Читать онлайн Мусбат 79 бесплатно
Глава 1
Глава 1
Банкет кончился ровно тогда, когда должен был — то есть слишком поздно.
Я вышел на крыльцо ресторана «Казань» и остановился. Внутри ещё гудели — Витька орал что-то в микрофон, кто-то смеялся так что было слышно через закрытую дверь, за столами допивали последнее. Двадцать пять человек нашего потока. Завтра разъедемся — кто в Москву, кто на Дальний Восток, кто куда пошлют. Меня послали в Екатеринбург. Штабная работа, серьёзная должность для свежеиспечённого старлея.
Я прислонился к стене и закурил — чужую сигарету, стрельнул у Ломова ещё за столом. Своих не было и не было принципиально, но сейчас был особый случай. Пять лет. Выпуск. Завтра в войска. Сегодня можно.
Дверь хлопнула, рядом встал Серёга Ломов — однокурсник, здоровый, краснолицый, с галстуком набекрень.
— Тяпкин, ты чего слинял? Там Витька сейчас тост за нас говорит, длинный.
— Слышу. Поэтому и вышел.
— Ну и зря. — Серёга достал свою пачку, закурил, посмотрел на тёмную улицу. — Слушай, ты реально в Екб хочешь? Штаб, бумаги, строевые смотры?
— Не хочу. Но пошлют.
— Я бы попросился куда живее.
Я посмотрел на него. Серёга был из тех людей которые всерьёз считают что армия — это приключение. Обычно это проходит после первого настоящего дежурства. Иногда не проходит — тогда получается либо хороший офицер, либо большая проблема.
— Живее бывает по-разному, — сказал я.
Он пожал плечами и ушёл обратно. Дверь закрылась, музыка стихла.
Июнь пах тополями. Тем самым запахом — тёплым, чуть пыльным, с привкусом чего-то детского — который каждый раз кажется новым, хотя ты точно знаешь что он будет. Тополиный пух лежал на асфальте белыми клочьями, и в свете фонаря казалось что кто-то разобрал подушку прямо посреди улицы. Хотелось идти куда-нибудь просто так. Не домой, не в общагу собирать чемодан. Просто по улицам, пока ноги несут и ночь не кончилась.
Казань спала. Тёмные окна панельки напротив — только в одном, третий этаж, синеватый отсвет телевизора. Кто-то не спит. Смотрит ночную программу, пьёт чай, не знает что внизу стоит свежеиспечённый старший лейтенант Тяпкин Алексей Сергеевич и думает о том что жизнь — довольно странная штука.
С крыши панельки донёсся скрежет. Резкий, металлический — будто что-то тяжёлое сдвинулось по жести.
Я машинально поднял голову.
Секунда тишины.
Потом голос сверху — расстроенный, почти виноватый:
— Осторожно!
Я успел подумать что это странное предупреждение. Обычно кричат до, а не во время.
Треск.
Темнота.
— — —
Первое — холод.
Не тот мягкий июньский холодок что бывает после полуночи, а другой — плотный, давящий, пропитавший всё насквозь. Я лежал на чём-то жёстком. Попробовал вдохнуть — получилось. Попробовал пошевелить пальцами — получилось, но странно. Как будто между мозгом и руками появилась лишняя прокладка.
Второе — запахи.
Портянки. Солярка. Пыль — сухая, горьковатая, незнакомая. И ещё что-то — спрессованный запах многих людей в одном помещении.
Я поднёс руку к лицу.
В тусклом свете — откуда-то сбоку, через маленькое окно под потолком, сочился жёлтый фонарный отсвет — я увидел чужую ладонь. Смуглую, с обломанным ногтем на указательном, с мозолью на подушечке большого. Короткие пальцы, широкое запястье.
Не моя рука.
Я лежал и смотрел на неё. Долго — секунд тридцать, наверное. Потом сказал себе: ладно. Потом сел.
Это потребовало усилий — не потому что болело, а потому что тело было другим. Центр тяжести чуть ниже, мышцы работали с другим откликом. Как пересаживаешься за другой руль — похожий, но нужно подстроиться.
Казарма. Двухъярусные деревянные нары, человек двадцать спит. Кто-то храпит в дальнем углу — методично, как метроном. Кто-то бормочет во сне не по-русски, мягкие согласные. Окно маленькое, за ним клочок тёмного неба.
Я это знал.
Стоп.
Я это знал — не потому что был здесь, а потому что тело помнило. В теле жила чужая память. Доступная — как читаешь чужой дневник и понимаешь о чём он, хотя писал не ты.
Меня звали Ринат.
Это пришло само, без усилий. Ринат Ильясов, двадцать два года, Набережные Челны. И следом, кусками, как карточки из картотеки — образы.
Дед Хасан встаёт до рассвета. Каждый день, в любой мороз. Стелет на пол коврик — старый, с вытертым узором, зелёный по краям и красный в середине. Встаёт на колени и молится. Тихо, едва слышно, лоб касается коврика — раз, ещё раз, ещё. Маленький Ринат подглядывал в щель двери. Утром спросил отца: дед с кем разговаривает? Отец сказал — с Богом. Подумал и добавил: так у нас принято.
Мать — в платке. Не всегда, только дома. На улице — обычная советская женщина, сменщица на конвейере КамАЗа, депутат профсоюзного комитета. Дома — платок, и руки пахнут тестом. В большие праздники на кухне появлялся чак-чак — золотистые жгутики, мёд, хруст. Редко. Именно поэтому — счастье.
Всё это было чужим.
И всё равно — защипало где-то, пока шло.
Я мотнул головой.
Ладно. Разберём по порядку.
Тяпкин Алексей Сергеевич, старший лейтенант, год рождения 1997-й, год смерти — судя по всему, 2025-й. Способ смерти: кирпич с крыши. Обидно и нелепо. Ринат Ильясов, рядовой, 154-й отдельный отряд специального назначения — мусульманский батальон. Кабул, декабрь 1979-го.
До штурма дворца Амина — дня три, максимум четыре.
Это я знал точно. Не из памяти Рината — из своей. Третий курс академии генштаба, преподаватель Михалыч — сухой дед с орденскими планками, который вёл историю специальных операций. Операция «Шторм-333», 27 декабря 1979 года. Штурм дворца Тадж-Бек. Мусульманский батальон — одна из главных ударных сил. Семьдесят девять погибших с советской стороны.
С нижних нар зашевелился Довлет.
