Читать онлайн Моих раздумий зеркала и звуки бесплатно
Читайте книгу бесплатно и без регистрации. Выберите удобный размер шрифта, цвет текста и фон. Место чтения сохранится в этом браузере.
© Казарновская Л.Ю., 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
Музыка, города, вселенная. Как родилась эта книга?
Смысл её появления состоит именно в том, что сегодня, в новых предполагаемых и предлагаемых обстоятельствах, приходится абсолютно переоценивать всё виденное в жизни, то, что казалось таким естественным и привычным в путешествиях, в городах, где доводилось выступать.
Тогда, честно говоря, я не задумывалась – красота мировых столиц и больших городов, их храмы, великолепные здания просто восхищали меня. А сегодня, когда становится доступным такое количество новой информации, приходится переосмысливать духовное и сакральное увиденного. В том объёме знаний, которые мы получаем сегодня, тайные сакральные смыслы построения городов, их энергетическая нагрузки для Матери Земли раскрываются совершенно по-другому.
В чём состоит сакральность тех мест, о которых пойдёт речь в этой книге? Это некие реперные точки на нашей планете, места силы, организованные примерно по одному принципу. Они – как центр, как сияющее Солнце и от него отходящие лучи, лучи проекции – улицы, пригороды, сама структура вот этих вот мест, подобная душе человека, в которой сияет свет, и свет этот излучает дух человека, преображая пространство вокруг.
Те города, которые описаны в этой книге, построены либо по принципу лучевому – из центра наружу, либо по спиральному, по спиральной модели, которая суть модель нашего ДНК. Можно это назвать и энергией Кундалини, которая спрятана как бы в основании нашего копчика, и энергия по спирали поднимается вверх к нашей головной чакре – это главная наша связь с планетарным Логосом. И города, построенные по этому принципу, напоминают нам о старых знаниях, которые передавались из поколения в поколение, передавались из большой космической энциклопедии, из космической базы, которую Вернадский называл ноосферой.
В книге говорится о том, что доступ к этим знаниям был для нас отрезан, и люди посещали лучшие места нашей планеты, любовались их красотами, но совершенно не задумывались о том, почему в каких-то городах или весях им хорошо и уютно, почему они издавна и неизменно притягивают творческих людей от науки, литературы, архитектуры, живописи, музыки и так далее.
Мы не задумывались и о том, почему в других городах нам неуютно, тяжело даже. Мы склонны объяснять это то климатом, то унылой типовой застройкой, то сгущением чуждой нам энергии. Говорим, что где-то много беженцев, куда-то вторглась абсолютно чуждая европейским городам мусульманская культура, и прочее в том же роде. На самом деле нарушение сакральной функции городов и мест на нашей планете началось достаточно давно.
Например, в очень мною любимом городе Санкт-Петербурге была нарушена структура того, что мы называем сакральным городом. Нарушена Петром I – его, как сейчас уже стало известно, подменили. После его возвращения из Великого посольства в Европу, в том числе в Голландию, мы получили двойника, которому было поставлена совершенно определённая задача: построить масонский город с масонской символикой по масонским же принципам. Именно эту масонскую символику видим в огромных количествах в Санкт-Петербурге и понимаем, почему этот город стал столицей Российской империи. Именно там было сосредоточено всё масонское влияние, весь, образно говоря, управленческий сгусток Российской империи.
А что было на территории нынешнего Санкт-Петербурга до того, как её стали застраивать? Культурные слои, содержащие четыре – пять – шесть этажей вниз, и раскопки в Санкт-Петербурге это подтверждают. Это был, как и Венеция, город вендов, город ведающих людей, это была колония Атлантиды. Эти колонии атлантов по всей планете строились либо по спиральному, либо по «солнечному» принципу – центр и исходящие из него лучи.
Нынешний Петербург – это параллельные и перпендикулярные улицы, всё рассечено на квадраты. А что такое квадраты? Это шахматный принцип, один из масонских принципов построения городов, где человеку по определению некомфортно. Люди это, разумеется, чувствовали, но предпочитали объяснять свои ощущения тем, что этот город построен на болотах, климат очень неприятный (помните старую шутку: «Что такое пятьдесят оттенков серого? Это обычное питерское лето»).
Почему Петербург часто называют депрессивным городом? Почему в Петербурге было столько самоубийств, столько действительно подавляющих человеческий дух и человеческий разум явлений? Потому что город был коренным образом перестроен, изменена его первородная структура. Ему было предписано стать именно таким городом, который давит человеческий дух и восславляет собою принципы, привезённые Петром из своего европейского вояжа. И его город – это зримое воплощение той задачи, которая перед Петром была поставлена – превратить людей в рабов, рабов этой масонской идеи, этой символики и этого принципа построения империи.
Москва построена иначе, по лучевому и радиальному принципу, поэтому Москва всегда была теплее. Москва от разных переделок не так пострадала; только, наверное, в последнее время, особенно начиная с двухтысячных, Москву стали переделывать, уничтожая исторический центр. Прежняя Москва, о которой писал когда-то Пётр Ильич Чайковский, была городом тёплым, согревавшим, дававшим творческие импульсы – они исходили от первоначального «солнечного», лучевого построения города. Тогда город, точнее его духовная часть, заканчивалась Садовым кольцом. Тот же Чайковский говорил, что Петербург застёгнут на все пуговицы, как мундир. А Москва распахнута, как кафтан, как этакая душегрейка Матери Земли.
По тому же лучевому принципу построен Париж. Именно поэтому он всегда привлекал творческих людей, которым в Париже всегда было хорошо, был одним из интеллектуальных центров мира. Париж, конечно, тоже перекраивался не раз, но его центр всё-таки остался в этом лучевом принципе. Такова Вена. Такова Венеция, рассечённая каналами, но построенная по тому же принципу – каналы из центра расходятся как лучи. Вода тоже очень важна для построения сакральных городов, вода впитывает в себя всю негативную энергию и отдаёт энергию положительную.
Всё это даёт ощущение того, что все мы на планете связаны единой нитью этой сакральности, этой мощнейшей космической информации, которая была дана нам, чтобы человеку было хорошо повсюду, не только в городах (Ярославская губерния, например, построена по той же системе). Почему Древняя Русь сохраняла этот солнечный, лучевой принцип? И почему человеку в ней было так комфортно?
Потому что всё это соответствовало внутренней энергии человека, его ДНК, его внутренним процессам, и он не думал ни о какой рабской философии – он дышал свободно и чувствовал себя в городах не подавленным их архитектурой, их густой, сплошь и рядом подавляющей солнечный свет застройкой. Он ощущал себя именно Человеком. Именно это переосмысление построения жизни на Земле и вызвало к жизни эту книгу, связанную, конечно, с музыкальными столицами мира, которые сохранили в ядре своём, в своей исторической сути принцип сакральности, принцип соотношения человека со Вселенной.
