, ты что? – сонно промямлила супруга.

– Ничего, ничего. Спи.

Осторожно, чтобы не разбудить до конца жену, он вылез из-под одеяла, набросил на плечи халат и на цыпочках вышел на кухню. Там он присел на стул и отдышался. Сон, как живой, стоял у него перед глазами. Он пошарил в кухонном шкафу, нашел початую бутылку виски (года два Юрловы могли пить одну бутылку), налил полстакана и выпил залпом. Минут через пять тепло побежало по телу, и Семен Иванович обмяк. Но спать не хотелось, а электронные кухонные часы показывали всего лишь 2:13. Была еще глубокая ночь.