Я знал кто это — из памяти Рината, автоматически. Довлет Аннаев, туркмен из Мары, двадцать лет, пятеро братьев дома. С ним можно. Он поднял голову — круглое тёмное лицо, сонные щёлки глаз.
— Чего не спишь? — тихо, чтоб не будить остальных.
— Приснилось что-то, — сказал я.
Голос вышел не мой. Ниже, хрипловатее. Голос Рината. Я мысленно отметил это и убрал в сторону — потом.
— Плохое?
— Странное.
Довлет помолчал секунду.
— Я тоже сегодня видел странное. — Он зевнул, прикрыв рот рукой. — Мать приходила. Что-то говорила, я не слышал. Наверное, к погоде.
— Наверное, — согласился я.
Он кивнул и лёг обратно. Через минуту снова дышал ровно.
Я сидел и смотрел в темноту.
Семьдесят девять человек. Цифра из учебника — холодная, аккуратная, без лиц и имён. Довлет который только что со мной разговаривал — войдёт он в эти семьдесят девять или нет? Я не знал. История сохранила итог, не состав. Это было неприятное незнание. Неприятнее чем казалось бы.
Первое правило: не выделяться. Вести себя как Ринат. Память есть — использовать.
Второе: не умничать. Я рядовой. Рядовые не командуют и не умничают. Рядовой который ведёт себя как офицер — это вопросы.
Третье: выжить. Базовый приоритет. Всё остальное — потом.
За окном начинало сереть.
— — —
Казарма поднялась в шесть.
Барсуков включил свет — резкий, казённый — и сказал «подъём» таким тоном которым, видимо, говорил это каждый день: без интонации, просто информация. Люди вокруг начали шевелиться — кряхтеть, спускаться с нар, нашаривать ботинки. Я сделал то же самое. Руки Рината знали где что лежит.
Умывальник находился на улице — длинный железный жёлоб, вмёрзший в холодное декабрьское утро. Я встал в очередь, подождал, подставил ладони под ледяную воду.
И увидел себя.
Над жёлобом висело небольшое мутное зеркало — треснутое, в пятнах. В нём стоял незнакомый человек. Смуглое скуластое лицо, тёмные глаза, короткая стрижка. Молодой — лет двадцать, двадцать два. Острые скулы, сросшиеся у переносицы брови.
Я поднял руку — человек в зеркале поднял руку.
Потрогал щёку — он потрогал щёку.
Стоявший сзади боец нетерпеливо кашлянул — очередь стоит. Я отошёл, вытер лицо казённым полотенцем. Грубым, как наждак.
Ладно. Вот так я теперь выгляжу.
Это нужно просто принять и идти дальше.
— — —
Столовая была большим деревянным бараком — длинные столы, скамейки, запах варёной каши и чего-то жареного. Я взял поднос, встал в очередь. Раздатчик — узбек, пожилой, с красным лицом — наложил мне кашу и плеснул в кружку чаю. Каша была серая, с комками. Чай — крепкий, почти чёрный, без сахара.
Я сел рядом с Довлетом.
Напротив устроился незнакомый боец — высокий, худой, с умными беспокойными глазами. Ел быстро, читал что-то одновременно — держал книгу под столом, скашивал взгляд. Память Рината дала подпись: Бахтиёр Рахимов, таджик, из Душанбе, отец профессор, сам не доучился в политехе — призвали.
— Ты новенький? — спросил он не поднимая глаз от книги.
— Ильясов. Татарин.
— Вижу что не узбек. — Он перевернул страницу. — Рахимов. Откуда?
— Набережные Челны.
— КамАЗ, — сказал он.
— КамАЗ, — подтвердил я.
— Мой дед туда ездил. На экскурсию от завода. Говорил — огромный. Пустое место, а потом раз, и целый город.
Довлет справа ел молча, методично, с тем спокойствием с которым, судя по памяти Рината, делал всё. Поднял взгляд на меня — коротко, оценивающе — и снова опустил.
— Довлет Аннаев, — сказал он. — Мара.
— Знаю.
Он чуть прищурился.
— Откуда?
— Говорил вчера, — соврал я.
Довлет подумал секунду, кивнул — может и говорил, не помню — и вернулся к каше.
Я ел и слушал. Столовая гудела — тридцать, сорок человек, разговоры вполголоса. Узбекский, таджикский, туркменский — всё это смешивалось с русским, образуя странный фон. Где-то в дальнем конце смеялись над чем-то, смех короткий, солдатский. За соседним столом двое спорили о чём-то — я разобрал только интонацию, не слова.
— Тебя как сюда занесло? — спросил Бахтиёр, убирая наконец книгу под бедро. — В мусбат?
— Направили.
— Направили. — Он покивал. — Нас всех направили. Я имею в виду — зачем татарина в мусульманский батальон?
— Ошибка в документах, говорят.
— Говорят. — Бахтиёр отпил чаю, поморщился — горячо. — Мой отец говорил что в советской армии ошибок в документах не бывает. Бывают решения которые не объясняют.
— Мудрый, — сказал я.
— Очень. — Он вздохнул. — Именно поэтому я здесь, а он там. Лучше бы чуть глупее был, может бы меня предупредил вовремя.
Довлет перестал жевать.
— Предупредить о чём? — спросил он.
— Ну. — Бахтиёр пожал плечами. — Не идти в политех. Пойти в другое место. Получить бронь.
— Бронь от армии?
— От этой армии. В это время. В это место.
Довлет смотрел на него.
— Ты не хочешь служить? — спросил он — без осуждения, просто уточняя.
— Я уже служу, — сказал Бахтиёр. — Хочу или нет — неважно, раз уже здесь. — Он взял ложку. — Это я вообще. Философски.
— Философски, — повторил Довлет. Попробовал слово на вкус, видимо остался доволен, убрал обратно в запас.
Я доел кашу.
Первый завтрак в теле Рината Ильясова, 154-й ооСпН, Кабул, декабрь 1979-го. Каша серая, чай чёрный, рядом — туркмен который молчит и таджик который философствует. Жить можно.
Мне нужно было освоить это тело, этих людей и эту ситуацию за три дня. Потом — штурм.
Я встал, убрал поднос.
Вполне рабочие условия.
— — —
Первые дни шли как первые дни везде — быстро и одновременно бесконечно.