А Вселенная – это звук. Потому что, согласно Писанию, «в начале было Слово», а слово было звуком. Тогда во Вселенной зародился звук, который через этот принцип спиральности стал формировать галактики, планеты и жизнь на них – в том числе и на нашей матушке-Земле.
Поэтому в колоссальном информационном поле, с которым мы сегодня имеем дело, в тех городах, что ещё сохранили в себе принцип музыкального, звукового построения, ещё теплится творческая мысль и творческая жизнь. Потому что сегодня человек должен понимать, что, в числе прочего, идёт полное, тотальное, абсолютное разрушение именно оперы как жанра. А равно и главного принципа его существования, завещанного нам его творцами, композиторами и либреттистами, – принципа соединения звукового потока с потоком логоса.
Почему сегодня идёт такое разрушение? Почему сегодня рушится вся система мировой оперы? Потому что опера как серьёзный жанр, соединивший музыку и слово, соединивший в себе музыкальные смыслы, разрушает, если сохраняется традиция, тот ужасный план, который сегодня претворяется в жизнь – уничтожение человеческого в человеке, уничтожение всех сакральных смыслов, которые несла опера как один из высших театральных жанров.
Разрушить его – значит разрушить в человеке то ощущение сопричастности, ощущение катарсиса, которые несут с собою лучшие образцы оперного жанра, оперного театра. И поэтому мы говорим сегодня о том, что в оперных столицах мира, к большому сожалению, из-за разрушения самого принципа сакральности городов, из-за этих жестоких планов, которые сегодня воплощаются на Земле, идёт и разрушение самого человеческого принципа подхода к музыке.
Сегодня в этих городах, посещая картинные галереи, концертные залы и, разумеется, оперные театры, уже не получить тех смыслов, той информации, которая была неким венцом творения и давала человеку возможность не просто комфортного, но и творческого существования.
Вот то главное, что хотелось бы сказать этой книгой. Всё связано. Всё ещё сохранено. Всё может быть восстановлено – но для этого должна быть проявлена большая воля. Человечество должно быть едино для воссоздания той сакральной геометрии, в соответствии с которой построены все великие города и великие столицы мира. Музыка тут может быть огромным подспорьем.
Сегодня правит бал другая идея – разрушение оперного театра, разрушение его смыслов через «режоперу», через разрушение режиссёрами изначального смысла, то есть воплощения через певца-артиста сакральной великой идеи. И происходит это в рамках общей картины разрушения кода человечности, кода той сакральной музыкальной схемы, по которой построены города.
Это же музыка, потому что наша ДНК – это тоже музыка. Застывшая музыка – как живопись, как архитектура, как музыка сама по себе, которая записывается на семи нотах. Это сакральная геометрия модели Вселенной. Сегодня, повторюсь, она под угрозой – из-за музыкальных демиургов, которые сознательно заняты разрушением оперных театров, а через них – и вообще музыкальных всей Вселенной.
И если человечество сегодня не одумается, не вспомнит себя через эти сакральные знания, через основы построения городов, о которых говорится в этой книге, если сегодня все мы не вспомним, зачем мы здесь, на нашей Земле, находимся, то нас ждёт, конечно, очень печальное будущее. Упомянутые выше демиурги проявляют себя не только в музыке, но и политике, экономике, культуре вообще, и они делают всё от них зависящее, чтобы извести в нас этот ген памяти.
Если эта книга даст – через память, через рассказ об очень непохожих друг на друга городах – импульс всем тем, кто может каким-то образом своим духом повлиять на то, что происходит на Земле, она выполнит свою главную задачу.
Люблю, как лучший звук, Москву!
С чего начинаются мои воспоминания? Конечно, с Москвы. Это моя родина, это город, в котором я – по преимуществу! – выросла. Говорю так, поскольку мой отец был военным, а значит «кочевым» человеком, и мне не раз приходилось менять и города, и школы. Но всё равно родиной своей я считаю Москву. А если совсем точно – знаменитый роддом имени Грауэрмана, который просуществовал практически столько же, сколько советская власть – с 1917 по 1991 год. И если бы отмечать хотя бы совсем крошечной мемориальной доской тех знаменитостей, что в нём родились, то, боюсь, всех фасадов этого старинного дома для них точно не хватило бы! Сегодня, к сожалению, там какой-то банк.
Москва мне очень дорога, я её по-прежнему всем сердцем люблю, несмотря на то, что она сильно изменилась, стала совершенно другой, потеряла то тепло, про которое когда-то писал Чайковский. Но всё равно, Петербург – это официоз, это казёнщина, это мундир, а Москва – распахнутое сердце. Бывает, мы забредём с Робертом в какой-нибудь переулок, и я говорю: «Господи, ты не представляешь, сколько мне Надежда Матвеевна про этот уголок рассказывала!»
За последние десятилетия изменилась, и не в лучшую сторону, на мой взгляд, не только Московская консерватория, но и сама Москва, и чем дальше, тем меньше походит она на Москву моего детства и юности. Она стала больше походить на другие мегаполисы. Спору нет, в чём-то она стала более удобной для людей деловых, для бизнеса, и это понятно: Москва есть Москва, столица, все эти офисные центры, многоярусные развязки, разные там «сити» должны существовать в больших городах. Но мне бы хотелось, чтобы они были подальше от моего любимого центра Москвы.
Прежнего центра сегодня, увы, больше нет, и Никитский бульвар тоже не пощадили. Раньше он был проходимым, не было светофоров, летом расцветали деревья, можно было выйти и не спеша погулять по Никитскому и дальше по Тверскому бульвару, а сейчас… сейчас сделали велосипедные дорожки, поставили светофоры, и с тех пор бульвар постоянно задыхается в одной гигантской пробке, а в центре и так мало воздуха.
Старые москвичи помнят, что Москва вообще была раньше очень зелёной. Весной всё зацветало, утопало в запахах, осенью – в центре города! – пахло яблоками. Это было настоящее чудо. И наше Дорогомилово, и арбатские переулки, были сплошь в каких-то палисадниках, цветниках.
А сегодня застроен буквально каждый миллиметр. И это печаль, это горе. Для того чтобы человек ощущал свой город, для того чтобы у него было ощущение дома, должна быть возможность выйти во дворик, вывести туда детей, собачку, самому посидеть на лавочке. А сейчас и дворов почти не осталось, а какие чудом остались – отрезаны, перегорожены заборами, засовами и шлагбаумами.
В родительском доме, где я жила, на набережной Шевченко, у нас был роскошный двор, куда детей совершенно спокойно отпускали гулять на любое время. Там была чудесная спортивная площадка: зимой заливался каток, летом мальчишки гоняли в футбол, девочки играли в волейбол. Были беседки, где мы часто сиживали, а на лавочках сидели пожилые женщины – с ними мы тоже общались. И все знали, чувствовали, что у них есть их двор, аура их дома, охраняемая этими деревьями, которым росли во дворах по пятьдесят – сто лет.
Сейчас все частично размылось, частично отодвинулось на окраины. Мы одно время думали переехать за город. Но для тех, кто каждый день должен быть в центре, это вряд ли возможно. Стоять по четыре или пять часов в день в пробках нереально. Поэтому мы не можем расстаться с центром, хоть он уже и не тот. И не только внешне. Судя по встречающимся лицам, интеллигенция отсюда пропала, нет тех лиц, которые ещё были, когда мы переехали на Никитский бульвар, – музыкантов, профессоров, писателей, художников, журналистов… Что неудивительно – здешние цены не для них и вообще не для людей.
Никитский бульвар.
Москва – она такая…
Москва, как все остальные крупные города, – это трехмерная проекция изначальных Городов Света, как прототип первообразов всего на Земле. В эпоху «темных» Средних веков Истина Просветов на краткие мгновения приоткрывалась некоторым философам-подвижникам, когда они входили в молитвенный экстаз.
В прошлом столетии между двумя мировыми войнами этот надмирный Световой прототип Москвы был явлен Даниилу Андрееву, автору книги «Роза мира». Эти места являются теми самыми Местами Силы, местами-мостами между мирами, где излучаются верхние Надмирные и нижние земные потоки, образуя те самые «столпы света» или каналы вознесения в более высокое сознание.
Москва возведена на одном из таких мест схождения мощных потоков, разных по уровням, направлениям и качествам. Особенность этой точки в том, что здесь совмещаются все три качества Триединства: Воля-Разум, Любовь-Мудрость и Творческая Активность (Святой Дух). Они пишутся с заглавной буквы, потому что это высшие уровни сознания Вселенной и сами её Законы. Поэтому здесь селились волевые и творчески талантливые люди.
Имеется в виду не только Москва, но земли вокруг неё в кольцевом окружении рекой Волга, истоке духовной Руси.
Москва – самое сердце этих земель, единство «Мужских и Женских» потоков с преобладанием Женского Начала, как везде во Вселенной. В этой связи рассмотрим некоторые проявления этого слова и истока корня.
Прежде всего, Москва – это Мать, Женское Начало.
«Моск» – медведь. Так это звучит в марийском языке, его «горной» части. Медведь – это самый объемный символ и архетип человека, образующий собой его совокупное сознание. Медведь выражает собой наибольшую мудрость и все высшие качества.
Москва имеет триединое кольцевое устройство согласно Триединству всего сущего и расходится этими кольцевыми лучами из своего истока в точке, где сейчас Красная площадь. Это живое измерение: не три «застывших» (полу)кольца, а непрерывное излучение из центра круговыми расходящимися волнами, как на воде.
Храм Священномученика Власия в Старой Конюшенной слободе.
Вот почему центр такого радиально-кольцевого города, как Москва (а также Минска, Парижа, Вены и других), не имеет ничего общего с предельно простой прямоугольной планировкой в середине и на окраинах. Из центра расходится бесконечное число лучей, образующих корону Солнца как нимб или аурическое импульсное Кольцо сознания.
Сказанное о тех, кто соответствует аурическому полю Москвы, относится прежде всего к людям, чьим Призванием является творчество и искусство: музыка, живопись, ваяние и так далее. Раскрываясь и реализуясь в своём потенциале (Надмирном, Божественном предназначении) в центре кольцевого города, такой человек использует все возможности этого. Всё это возможно, если только сам человек-творец достаточно для этого развит в высшей, духовной ответственности и настроен на эти высшие Надмирные частоты и миры, будучи с ними в объёмном (волновом) слиянии-резонансе.
Но, как бы то ни было, Москва – это мой город, и несмотря на то, что сейчас она стала для меня довольно чужой, я её всё равно люблю, обожаю, понимаю, я её чувствую. Где моя Родина? В моём сердце. Так и есть.
Москва – она такая.
Город туманов и снов
В первые я попала на берега Невы летом 1970-го. Я тогда как раз перешла в седьмой класс, и родители, которые тогда вернулись из очередной зарубежной командировки, решили в качестве награды «за хорошую учёбу и примерное поведение» показать девочке Северную столицу.
Ленинград моего детства
И постарались от души, решив включить в это «культурное паломничество», этот марафон как можно больше: и Эрмитаж, и Русский музей, и квартиру Пушкина на Мойке, и Мариинский, тогда Кировский, театр, и Капеллу имени Глинки, и путешествия на корабликах по каналам, и пригороды, и даже Литераторские мостки Волкова кладбища… Короче, за неделю мы обежали буквально всё, что было возможно. И было это в пору «белых ночей», когда совсем не хочется спать, когда «не спится, няня: здесь так душно» и когда вообще от впечатлений просто распирает.
И у меня тогда, конечно, немного закружилась голова. Это был какой-то другой мир, другие люди, которые говорили на каком-то другом, архаичном – в хорошем смысле этого слова! – языке, в другой манере, они были иначе одеты, иначе выглядели. Ещё здравствовало большинство блокадников, были даже живы люди, помнившие Петроград, дореволюционный Санкт-Петербург – словом, это была совсем иная культура. Тогдашний Ленинград очень отличался от куда менее вышколенной и застёгнутой далеко не на все пуговицы Москвы.
Но закружилась голова не только у меня – родителям тоже было немного не по себе. Я была молода, резва, всё время повторяла: «Мама, я совершенно не устала!» А они уже просто валились с ног. Я как-то спросила: «Мы сегодня пойдём в Эрмитаж и в Русский музей?» Мама заметила, что два такие музея в один день нельзя совмещать. Но куда там! В итоге в первую половину дня мы отправились в Эрмитаж, потом пообедали, отдохнули и – пошли в Русский музей! Сегодня и я понимаю, что это, конечно, тяжеловато, но разве тогда я об этом думала? Я хотела всё увидеть, всё впитать в себя…
Иван Иванович Соллертинский (1900–1944).