Распорядок я знал из памяти Рината, поэтому не позорился — подъём, завтрак, занятия, обед, снова занятия, ужин, отбой. Барсуков гонял по плацу, учения по тактике, техническое обслуживание техники. Всё это я делал правильно — может немного правильнее чем нужно для рядового, но Барсуков пока молчал.
Молчать было главным правилом.
Я разбирал чужую память как картотеку — методично, без спешки. Вот Рустам Юлдашев из Самарканда, старослужащий, следит за порядком по-своему. Вот Фарид Юсупов — тихий, верующий, из хорошей семьи. Вот Санжар Каримов — молодой, улыбчивый, из кишлака под Ферганой. Лица, имена, характеры — память Рината давала всё это, я только укладывал по полкам.
На третий день после завтрака Барсуков подошёл ко мне у казармы.
— Ильясов.
— Да.
— Сегодня занятие по тактике. С лейтенантом Грековым. Идёшь.
Это было не вопросом. Я пошёл.
Греков — молодой, лет двадцать пять, с той особенной уверенностью недавнего выпускника — объяснял действия отделения в обороне. Рисовал схемы на доске, спрашивал. Бойцы отвечали вяло — не потому что не знали, просто занятие было обязательным и поэтому неинтересным.
— Ильясов. — Греков ткнул пальцем в схему. — Фланг противника вышел на рубеж пятьдесят метров. Ваши действия?
Я знал ответ. Не только знал — видел три варианта ответа, с разбором каждого, потому что именно этот тактический сценарий разбирался на втором курсе академии в теме «Действия стрелкового отделения при внезапном контакте».
— Отход перекатами, — сказал я. — Первая пара отходит, вторая прикрывает. Третья пара прикрывает первую после смены позиции.
Греков смотрел на меня секунду.
— Правильно. — Он повернулся к доске. — Все слышали?
Я почувствовал взгляд сбоку. Барсуков стоял у стены и смотрел на меня с тем прищуром которым смотрят когда что-то замечают, но пока не понимают что именно.
Я уставился в окно.
После занятия он догнал меня у выхода.
— Где учился?
— В школе, — сказал я. — Просто — читал много.
Барсуков стоял и смотрел. Потом кивнул — коротко, как ставят запятую, не точку — и ушёл.
Ладно. Засветился немного. Бывает. Главное — не повторять.
— — —
В тот же вечер кто-то из дальнего взвода получил письмо из дома.
Это было событием — почта шла долго и нерегулярно, письмо ждали. Боец — молодой узбек, Ринат знал его в лицо но не по имени — вышел в центр казармы и начал читать вслух. Читал по-русски, медленно, с акцентом, иногда запинаясь.
Мать писала про огород. Про то что помидоры в этом году хорошие. Про соседа Мирзо который починил забор и теперь хочет денег. Про младшего брата который плохо учится в школе, пусть Акбар напишет ему письмо, он его слушается. Про погоду — дожди, потом снова солнце. Про то что она молится за него каждый день, пусть Аллах хранит.
Казарма слушала тихо.
Кто-то смеялся — негромко, когда про соседа Мирзо и забор. Потом смех утих сам собой.
Акбар дочитал, сложил листы, убрал в конверт. Постоял секунду с этим конвертом в руках.
— Хорошее письмо, — сказал Довлет.
— Да, — сказал Акбар.
Это был весь разговор.
Я лежал на нарах и смотрел в потолок. Думал о матери Рината — которая сейчас, в декабре 1979-го, в Набережных Челнах, не знает где её сын и что с ним будет. Которая, может, тоже пишет письмо — про КамАЗ, про деда, про погоду. Про то что молится каждый день.
Письмо придёт сюда. Его будет читать я.
Это была странная мысль. Я не стал её додумывать.
— — —
На следующее утро нам выдали дополнительные магазины.
Никто ничего не объяснял — просто принесли ящик, Барсуков раздал, велел держать при себе. Я взял, пересчитал, убрал. Рядом Довлет взвешивал магазин на ладони — проверял, что ли.
— Завтра, — сказал он.
— Что завтра?
— Идём завтра. — Он убрал магазин в подсумок. — Когда дают лишние магазины — идут завтра.
— Откуда знаешь?
Довлет посмотрел на меня.
— Второй год здесь, — сказал он просто.
Я кивнул. Смотрел на свой автомат — АКМ, 1967 года выпуска, судя по клейму на цевье — и думал о 27 декабря.
Завтра.
Вечером в казарме было тише обычного. Не тишина отдыха — тишина ожидания, другая. Бахтиёр не доставал тетрадь. Фарид сидел на нарах и смотрел в стену. Барсуков прошёлся, проверил снаряжение у каждого, ничего не сказал.
Перед отбоем Фарид опустился на колени рядом со своими нарами.
Никто не прокомментировал.
Я лёг и смотрел в потолок. Дерево, пятна сырости, гвоздь торчит криво. Снаружи — декабрьский Кабул, холод, тишина.
Около двух ночи в казарме не спал почти никто.
Это не обсуждалось — просто темнота была живой, слышно было дыхание, люди ворочались. Довлет спустился с нар и сел рядом со мной. Просто сел, без объяснений.
— Юра Савельев не спит, — сказал он тихо.
— Кто?
— Из второго взвода. Мы с ним в одном автобусе ехали от военкомата. Ашхабад. — Пауза. — Он всегда перед важным не спит. Потом говорит — зачем волноваться, всё равно будет как будет.
— Умный, — сказал я.
— Не знаю. Просто такой. — Довлет смотрел в темноту. — Хочет на механика выучиться. После армии. Говорит — машины ему нравятся, любые.
Я смотрел в темноту.
— Выучится, — сказал я.
Довлет не ответил. Посидел ещё немного, потом полез обратно на нары.
Я лежал и думал о Юре Савельеве которого не знал. О том что семьдесят девять — это семьдесят девять отдельных людей. У каждого своё: машины, или мать в платке, или огород с хорошими помидорами в этом году.
Заснул под утро, ненадолго.
И сразу проснулся от голоса Барсукова:
— Подъём. Боевая готовность.
Глава 2
Глава 2
Барсуков орал негромко — это был его фирменный стиль.
Не срывался на фальцет, не брызгал слюной. Просто говорил чуть громче обычного и чуть медленнее, с паузами — как будто давал каждому слову время дойти. Это было хуже крика. Когда орут — можно отстраниться, переждать. Когда говорят вот так — деваться некуда.
— Ильясов. Ты что, спишь стоя?
— Никак нет.