Одним из первых мест, которое мы тогда посетили, был Большой зал филармонии – мы пришли туда на экскурсию. Мы вошли и тут же увидели афишу Ираклия Луарсабовича Андроникова. Мама тогда, помню, сказала: «Как же обидно – в этот день нас уже не будет в Ленинграде! А Любе надо это видеть и слышать». Конечно, я смотрела по телевидению его устные рассказы, это было что-то совершенно невероятное – по эрудиции, по кругозору, по обаянию, но… в тот раз пришлось ограничиться экскурсией.
Через много лет, в Минске, на вечере памяти Ивана Ивановича Соллертинского (в Минске, кстати, есть камерный зал его имени, где у меня была программа) мне посчастливилось познакомиться с его сыном Дмитрием. Он был тогда главным администратором Ленинградской филармонии, и я рассказала ему, как впервые побывала в Большом зале. И он сказал: «Да, при папе были экскурсии для детей и юношества по Большому залу Ленинградской филармонии, где рассказывали именно детям – а заодно и их родителям! – с какими великими именами связан этот зал: Лист, Рубинштейн, Брамс, Дворжак, Чайковский, Верди, Рахманинов, Глазунов, Скрябин – и далее по списку».
Сейчас таких экскурсий, к сожалению, не проводится. Юрий Хатуевич Темирканов хотел такие экскурсии возобновить, но не успел – слишком много у него было других дел, да и силы у него были уже не те. Но идея тем не менее остаётся.
Мне очень запомнилось и посещение с родителями Юсуповского дворца на Мойке – точнее, его «игрушечного» театра, который, как известно, очень похож на зал Мариинского, только вмещает он меньше двухсот человек. Когда мы пришли, там репетировал перед вечерним концертом какой-то очень известный скрипач, но даже при недолгом пребывании мы поняли, что там совершенно феноменальная акустика, которую можно сравнить разве что с акустикой деревянного театра Гонзаго в Архангельском. Которую, впрочем, в процессе «реставраций» уже успели испортить – она стала значительно «суше».
Какого цвета театр?
А в настоящем Мариинском, тогда Кировском театре, мы побывали на «Пиковой даме» под управлением тогдашнего его главного дирижёра, великолепного Константина Симеонова, которого однажды за рубежом назвали «русским Караяном». Спектакль произвёл на меня просто потрясающее впечатление: я запомнила звучание оркестра, сам вид театра с его голубоватой, кобальтово-бело-золотой обивкой. Впоследствии мне показалось, что после того, как оркестровую яму немного сдвинули, акустика изменилась не в лучшую сторону. А моя мама, которая была записным меломаном и театралом, помню, сказала тогда: «Боже мой, как здесь звучит! Даже лучше, чем в Большом!»
Тут я позволю себе сделать маленькое отступление о цветах, в которые окрашены залы оперных театров, о том, какое значение они имеют. Кобальт, такой глубокий, небесный, – это, говоря эзотерическим языком, тот цвет, который возбуждает твой разум. И действительно, Мариинский театр был всегда театром более интеллектуальным, чем Большой. Там всегда говорили про интеллектуальные концепции, требовали более осмысленного звучания голосов. И те, кто в разные годы стояли у музыкального, если так можно сказать, руля Мариинского театра, всегда обращались более к разуму, нежели к чувству. И то, что при реконструкции мой первый театр имени Станиславского и Немировича-Данченко сменил цвет своего зала на тёмно-синий, тоже наводит на определённые размышления.
А Большой, до недавнего времени полностью окрашенный в интерьерах в красно-малиново-золотые цвета, больше уделял внимание звучанию голосов. А красный – это цвет земли, олицетворяющий её силу, её мощь. Хотя некоторые эстеты с социальным, с позволения сказать, уклоном, говорят иногда, что голубой с белизной и золотом Мариинский театр – дворянский, а красно-малиново-золотой Большой – театр чисто купеческий. И у итальянцев, больших ценителей красивых голосов, театры тоже по преимуществу красно-бело-золотые.
А золото, конечно, – это высшая ипостась, высшее сияние небес. То есть людей направляли в такое сочетание цветов для ощущения высоты того дела, которому они служат. И, конечно, Большой в этом смысле был куда более «земной» театр, чем Мариинка.
Лизу в той памятной для меня «Пиковой даме» пела Кира Пономарёва, ученица Марии Елизаровой, матери Владимира Атлантова. Совершенно изумительная была Лиза, потрясающая, красивая, статная, с очень хорошим голосом. А много лет спустя я пришла работать в оперную труппу, заведующей которой была она же, Кира Николаевна Пономарёва. Я рассказала ей о своих детских впечатлениях, а она… заплакала: «Боже мой! Ну надо же: ты вспомнила то, что для меня так дорого и памятно!» Со временем она стала моим другом – сколько она давала мне полезных советов, какой она была со мной нежной и откровенной!
Бывало, скажет: «Я скоро тебе перезвоню, сиди у телефона» (мобильной связи же тогда не было!). И я понимала, что меня ждет какой-то подвох… И перезванивала: «Певица, которая поёт сегодня в спектакле, капризничает. Любаша, будь готова, через час контрольный звонок…».
В тот мой первый приезд папа ещё должен был зайти по своим диссертационным делам в ленинградский Дом учёных – бывший дворец великого князя Владимира Александровича, или просто Владимирский дворец. Вспоминаю потрясающую библиотеку, экскурсовода, которая сказала: «Вот посмотрите, товарищи, какие библиотеки были у коронованных особ, какие у них были интересы». А из библиотеки мы прошли в Дубовый зал… и мне вспоминается что-то необыкновенное, звучащее, красивое, тоже с совершенно потрясающей акустикой… Мне казалось, что стоявший вдали экскурсовод говорит мне прямо в ухо – я мало где встречала подобную.
Дубовый зал во Владимирском дворце.
А Эрмитаж! Когда папа командовал дивизией в Германии, мама читала лекции по истории живописи для высшего офицерского состава – о старых голландцах, Ван Гоге, французских импрессионистах. Я вспомнила их, вспомнила мамины слайды и репродукции, когда впервые увидела эти картины воочию, «вживую».
Одним словом, после той поездки у меня было просто шоковое состояние. Как это по-учёному называется – флорентийский синдром? Мама мне потом рассказала: «Мы с папой слышали, как ты ночью просыпалась, садилась на кровать…» И мне порой казалось, что я никогда не переварю всех впечатлений от той невероятной поездки…
Московское дитя на невских берегах
Все эти впечатления и эмоции я не раз и не два вспоминала годы спустя, когда перешла в труппу Кировского театра, куда меня пригласил Юрий Темирканов. Это было для меня абсолютное дежавю. Мне казалось, что я уже всё это видела, всё когда-то прочувствовала, постигла, приняла и впитала, поэтому Северная столица стала для меня очень близким и родным городом.