— А почему на левом плече у тебя складка?
Я скосил глаза. Складка была. Откуда взялась — непонятно, только что не было.
— Устраняю.
— Устраняй быстрее.
Барсуков двинулся дальше вдоль строя. Рыжий, веснушчатый, с руками которые казались чуть длиннее чем нужно. Двадцать четыре года, сержант, второй год в Афгане. С утра не разговаривать. После обеда — можно.
Строй стоял на плацу — утоптанная мёрзлая земля. Декабрьское солнце висело низко, почти не грело, только слепило. Я щурился и смотрел прямо и думал о том что через три дня этот плац будет выглядеть иначе. Или не будет выглядеть никак — в зависимости от того с какой стороны смотреть.
Справа стоял Довлет. Ровно, взгляд прямо, жевал что-то за закрытым ртом — неторопливо, методично. Я покосился на него. Он не отреагировал.
Слева — незнакомый. Высокий, тёмные глаза, аккуратные движения. Когда Барсуков проходил мимо — замирал идеально. Когда Барсуков отворачивался — спокойно поправлял воротник двумя пальцами, без суеты.
Интересная привычка. Делать всё правильно, но только когда нужно.
После команды разойтись он повернулся ко мне.
— Складку надо было убрать ещё перед выходом.
— Спасибо, — сказал я.
— Пожалуйста, — сказал он без иронии и пошёл в сторону казармы.
— Фарид, — сказал Довлет тихо, не поворачивая головы. — Самаркандский. Хороший.
— Я понял, — сказал я.
— Нет. — Довлет помолчал. — Ты не понял. Он хороший.
И пошёл следом.
— — —
До завтрака были хозработы — расчистка территории. Лопаты, мёрзлая земля, пар изо рта. Никто особо не торопился.
Я работал и смотрел по сторонам.
Лагерь располагался на окраине Кабула. За периметром начинался город — глинобитные дувалы, плоские крыши, кое-где деревья без листьев. Вдали горы — серо-коричневые, снег только на самых вершинах. Небо синее, почти летнее, и это странно не совпадало с холодом. Кто-то перепутал декорации.
Рядом работал Фарид. Поднял взгляд на меня, потом на горы, потом снова на лопату. Молчал.
— Ты давно здесь? — спросил я.
— Четыре месяца.
— И как?
Он подумал.
— Нормально, — сказал он. — Привыкаешь.
— К чему именно?
— Ко всему, — сказал Фарид. — К холоду. К запаху. К тому что всё незнакомое. — Он воткнул лопату. — К тому что люди разные, а живёшь как один.
— Это хорошо или плохо?
— Это просто так.
Он снова взял лопату и перестал говорить. Я понял что разговор закончен — не потому что Фарид был груб, а потому что для него это было исчерпывающим ответом.
— — —
После завтрака — занятие по тактике.
Греков объяснял действия при обнаружении противника на марше. Рисовал схемы, спрашивал. Я сидел в третьем ряду и молчал — после вчерашнего засвечиваться не хотелось.
Но Греков добрался и до меня.
— Ильясов. Головной дозор принял огонь. Колонна в движении. Ваши действия?
Я знал ответ. Точнее — я знал четыре ответа, в зависимости от типа дороги, характера огня и состава колонны. Это была тема второго семестра второго курса, практическое занятие, преподаватель Семёнычев. Я даже помнил пример который Семёнычев приводил — Корея, 1950-й, американцы на шоссе.
— Колонна стоп, — сказал я. — Машины расходятся к обочинам. Дозор ведёт огонь на подавление, основные силы занимают позиции по обе стороны дороги. Командир оценивает численность противника и принимает решение — отход или встречный бой.
Греков смотрел на меня.
— Правильно, — сказал он. — Кто добавит?
Никто не добавил.
Барсуков стоял у стены. Я снова почувствовал его взгляд — тот же прищур что вчера. На этот раз он подошёл ко мне сразу после занятия, не дал уйти.
— Ильясов.
— Да.
— Ты откуда всё это знаешь?
— Читал много, — сказал я.
— Читал, — повторил он. Пожевал это слово.
— Интересовался военным делом. С детства.
— С детства. — Барсуков смотрел на меня. — Слушай. Я не знаю что с тобой не так. Может и ничего не так. Но ты слишком правильно отвечаешь для рядового который читал книжки.
Я молчал.
— Так вот, — сказал он. — Это хорошо что знаешь. Но пока — не показывай. Здесь не любят когда новый умнее всех. — Он сделал паузу. — Понял?
— Понял.
— Хорошо. — Он ушёл.
Я стоял и думал что Барсуков — толковый человек. И что это может быть как хорошо так и плохо.
— — —
На третий день в декабре был банный день.
Это было событием — не таким как штурм, конечно, но по-своему. Баня находилась в отдельном строении за казармой — дощатый барак, печь-буржуйка, деревянные полки. Горячей воды было ровно столько сколько успевали нагреть, и распределялась она по принципу кто первый встал.
Очередь выстроилась с утра.
Я занял место за Довлетом и Бахтиёром. Бахтиёр изучал список очереди с видом человека который обнаружил в нём теоретическую ошибку.
— Смотри, — сказал он мне. — Первый взвод идёт раньше второго. По какому принципу?
— По алфавиту.
— Аннаев — это «А», Рахимов — это «Р». По алфавиту мы должны идти раньше Сидорова.
— Ты хочешь оспорить список?
— Нет, — вздохнул Бахтиёр. — Хочу понять логику. Если логики нет — это тревожно. Люди без логики непредсказуемы.
— Барсуков составлял, — сказал Довлет.
— У Барсукова есть логика?
— У Барсукова есть список, — сказал Довлет. — Это лучше.
Очередь двигалась медленно. Изнутри доносился пар, голоса, иногда смех. Снаружи мёрзли.
Когда дошла наша очередь, выяснилось что мыло кончилось.
Точнее — оно было, но старшина Гречко выдавал его с такой неохотой как будто это было его личное мыло, купленное на собственные деньги. Гречко был круглый, красный, с маленькими злыми глазами — один из тех людей которые находят смысл жизни в контроле над мелкими ресурсами.
— Мыло на роту получено, — говорил он у дверей, загораживая проход. — Экономить надо. Одного куска на двоих хватит.
— Товарищ старшина, — сказал Бахтиёр. — Нас восемь человек в группе.
— И что?
— Один кусок на двоих — это четыре куска. У вас есть четыре куска?
Гречко смотрел на него.
— Умный, да?
— Нет, — честно сказал Бахтиёр. — Просто считать умею.
Это грозило затянуться. Я шагнул вперёд.
— Товарищ старшина. — Я старался говорить спокойно и по-деловому. — По нормативу ГАУ на одного военнослужащего при помывке положено тридцать граммов хозяйственного мыла. На восемь человек — двести сорок граммов. Это примерно один стандартный кусок. Выдайте один кусок, мы разберёмся сами.
Гречко смотрел на меня. Потом на Бахтиёра. Потом снова на меня.
— Откуда ты такой взялся? — спросил он.
— Из Набережных Челнов.
Он что-то пробурчал, полез в ящик, выдал мыло — один кусок, жёлтый, хозяйственный, с запахом который ни с чем не спутаешь.
— Вот умники, — сказал он нам в спину.
В предбаннике Бахтиёр повернулся ко мне.
— Норматив ГАУ, — сказал он с уважением. — Это правда существует?
— Понятия не имею, — сказал я. — Но звучало убедительно.
Бахтиёр засмеялся. Первый раз с тех пор как я его видел — по-настоящему, без академической интонации.
— Хорошо, — сказал он. — Ты хорошо придумал.
Довлет взял мыло, понюхал.
— Хозяйственное, — сказал он.
— Да.
— Нормально, — сказал Довлет и пошёл на полок.
— — —
Вечером кто-то из второго взвода получил письмо из дома — второе за неделю, редкая удача. Сел в центре казармы и начал читать вслух, не спросясь. Просто — начал читать, и все слушали.
Это было письмо от матери. Про то что дома всё хорошо, корова отелилась, назвали Зорькой. Про младшего брата который упал с дерева и теперь рука на перевязи, но доктор говорит заживёт. Про то что отец получил грамоту на работе, очень гордится. Про то что она молится каждый день.
— Зорька, — повторил кто-то со смехом.
— У нас тоже была Зорька, — сказал голос из дальнего угла. — У деда.
— У всех была Зорька. Это советское имя для коров.
— Как Барсуков для сержантов, — сказал Бахтиёр.
Смех — короткий, осторожный, но настоящий.
Потом стихло.
Боец дочитал, сложил письмо, убрал за пазуху. Посидел секунду. Потом встал и пошёл к своим нарам — молча, ни с кем не разговаривая.
Казарма затихала.
Я лежал и думал про мать Рината. Про то что она сейчас пишет письмо — про КамАЗ, про деда, про погоду. Про то что это письмо придёт сюда, и его буду читать я. Про то что я должен буду написать ответ — её почерком, её словами, про то что служба идёт нормально и кормят хорошо.
Это было странно. Но много чего было странно.
— Ильясов.
Я повернул голову. Бахтиёр лежал на соседних нарах, смотрел в потолок.
— Да.
— Ты не думаешь что скоро куда-то пойдём?
Я подумал секунду.
— Думаю.
— Я тоже думаю. — Он помолчал. — Магазины дали. Колесов сегодня смотрел на карту. — Пауза. — Мой отец говорил что армия — это машина которая движется по расписанию которого никто не знает кроме тех кто его составлял.
— Умный отец.
— Очень, — вздохнул Бахтиёр. — Вот он сейчас в Душанбе и спит спокойно. А я думаю про расписание.
С нижних нар сказал Довлет — не открывая глаз:
— Спи. Завтра расписание само покажется.
— Ты не спишь, — сказал Бахтиёр.
— Сплю.
— Как ты тогда слышишь?
— Привычка, — сказал Довлет.
Бахтиёр подумал над этим ответом. Видимо не нашёл возражений — замолчал.
Я смотрел в потолок.
Снаружи был декабрьский Кабул. Холод, тишина, далёкие огни. Где-то — собака. Одиночный выстрел, потом тишина. Норма.
Три дня.
Я закрыл глаза.
— — —
На следующий день пришло письмо Ринату.
Барсуков раздавал почту после обеда, называл фамилии. Когда дошёл до «Ильясов» — я дёрнулся немного, потом взял конверт. Аккуратный, с маркой, адрес написан знакомым почерком. Память Рината дала: мать, пишет по воскресеньям, ровные буквы, почти печатные.
Я отошёл к окну, вскрыл.
«Дорогой Ринатик. Получили твоё первое письмо, очень рады что доехал хорошо. Папа говорит служи честно, он в тебя верит. Дед Хасан спрашивал про тебя каждый день, я сказала что всё хорошо, он сказал что молится. На КамАЗе новая линия запускается, папу поставили старшим мастером, он очень доволен. Зима у нас ранняя, снег уже в ноябре лёг. Тётя Гульнара прислала чак-чак, я немного оставила, положила в твою комнату, когда вернёшься поешь. Пиши нам чаще. Скучаем. Мама.»
Я стоял с этим письмом у окна.
Чак-чак в комнате которой у меня нет. Мать которая не моя мать. Дед который молится за человека которого больше нет.
Я сложил письмо, убрал в карман.
Буду отвечать. Напишу что всё хорошо, служба идёт, кормят нормально. Напишу что рад за папу и за новую линию. Спрошу про деда. Это правильно — и для неё, и для Рината, которого я носил в себе.
— Хорошие новости? — спросил Бахтиёр.
— Нормальные, — сказал я. — Дома всё в порядке.
— Хорошо, — сказал он. — Когда дома в порядке — это хорошо.
Он произнёс это просто, без иронии. Я посмотрел на него — и увидел что он тоже смотрит на конверт в моей руке. С тем выражением с которым смотрят когда хотят получить то же самое, но вслух не скажут.
— Тебе ещё не писали?
— Нет. — Он пожал плечами. — Отец занятой. Наверное напишет когда время будет.
— Может уже написал. Почта идёт долго.
— Может, — согласился Бахтиёр. — Наверное.
Он повернулся и пошёл к своим нарам. Я смотрел ему в спину — тощий, прямой, с этой книгой торчащей из кармана.
Потом тоже пошёл.
Письмо лежало в кармане и казалось тяжелее чем весило.
— — —
Той же ночью нам выдали ещё патроны.
Это было сверх магазинов — рассыпной, в мешочках, по сто штук. Такого раньше не было. Это было что-то новое даже для Довлета — он взял мешочек, повертел, убрал, и на этот раз ничего не сказал.
Перед отбоем Барсуков прошёлся по казарме последний раз. Остановился посередине.