В Москве меня, конечно, пугали: москвичам-де так трудно там прижиться, и климат отвратительный – ветер и дожди круглый год, и вообще, и то плохо, и это скверно, и публика совершенно другая, застёгнутая на все пуговицы. И тебе, московскому ребёнку, будет там очень сложно. Ничего подобного. Я в Кировском себя почувствовала абсолютно как рыба в воде.
Тем не менее переезд на берега Невы в чисто бытовом отношении дался мне нелегко. Я тяжело переживала одиночество: ведь я была домашним ребенком, обласканным любовью и привыкшим, что родители всегда помогут. В Ленинграде мне предстояло остаться один на один с трудностями и всё начинать сначала.
Театр в Юсуповском дворце.
Я вдруг оказалась на съёмной квартире, где в первое время и мебели-то почти не было. Однако все эти трудности меня закалили. Мама не зря повторяла мне: «Если ты не задубишь шкурку, если будешь так остро на всё реагировать и постоянно лить слёзы, то не сможешь остаться в профессии». И «шкурку» я задубила, и в Ленинград, а потом уже и на Запад, отправилась, хотя и с потрёпанными нервами, но закалённая. При этом прямо с первых дней пребывания в Северной столице я настолько много и увлечённо работала, что в квартиру приходила лишь спать. Со временем и мама начала приезжать, помогать, и сама я какими-то вещами обросла.
Однако домом для меня съёмная квартира не стала – скорее уголком, где можно переночевать, ото всех отдохнуть. Я покупала в кафе «Север», во «девичестве» – «Норд», вкусные пирожные, запиралась в квартире с книжкой и наслаждалась. И только в театре и у своих новых друзей я чувствовала себя по-настоящему дома – там мне было намного комфортнее.
А потом и мои московские друзья стали наезжать в Питер. Садились на «Красную стрелу» – тогда это стоило сравнительно недорого – и через несколько часов были уже у меня. Они останавливались у знакомых, у друзей, говорили: «Любаня, у тебя три спектакля в неделю, и мы будем ходить в театр». Я их сводила со своей питерской компанией, а москвичей знакомила с питерскими друзьями, когда те приезжали в столицу. И если у них завязывались дружеские отношения, они впоследствии могли общаться уже без меня.
Это было очень интересное время, время «интеллигентских кухонь». В Москве, особенно в пятиэтажках и в районах типовой жилой застройки, кухни малюсенькие. В Питере же, в старых домах, громадные квартиры с колоссальными кухнями-столовыми, и когда мы встречались с друзьями, в них набивались по 25–30 человек. Все разговаривали, спорили, кто-то пел, кто-то играл, кто-то читал стихи – было так интересно!
Мне сегодня очень этого не хватает. И таких людей я стараюсь собирать вокруг себя. Точнее, они сами притягиваются, потому что каждый из них чувствует себя этаким Маугли: мы одной крови, ты и я. А я ощущаю себя своего рода воронкой, притягивающей к себе всё больше новых и интересных людей…
Музыка, улицы, дома
В Питере множество мест, которые я люблю. Я как бы адаптировала этот город под себя, потому что изначально боялась его. И хотелось, и кололось… Он казался мне неоднозначным, я сложно принимала его, но всё же полюбила. Петербург, который был Петербургом, Петроградом Виктора Владимировича Виноградова и Надежды Матвеевны, моего педагога. Хотя Надежда Матвеевна – москвичка, а Виктор Владимирович был петербуржец до мозга костей.
Санкт-Петербург для меня – это прежде всего Театральная площадь и ближайшие к ней улицы: Вознесенский, в прошлом Майорова, проспект, набережная канала Грибоедова, улица Декабристов. Питерские прямые, как струна, улицы очень отличаются от московских, которые, по местному определению, когда-то как бы росли, а не делались. Петербург же, как точно подметил Андрей Белый, это бесконечность проспекта, возведённая в энную степень.
И времена года на берегах Невы ощущаются совсем по-иному. В Питере часто шутят, используя название известного фильма: «Пятьдесят оттенков серого? Подумаешь! Типичное питерское лето». А в зимнее и осеннее время сумерки приходят очень рано, особенно в конце ноября и начале декабря. Я в это время иногда сама очень часто переставала понимать, вечер или утро за окном…
Но любые сумерки можно простить Питеру за чудо белых ночей. Бывало не раз, что мы ехали от друзей с Васильевского острова или Петроградской стороны как раз во время разведения мостов. Мы сидели, наслаждаясь питерской романтикой: белая ночь, разведённые мосты, «одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса…».
Вообще мистики в этом городе – всегда выше крыш, даже выше адмиралтейской иглы и петропавловского шпица, она заложена в самом характере этого города с очень своеобразным обликом, с очень характерной для него цветовой гаммой: каналы… серый цвет смешан с золотым… стройные и очень строгие здания, похожие на стоящий по ранжиру и вне его ряд чиновников, затянутых в натуго зашнурованные мундиры.
Петербург в разную погоду вызывает, конечно, совершенно разные ощущения. Когда настаёт знаменитое питерское мрачное время – это глубокая осень и до ранней весны, когда темнеет уже в полвторого – в два… я помню, как шла по улицам и во мне всегда звучало вступление к «Пиковой даме», полное некоей щемящей внутренней тоски, предчувствия чего-то необыкновенного, иногда зловещего… А в летнее время, когда солнце практически не заходит и «одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса», в шуме фонтанов отчётливо слышны «Музыка на воде» Генделя или «Шутка» Баха.
Иногда мне кажется, что Петербург – не просто невероятный город, который предлагает очень много пищи для ума и сердца. Более того, всё, абсолютно всё в этом городе рождает музыку – его воздух, его здания, его атмосфера, даже не очень долгая по мировым понятиям, но многострадальная история.
Вот Петербург вспоминает блокаду, вспоминает спектакли, которые шли тогда в Александринке, прежде всего «Сильву»… Народ, пухнувший с голоду, замерзавший, едва державшийся на ногах, иногда падавший в обмороки, но тем не менее бежавший слушать о том, что «частица чёрта в нас». А отец рассказывал мне, что в те дни словно отовсюду звучали темы из Седьмой симфонии Шостаковича. Это тоже – музыка Петербурга!