— Завтра подъём в пять, — сказал он. — Форма одна. Снаряжение полное. Вопросы?
Вопросов не было.
— Хорошо. — Он помолчал секунду — чуть дольше обычного. — Спать.
Погас свет.
Я лежал в темноте и слушал как казарма затихает — медленнее чем обычно. Люди ворочались, кто-то кашлял, кто-то шептал что-то. Фарид — я знал по дыханию — долго не засыпал. Бахтиёр возился с книгой, потом убрал.
— Довлет, — сказал я тихо.
— Да.
— Ты боишься?
Долгая пауза.
— Нет, — сказал он наконец.
— Правда?
— Правда. — Ещё пауза. — Я думаю о доме. Это другое.
Я ничего не сказал.
— А ты? — спросил он.
Я подумал честно.
— Нет, — сказал я. — Но у меня другая причина.
— Какая?
— Потом расскажу.
Довлет помолчал.
— Хорошо, — сказал он. — Потом.
И замолчал.
Через несколько минут я слышал что он спит — дышит ровно, как всегда. Это было, наверное, его главное умение: спать когда надо спать.
Я не умел так. Лежал и думал.
Завтра — штурм. Я знаю как это закончится в большом масштабе. Не знаю как это закончится для людей в этой казарме. Это разные знания. Второе важнее, а его у меня нет.
Снаружи Кабул жил своей декабрьской ночью.
Подъём в пять.
Глава 3
Глава 3
Подъём в пять означал что в четыре уже никто не спал.
Это не обсуждалось — казарма просто начала шевелиться сама, без команды. Кто-то кашлял, кто-то шуршал снаряжением в темноте, кто-то лежал тихо но было слышно по дыханию что не спит. Я лежал и слушал этот звук — двадцать человек которые ждут.
Когда Барсуков включил свет и сказал «подъём» — все уже сидели.
Одевались молча. Это была другая тишина чем обычная утренняя — не сонная, а сосредоточенная. Каждый делал своё: проверял снаряжение, затягивал ремни, укладывал магазины. Бахтиёр зачем-то перебрал содержимое вещмешка, сложил обратно, снова перебрал. Фарид сидел на нарах уже одетый — просто сидел, руки на коленях, смотрел в стену. Довлет чистил затвор автомата — хотя чистил его вчера вечером, и позавчера тоже.
Я смотрел на них и думал что у каждого свой способ справляться с ожиданием.
Потом взял свой АКМ и начал чистить тоже. Не потому что нужно было — потому что руки должны быть заняты.
Барсуков прошёлся по казарме. Смотрел молча — на снаряжение, на лица, на руки. Нигде не остановился, ничего не сказал. Дошёл до конца, вернулся.
— Через час выдвигаемся, — сказал он. — Поесть успеете. Идите.
Столовая в пять утра выглядела иначе — меньше народу, тише, свет казался резче. Каша та же, чай тот же. Я ел и почти не чувствовал вкуса.
Рядом сел Довлет. Поставил миску, посмотрел на еду.
— Ел бы, — сказал я.
— Ем, — сказал он и взял ложку.
Через стол Бахтиёр жевал механически, не читал ничего — первый раз без книги. Смотрел в миску.
— Ты знаешь куда идём? — спросил он не поднимая взгляда.
— Нет, — сказал я.
— Я тоже нет. — Он пожевал. — Мой отец говорил что самое тяжёлое в любом деле — это когда не знаешь что будет, но знаешь что что-то будет.
— Твой отец много говорил, — сказал я.
— Он профессор, — сказал Бахтиёр. — У них работа такая — говорить.
Довлет ел молча. Потом сказал:
— Юра Савельев сегодня опять не спал. Ходил курить три раза.
— Ты считал? — спросил Бахтиёр.
— Слышал, — сказал Довлет. — Он тяжело ходит.
Больше за завтраком не разговаривали.
— — —
В шесть утра нас построили у боксов с техникой.
Колесов стоял перед строем — невысокий, плотный, с тем особым спокойствием хорошего офицера который умеет не показывать что думает. Рядом Верёвкин — прямой, аккуратный, руки сцеплены перед собой.
— Задача, — сказал Колесов. — Батальон обеспечивает блокирование объекта и подавление охраны. Объект — правительственная резиденция. Время «Ч» — двадцать один час. До выдвижения — проверка техники, получение боеприпасов, личная подготовка. Вопросы по задаче?
Вопросов не было. Никто не спросил какая это резиденция и чья — в армии не спрашивают то на что не ответят.
— Добавлю, — сказал Верёвкин. Его голос звучал чуть торжественнее обычного. — Сегодняшняя задача — это выполнение интернационального долга. Афганский народ просит о помощи. Мы эту помощь оказываем. Это нужно помнить каждому из вас.
Строй молчал.
— Разойтись, — сказал Колесов.
Я шёл к технике и думал что Верёвкин верит в то что говорит. Это было видно — не по словам, по тому как он держал спину. Человек у которого есть ответы на все вопросы. Это делало его одновременно надёжным и опасным.
— — —
День тянулся.
Проверяли технику, получали боеприпасы, чистили оружие снова. Барсуков гонял по нормативам — разборка, сборка, снаряжение магазинов. Делал это не потому что не верил в нашу подготовку, а потому что занятые руки — это лучшее от чего он мог нас защитить в эти часы.
В середине дня Фарид отошёл в сторону, расстелил куртку и встал на колени.
Несколько человек оглянулись. Потом отвернулись и занялись своим. Барсуков посмотрел — коротко — и тоже отвернулся.
Я смотрел как Фарид молится. Тихо, сосредоточенно, лоб касается куртки. Точно так же как дед Хасан касался вытертого коврика. Разные люди, разные годы, одно движение.
Он поднялся, подобрал куртку, вернулся к работе.
— Каждый по-своему готовится, — сказал Бахтиёр тихо, рядом со мной.
— Ты как готовишься?
— Никак. — Он помолчал. — Читал раньше. Сейчас не читается. — Он посмотрел на свои руки. — Наверное это и есть страх. Когда читать не можешь.
— Наверное.
— А ты?
— Я думаю, — сказал я.
— О чём?
— О том что будет. Просто думаю.
Бахтиёр посмотрел на меня с тем аналитическим взглядом которым смотрел на Верёвкина.
— Ты странный, Ильясов, — сказал он.
— Знаю.
— Это не плохо. — Он взял автомат. — Просто странный.
— — —
В восемь вечера нас накормили — по второму разу, горячим. Это было признаком что скоро. Когда кормят дважды — значит неизвестно когда следующий раз.
Я ел и смотрел на людей вокруг.
Рота была разная — узбеки, таджики, туркмены, несколько русских офицеров. Двадцать, двадцать один, двадцать два года. Большинство призывались из маленьких городов и кишлаков. Большинство никогда не были в бою. Большинство не знали что именно сегодня ночью будет написано в учебниках.
Я знал. И молчал.
Это было тяжело по-своему.
После ужина Барсуков собрал отделение у казармы.
— Слушайте, — сказал он. Негромко, как всегда. — Сегодня будет тяжело. Это не учения. Там будут стрелять. По нам. — Он помолчал. — Вы знаете что делать. Держитесь кучно. Не отставайте. Если кто упал — кричи. — Ещё пауза. — Всё.
— Всё? — переспросил Бахтиёр.
— Всё.
— А слова про интернациональный долг?
Барсуков посмотрел на него.
— Верёвкин уже сказал, — ответил он. — Я добавить нечего не имею.
Бахтиёр кивнул. Это было правильным ответом — в том смысле что другого ответа и не требовалось.
— — —
В двадцать один ноль-ноль колонна тронулась.
Я сидел в БТРе — третий справа, между Довлетом и молчаливым узбеком с густыми бровями. Двигатель гудел, броня вибрировала. Через щели — тёмный Кабул, редкие огни, силуэты домов. Потом огней стало меньше, потом совсем не стало — выехали за город.
Никто не разговаривал.
Довлет сидел неподвижно. Бахтиёр — я видел его через двух человек — смотрел в пол. Фарид — глаза закрыты. Спит или молится — не разобрать.
Я знал куда мы едем. Тадж-Бек, дворец на холме к югу от Кабула. Охрана — около двух тысяч человек. Нас — сто пятьдесят четыре плюс спецназ КГБ.
В учебнике это занимало полстраницы.
Здесь — бронированная коробка, темнота, запах солярки и людей, и рядом Довлет который жуёт что-то даже сейчас.
— Довлет, — сказал я тихо.
— Да.
— Ты всегда что-нибудь жуёшь?
— Нет, — сказал он. — Только когда жду.
— А что помогает?
Он подумал.
— Жевать, — сказал он серьёзно.
Я почти засмеялся. Не засмеялся — не время — но почти.
Колонна остановилась. Двигатели заглохли один за другим.
— Приготовиться, — сказал Барсуков.
— — —
Первые секунды были тишиной.
Мы стояли снаружи — холод, темнота, силуэты деревьев. Дворец наверху холма, освещённый прожекторами. Красивый — я отметил это почти машинально. Большой, светлый, колонны. Не то что я ожидал по фотографиям из учебника.
Потом всё началось сразу.
Свет погас — кто-то вырубил электричество в точно запланированное время. В ту же секунду — очереди справа, далеко, потом ближе, потом совсем близко. Трассеры в темноте — красные нити, злые, короткие. Крик команды. Барсуков уже бежал и орал что-то, все двигались, и я двигался тоже — тело Рината знало как бежать с оружием, ноги несли сами.
Склон был крутой и тёмный. Я бежал и скользил на мёрзлой траве и думал о том что сейчас главное — не упасть, всё остальное потом. Слева мелькнул Довлет — бежит ровно, как будто по плацу, только быстрее.
Очередь прошла справа — щелчки по камням, фонтанчики в темноте. Я упал, перекатился за камень — небольшой, но лучше чем ничего. Рядом с грохотом упал кто-то ещё. В темноте не разобрал кто.
— Вперёд, не залегать! — Барсуков где-то справа.
Я встал и побежал.
Это был не героизм — это был расчёт. Лежать на открытом склоне хуже чем бежать. Движущуюся цель труднее взять. Нужно добраться до стены. Академия генштаба, второй курс, тактика малых подразделений.
Работало. Это было неожиданно важное открытие.
Стена — тёмная, каменная. Я влетел в неё плечом, прижался. Рядом — Довлет, ещё двое. Сердце колотилось так что казалось слышно снаружи. Я дышал и считал — раз, два, три — старый способ успокоиться который придумал не я, но который работал.
Правее — вспышка. Граната или РПГ. Потом один крик, короткий, и тишина.
Я выглянул из-за угла.
Дворец горел — одно крыло, рыжий огонь в окнах, дым. Внизу по склону шли БТРы, молотили из пулемётов по периметру. Со стороны главного входа — плотные автоматные очереди, близко.
— Ильясов! — Барсуков возник из темноты, схватил за плечо. — Живой?
— Живой.
— Второй вход. Боковой. За мной. — Он уже двигался.
Я пошёл за ним.
— — —
Второй вход — низкая дверь в боковой стене, уже вышибленная кем-то. Внутри темнота, запах дыма, где-то глубоко — очереди, глухие, сквозь стены.
Барсуков впереди — плечом к стене, ствол вперёд. Я за ним. Ещё двое следом.
Узкий коридор. Двери по бокам, закрытые. Под ногами что-то хрустело — стекло. Где-то наверху — бегущие шаги, кричали что-то на фарси.
Барсуков шёл быстро. Я повторял его движения и понимал что делаю это не только из памяти Рината — из своей тоже. Движение по зданию под огнём — это входило в практические занятия на третьем курсе. Инструктор Харченко, коренастый мужик со шрамом через всю щёку, говорил: здание любит тех кто движется. Стоишь — мишень. Двигаешься — охотник.
Дверь в конце коридора открылась сама — выскочил человек в форме, без оружия, руки вверх, что-то закричал.
Барсуков остановился — доля секунды.
— Сдаётся, — сказал я. — Не стреляй.
Барсуков оглянулся. Коротко, быстро.
— Вяжи.
Я связал афганца своим ремнём — руки за спину, быстро. Тот стоял смирно, смотрел в пол. Молодой — лет восемнадцать, не больше. Трясся немного.
— Сиди здесь, — сказал я ему. По-русски, он не понял — но понял интонацию.
Мы пошли дальше.
— — —
Снаружи, через фасадный выход, бой был в полном разгаре.
БТРы у подножия холма — один горит, рыжий огонь, черный дым. Стрельба со всех сторон. Прожектора уже погашены или разбиты, темнота нарушается только вспышками и трассерами.