Когда любуешься Смольным собором, кажется, что он невесомый, что он парит в воздухе, в нём всё играет и поёт хоровой музыкой Чеснокова и церковным, величальным звоном. Когда бродишь по улицам за Театральной площадью, вокруг Николы Морского, тотчас же в голове всплывают аккорды и темы genuis loci Петербурга, Римского-Корсакова (его родной Тихвин – вообще особая песня!)… лично я всегда слышу «Похвалу пустыне…» А Царское Село, Павловск, Ораниенбаум широко открывают порталы в венскую музыку, в такие бальные ассоциации с музыкой Иоганна Штрауса…
Дом страхового общества «Саламандра».
Тот Ленинград моего детства я часто вспоминала, когда бродила по его улочкам, идя из театра после репетиции, шла через Исаакиевскую площадь, шла по Миллионной, по набережным, вдоль Мойки… Очень любила я бродить по площади Искусств, поблизости от Русского музея и гостиницы «Европейская». Мимо филармонии, бывало, идёшь, а навстречу тебе кто-то из музыкальных корифеев: сосредоточенный, погружённый в мысли о предстоящем концерте.
Надежда Львовна Вельтер (1899–1991).
В «Европейскую» ходили обедать – брали комплексный обед за три рубля. Можно было сидеть целый день в «Европейской», взять чашку бульона и под неё изумительно вкусные крохотные пирожки с капустой, с яйцами, с мясом, совершенно необыкновенные котлеты – всё было как домашнее.
А постояльцы в «Европейской» были один интереснее другого. Дело в том, что все гастролёры, приезжавшие в филармонию, в БДТ, в Александринку, в Малый оперный и другие театры, селились в «Европейской» и там же обедали. В ресторане «Европейской» можно было увидеть Кирилла Лаврова с Олегом Табаковым. Или Георгия Товстоногова с Алисой Фрейндлих и Инной Чуриковой. Помню, как-то раз Андрей Миронов с Ларисой Голубкиной обедали там с Темиркановым, а мы с ребятами сидели за соседним столиком и не отрываясь глазели на них. Темирканов сказал Миронову: «Это мои солисты». И кивнул нам: «Здравствуйте, дети!» Мы были безумно счастливы! В Русском музее можно было как бы невзначай встретить Владислава Стржельчика, увлекавшегося живописью. Или того же Товстоногова, который долго-долго стоял перед картиной Брюллова и серьёзно что-то изучал…
Я очень люблю и выходящую на Адмиралтейство Гороховую улицу. Дом номер четыре, построенный известным в начале прошлого века зодчим Марианом Перетятковичем, был когда-то известен как дом страхового общества «Саламандра». Сегодня же его знают как дом артистов Кировского театра, фасад которого весь увешан мемориальными досками: здесь бывал Шаляпин, жили Агриппина Ваганова, Софья Преображенская, Галина Уланова, Татьяна Вечеслова, Исаак Дунаевский, Иван Ершов и другие знаменитости. Мне говорили, что там была доска и в честь Михаила Барышникова, но её сняли.
В этом доме жила и Надежда Львовна Вельтер, очень известная певица, меццо-сопрано; она с тридцатых годов работала в Малом оперном театре и иногда пела в Кировском. Иногда – потому что в Кировском театре царила своя прима Софья Преображенская, и она туда Вельтер не пускала.
К тому времени, как я приехала в Ленинград, Вельтер было далеко за восемьдесят. Она пришла на какой-то мой спектакль, я ей очень понравилась, и она попросила мне передать: «Пусть Люба ко мне обязательно придёт, я поделюсь с ней опытом и воспоминаниями».
С тех пор я часто бывала у неё на Гороховой. Надежда Львовна действительно подсказывала мне множество полезных с вокальной и сценической точки зрения вещей. А после мы с ней сидели, пили чай, и она делилась воспоминаниями о Софье Преображенской, о Печковском и прочих легендах Кировского театра, сделавших его славу и историю.
У «Вольфа и Беранже», или Песни городских каналов
Я обожала и Литературное кафе на Невском, ту самую кондитерскую Вольфа и Беранже, откуда создатель «Пиковой дамы» отправился на роковую встречу с Судьбой. Нельзя не воздать должного и расположенному на той же стороне Невского проспекта легендарному питерскому кафе «Норд», в годы очередной борьбы с «космополитизмом» и «прогнившим Западом» переименованному в «Север».
За рубль ты в нём получал чашку кофе с целым набором пирожных. Кофе был гадкий, но мы этого тогда не понимали. Это уже после того, как нас избаловали хорошим кофе за рубежом, мы стали понимать, чем нас тогда поили. Но что тогда было делать? И я пила этот «бочковый», как тогда говорили, кофе со сгущённым молоком из консервных банок. И мне казалось тогда, что нет счастливее меня человека. Но самое главное, что возвращались мои музыкальные впечатления детства, ощущения атмосферы города.
Ещё одним жизненно важным местом в Ленинграде был для меня в те годы Сенной рынок. В перестройку, когда в магазинах была лишь полусгнившая картошка, рахитичная морковка и мёрзлые яблоки, каждый перебивался, как мог. Артистов в то время нередко спасал Темирканов, делавший заказы для театра через Смольный.
Зато на Сенном рынке имелось всё, что душе угодно! Кавказцы привозили свежую зелень, роскошное парное мясо, квашеную капусту, которая пахла за три версты, парных кур… За один раз там можно было оставить двадцать – двадцать пять рублей, но на купленные продукты удавалось кормиться неделю. И всегда это было событием. Мы с девочками-пианистками закупались на Сенном, а потом ходили друг к другу в гости – тоже в целях экономии.
Кондитерская Волфа и Беранже.
Я сразу же полюбила и Никольский морской собор с его волшебной колокольней, который находится совсем недалеко от Мариинки. Он удивительный: одновременно и официозный, и очень «тёплый». В нём есть два небольших закутка, в одном из которых редчайшая икона Иоанна Крестителя, а в другом – образ великомученика и целителя Пантелеймона. Да такой, что раз посмотришь – и он уже тебя лечит! У него глаза исполнены такой доброты, как будто он только тебя и ждал. А Спаситель в этом соборе не холодный, не строгий, а опять-таки «тёплый», будто свой. Настоящее чудо! Простёртая рука обращена к каждому, кто подходит за благословением, очень мудрые глаза, которые всегда смотрят на тебя, куда бы ты ни отходил. Я очень люблю его!
Гуляя по Санкт-Петербургу, я любила уходить с Невского проспекта в сторону капеллы Глинки – мне она всегда напоминает убранство католической церкви. Там и орган есть, как в католическом соборе. Впрочем, таков весь Невский: чуть вправо или влево – и ты упираешься в исторические места, связанные не только с писателями, художниками и музыкантами, но и другими культурами… И из этого сразу рождается определенный эмоциональный ритм. Прежде подобное бывало со мной и в Москве, но теперь Москва совсем, совсем иная… А Питер, хоть и меняется, но свой исторический облик сохраняет, и этим он особенно хорош.
Питер намеренно космополитичен. Все, кто не чужд европейской культуры, чувствуют в нём себя как дома, как при встрече со старым знакомым. Потому что Трезини, Росси, Растрелли, Ринальди, Жилярди, Монферран и другие гении – это архитектурный язык, понятный любому образованному человеку.
Я приехала в Вену, и тут же в памяти невольно возникли ассоциации с Санкт-Петербургом. Правда, австрийская столица оказалась намного чище. Я уезжала из города с тёмными, загаженными улицами, воняющими подъездами и дворами, ни в коей мере не заслуживающими такой судьбы… и вдруг передо мной предстала отмытая чистая Вена, где каждое здание берегут и реставрируют.
Помню, я тогда подумала: Санкт-Петербургу такого бы руководителя, как мэр Вены, – каким красавцем стал бы город! Понятное дело, к трехсотлетию города в Питере навели хотя бы внешний лоск, но абсолютное большинство дворов и подъездов какими были сорок лет назад, такими и остались. А в Вене и во дворик войти не стыдно.
Я обожаю петербургские пригороды и при любой возможности ездила в Царское Село, Ораниенбаум, Петергоф, Павловск. Особенно я любила бродить по Царскому Селу и вообще по тем местам, что связаны с Пушкиным. Надежда Матвеевна говаривала мне: «Люба, чтобы хорошо понять Пушкина, почувствовать градус, температуру его кипения, нужно почаще бывать там, где он бывал».
И потому важными точками на карте Питера для меня были набережная Мойки, кондитерская Вольфа и Беранже, дом на Невском, где была книжная лавка Смирдина… Идёшь, шурша листьями, ранней осенью по царскосельскому или болдинскому парку – и сразу вспоминаешь: «Унылая пора! Очей очарованье! Приятна мне твоя прощальная краса…». Только так можно понять многочисленные лирические отступления в «Онегине»…
В числе любимых мною мест в Петербурге – «балетная» (там находится Академия русского балета имени Вагановой) улица Зодчего Росси. На ней чувствуешь себя как в большом концертном зале, построенном с соблюдением строгих пропорций. Особенно красиво там летним вечером: на закате фасады зданий отражают садящееся солнце. Кажется, будто в каждом окне загорается лампочка – феноменальная игра света!
Я до сих пор помню, как звенит трамвай, поворачивая на Театральную площадь. Летом, в жару, мы во время занятий открывали окна, и оттуда доносился этот звон. Мы знали точно, даже не глядя: вот трамвай привез людей на спектакль – зашумела театральная толпа, а тот трамвай уже увозит зрителей из театра…
В Петербурге множество особенных звуков. В ветреную погоду канал Грибоедова и вообще городские каналы как-то странно шуршали: ш-ш-ш! – гоняя мелкие волны. Ты идёшь по мостику, слышишь эти звуки и уже знаешь, что близится буря…
Уезжая из Москвы в Ленинград, я покидала не только родительский дом, но и обжитые, «намоленные» сцены: и театр Станиславского, и концертные залы, где меня знали и любили. Оставалось только гадать: приживусь ли я в Северной столице? Всё-таки Ленинград-Петербург – особый город. Строгий. Фрачный. Застёгнутый на все пуговицы. Не особо жаловавший гостей из первопрестольной. Мол, москвичи такая «разлюли-малина», а тут совсем другая эстетика, другой стиль.
Мама тоже беспокоилась: «Вдруг ты сожжёшь все мосты, а потом почувствуешь, что это не твой город?..» Но я всё же решилась. Очень хотела поработать с Мравинским в филармонии и с Темиркановым в театре. Плюс я уже спела в Мариинке «Силу судьбы», видела, как меня принимают, и затеплилась надежда на то, что Питер – «мой» город.
Так оно и вышло. Помогло, наверное, и то, что в Ленинграде у меня уже была своя публика, которая ходила на мои концерты, следила за моими выступлениями – ведь я прежде не раз приезжала туда с концертами.
Возвращение в Русский музей
Ленинградская публика совсем не походила на московскую. Не лучше, не хуже – она была просто другая. Ленинград меньше Москвы, и все творческие люди друг друга знали. Москва – это множество театров, площадок и концертов. В Москве, бывало, звонят в театр: «Срочно ищем Казарновскую! Сегодня в Колонном зале будет делегация, нужно, чтобы она спела».
Поднимается беготня, суматоха, все ищут артиста, всё перекраивается. А в Питере такое и представить было невозможно! Там всё было распланировано заранее: к концерту в филармонии готовились за месяц или два, весь сезон был расписан, все работали не спеша, без излишней московской суеты – размеренная, просчитанная жизнь.
Я обожаю петь в «нетрадиционных» местах, где интерьер является не декорацией, а частью ауры, которую я создаю. На концерте, в отличие от спектакля, где спел и ушёл, ты царишь. Подбираешь себе костюм и зал, которые работают на тебя. Мои любимые концерты как раз те, что проходили в Русском музее и в Царском Селе. Столь памятному мне по первой поездке Русскому музею я предложила концерт старинного русского романса, и он имел такой успех, что мне предложили целый абонемент в залах Брюллова, Рокотова, Венецианова и других портретистов.
Я тогда рассказывала служителям музея, как я первый раз была в нём, как я просто ходила среди этих картин и думала о том, какая же здесь должна звучать музыка, в каких акустических условиях. Потом, уже став певицей, я поняла, что это прорастают те самые ростки из первых детских впечатлений.
Я вновь побывала во Владимирском дворце, но уже с серией концертов, и не символично ли, что первый мой творческий вечер в качестве солистки Кировского театра был в том самом Дубовом зале с его дивной акустикой? И в Литературное кафе, откуда мы с папой и мамой, выпив по чашечке кофе, ушли на спектакль в Кировский театр, я вернулась – уже как участница невероятно популярных концертов в его интерьерах. Например, в абонементе «Любимые оперы Пушкина».
Парадная лестница Михайловского дворца. Государственный Русский музей.
А официозный, парадный Золотой зал Царского Села, где я сделала программу из западных арий? Это же вообще мечта артиста! Но при этом далеко не всем, к сожалению, удаются концерты в исторических интерьерах, многие смотрятся в них инородным телом. Они пытаются стать частью этого пространства, но – ничего не выходит. Я же пространство обживаю заранее, за полчаса до концерта, смотрю, что и как хочу обработать собою, своим голосом, музыкой, эмоционально сближаюсь с залом, а потом он отдаёт мне свою силу.