Я прижался к колонне и огляделся.
Довлета нет — не вижу. Фарида нет. Бахтиёра нет. Видел Барсукова — кричит что-то в рацию. Видел бойцов которые перебегали от укрытия к укрытию. Видел на земле — двоих, неподвижных.
Один лежал неудобно, боком, рука вывернута.
Я посмотрел на него одну секунду. Потом отвернулся.
Первый убитый которого я видел не на картинке.
Я выдохнул, навёл ствол в сторону откуда шли вспышки, начал стрелять. Короткими очередями, по три патрона — не думал, просто работал. Это тоже было из академии: в бою думать некогда, автоматизм должен работать сам.
Работал.
Время шло кусками — то тянулось когда лежал и ждал, то пропадало когда двигался. По учебнику штурм занял около сорока минут. Поверить в сорок минут было невозможно — казалось и дольше и короче одновременно.
Потом стрельба стала реже. Потом — редкие одиночные где-то далеко.
Потом тишина.
Относительная тишина — горел БТР, трещало и лопалось в огне, кто-то кричал медиков. Но бой кончился.
— — —
Я сидел на ступенях у входа во дворец.
Небо начинало светлеть — тот предрассветный серый который ещё не рассвет. Было очень холодно. Я сидел и смотрел вниз по склону и ни о чём не думал — просто смотрел.
Рядом опустился Довлет. Живой — это слово пришло само, и с ним стало чуть легче.
— Нормально, — сказал он.
— Нормально, — согласился я.
Помолчали.
— Юра, — сказал Довлет.
Я уже знал что он скажет.
— Видел, — сказал я.
— Там лежит. — Он смотрел вниз по склону. — Мы с ним в одном автобусе ехали. Из Ашхабада. Он хотел на механика.
Я не нашёл что ответить. Ничего подходящего не было.
— Буду знать, — сказал я наконец.
Глупо. Но Довлет кивнул — как будто это был правильный ответ.
Из дворца вышел Бахтиёр. Живой, с ободранным коленом, без шапки. Тетрадь торчала из кармана — сунул впопыхах наверное ещё до выхода. Посмотрел на нас, сел рядом. Помолчал.
— Я думал, — сказал он тихо, — что знаю как это будет. Читал. Слышал. Отец рассказывал про войну — теоретически. — Пауза. — Не знал.
— Никто не знает, — сказал я.
— Ты знал. — Он посмотрел на меня. — В коридоре — ты сказал Барсукову не стрелять. Ты увидел что афганец сдаётся. Я бы не увидел.
— Повезло, — сказал я.
— Ты уже во второй раз говоришь что повезло, — сказал Бахтиёр. — Люди которым везёт обычно не замечают что им везёт. Ты замечаешь.
Я не ответил.
Бахтиёр вынул тетрадь — не открывая, просто держал в руках.
— Не пишется? — спросил я.
— Нет. — Он убрал тетрадь обратно. — Потом. Когда — не знаю.
Фарид появился последним — со стороны западного крыла где горело сильнее. Гимнастёрка порвана на плече, лицо в саже. Сел прямо на землю напротив нас.
Мы смотрели на него.
Он смотрел на дворец. Дворец дымил. Огонь в западном крыле уже почти догорел, только тлело.
— Сколько наших? — спросил Фарид.
— Считают ещё, — сказал я.
Он кивнул. Опустил голову. Что-то сказал тихо — я не разобрал языка. Долго молчал.
— Верёвкин доволен, — сказал вдруг Бахтиёр.
Мы посмотрели на него.
— Вон стоит, — кивнул Бахтиёр.
Я повернул голову.
Верёвкин стоял чуть в стороне, у стены. В руке — планшетка. Писал что-то — быстро, сосредоточенно. Лицо — да, Бахтиёр был прав — удовлетворённое. Не злорадное, не жестокое. Просто — задача выполнена, теперь документация.
— Донесение, — сказал я.
— Наверное, — сказал Бахтиёр. — Он хороший человек?
— Не знаю, — сказал я.
— Я тоже не знаю. Это странно — не знать хороший ли человек который рядом.
Довлет посмотрел на Верёвкина. Потом отвернулся.
— Плохое место, — сказал он.
— Верёвкин?
— Он. — Довлет пожал плечами. — Плохое место в жизни — когда радуешься когда другие умерли. Даже если правильно умерли.
Никто не возразил.
Рассветало над Кабулом. Дворец Тадж-Бек дымил. Где-то внутри, за тяжёлыми дверями, лежал Амин. Операция «Шторм-333» выполнена — это я знал точно, из своей памяти, из учебника. Пункт первый нашей войны закрыт.
Барсуков появился через полчаса. Собрал роту — или то что от неё осталось — у восточной стены.
— Потери роты, — сказал он. Голос рабочий, без интонации. Достал мятую бумагу. — Убитые. Рядовой Савельев Юрий Андреевич.
Довлет рядом со мной не пошевелился.
— Рядовой Назаров Бахром Исмаилович.
Кто-то в строю тихо выдохнул.
— Рядовой Курбанов Алишер.
Пауза.
— Раненые: рядовой Петренко, рядовой Исмоилов, рядовой Ташматов. Эвакуированы.
Барсуков сложил бумагу. Убрал в карман.
— Остальные живые. — Он посмотрел на строй. — Это хорошо.
Больше не сказал ничего. Развернулся, пошёл к офицерам.
Я стоял и смотрел ему в спину.
Три человека. Три из нашей роты. А всего — семьдесят девять. Это двадцать шесть таких вот списков, двадцать шесть раз «остальные живые».
Рядом Фарид опустил голову и что-то сказал тихо — по-узбекски или по-арабски. Я не разобрал слов. Понял интонацию.
Довлет стоял прямо, смотрел прямо, лицо без выражения. Потом повернулся ко мне.
— Ты говорил — выучится.
— Говорил.
— Не выучился.
Я не ответил.
Довлет кивнул — как будто это был ответ — и пошёл в сторону казармы.
Солнце вставало над Кабулом — бледное, далёкое, зимнее. В городе начинался обычный день: люди шли, открывались лавки. Они уже знали что ночью что-то случилось — или узнают скоро.
Я смотрел на это утро.
Семьдесят девять — это больше не была цифра из учебника.
Это были три имени в мятой бумаге в кармане Барсукова. И ещё шестьдесят шесть таких же бумаг, в других карманах, в других ротах.
Это был первый день.