Именно в Петербурге я почувствовала себя настоящей оперной певицей. Петербург стал для меня и школой жизни, и профессиональной школой. И именно питерский период моей жизни на родине был, пожалуй, самым содержательным и напряжённым. Я работала с разными дирижёрами, пианистами, певцами, работала с ощущением крупного, серьёзного театра за собой, на сцене которого пели выдающиеся исполнители, и их уровню надлежало соответствовать.
Когда я заключила контракт с Венской оперой, а потом и другими зарубежными театрами, мне было тяжело, очень тяжело и больно расставаться с Мариинкой. Не хотелось окончательно с ней рвать, я слишком глубоко пустила там корни, глубже, чем в театре Станиславского, и всё лучше и лучше узнавала этот не очень приветливый на первый взгляд город. Плюс я стала взрослее, да и осознание самой себя как творческой единицы тогда уже переменилось.
Однако тогда началась перестройка, все мы были полны больших надежд. В Россию стали приезжать знаменитые зарубежные импресарио, и мы почувствовали себя частью мирового музыкального пространства. Пришло ощущение свободы: закончился «совок», упал железный занавес.
Это было невероятное чувство единения с миром. И для меня оно связано, в основном, с Петербургом. Все мои опасения, что это «не мой» город, быстро рассеялись, и у нас с ним возникла взаимная любовь…
Знает целый свет: лучше Вены – нет?
Говоря о Вене, я всегда вспоминаю слова моей мамы, которая говорила: «Конечно, я мечтаю посетить Ла Скала, хочу увидеть парижскую Гранд-опера. Но больше всего мне хочется побывать в музыкальной Мекке мира – в Вене». Она была права. Случайно ли, что многие великие музыканты – и российские в том числе, примеров очень много – на склоне лет стремятся осесть именно в Вене? Да и не только музыканты.
Ве́нец как космополит
Ве́нец из венцев Стефан Цвейг писал в своих «Воспоминаниях европейца»: «Едва ли в каком-либо другом городе Европы тяга к культуре была столь страстной, как в Вене. Именно потому, что Австрия уже несколько столетий не имела политических амбиций… национальная гордость сильнее всего проявилась в желании главенствовать в искусстве. От старой империи Габсбургов… давно уже отпали важнейшие и наиболее значительные провинции – немецкие, итальянские, фландрские и валлонские; нетронутой в своём прежнем блеске осталась столица – оплот двора, хранительница тысячелетней традиции. Римляне заложили этот город как цитадель, как форпост, чтобы защитить латинскую цивилизацию от варваров, и более чем тысячу лет спустя об эти стены разбилось движение османов на Запад. Здесь промчались „Нибелунги“, здесь над миром воссияла бессмертная плеяда музыкантов: Глюк, Гайдн и Моцарт, Бетховен, Шуберт, Брамс и Иоганн Штраус; здесь сходились все течения европейской культуры; при дворе, у аристократов, в народе немецкое было кровно связано со славянским, венгерским, испанским, итальянским, французским, фландрским, и в том-то и состоял истинный гений этого города музыки, чтобы гармонично соединить все эти контрасты в Новое и Своеобразное, в Австрийское, в Венское. Готовый воспринять и наделенный особым даром к восприимчивости, этот город притягивал к себе самые полярные силы, разряжал, высвобождал, сочетал их; славно было жить здесь, в этой атмосфере духовной благожелательности, и стихийно каждый гражданин этого города воспитывался наднационально, как космополит, как гражданин мира».
Империя культуры
Чудеса Вены начинаются с самого её образования, формирования как столицы уже не Австро-Венгрии, но Австрии – как отдельной федеральной земли наряду с восьмью остальными: Верхней и Нижней Австрией, Штирией, Зальцбургом, Бургенландом, Каринтией, Тиролем и Форарльбергом. Таковой он стала в 1921-м, после всех великих разделов-переделов, слияний и поглощений в результате Первой мировой войны.
Да, империя политическая, империя военная ушла, растворилась без остатка. Империя же музыки или, лучше говоря, империя культуры осталась. И не просто осталась – как и положено всякой империи, продолжила и продолжает прирастать. И Вена, как ни одна европейская столица – об Америке даже не говорю, – умеет свято и трепетно, в самой полной мере хранить память о своих genius loci, гениях места. И вдобавок, совершенно по-особому, мягко, ненавязчиво о них рассказывать. О том, что вот за этим столиком вот этого кафе когда-то сиживал Густав Малер, а здесь, в кафе Heiner на Кернтнерштрассе, сидели Герберт фон Караян с Леонардом Бернстайном – здесь проводились переговоры о судьбах Венской оперы.
Венский лес и «хойригер»
И, конечно, Вена удивительнейшим образом соединяет в себе природную и рукотворную красоту. Об этом писал всё тот же Стефан Цвейг: «Трудно было определить, где природа, а где город, одно растворялось в другом без противодействия и противоречия».
Наверное, он писал это о воспетом Штраусом Венском лесе. Это все ещё город, но одновременно лес, необыкновенный оазис внутри Вены, который венцы берегут, чтут, обожают. В немногих городах мира есть что-то подобное. Это даже не лесопарковая зона, это сама Вена. Венский лес сохраняется в первозданной экологической чистоте, он по-прежнему густо населён всякой мелкой живностью – зайчиками, кабанчиками, оленятами. После дождя там воздух такой, что хоть ножом на куски режь. Помню, мы жили недалеко от Венского леса и находили там подснежники и черемшу – и это в миллионном городе!
Там можно пройтись по тем тропинкам, по которым хаживали когда-то Шуберт, Бетховен, Штраусы, Малер, и понимание этого даёт какой-то невероятный адреналиновый эффект. Вообще венский опыт сохранения и развития во многих и многих поколениях памяти о подобных вещах абсолютно уникален.
Стефан Цвейг (1881–1942).
А ещё там есть ресторанчики – я об этом писала в «Моей вкусной опере», – где подают «хойригер»: молодое вино, которым исстари славится Вена, и тот виноград, из которого его делают, тоже растёт здесь. Говорят, ещё с римских времён, а я уверена, что ещё более давних.
Это молодое вино смешивают с минеральной водой, и получается фантастический, но очень опасный напиток, который вроде бы и пьётся как вода. Но потом надо вставать, а ноги не слушаются…
Вена с удивительной стойкостью, с поразительным упорством сохраняет облик старых своих кварталов, старинных улиц, как Грабен, как Кертнерштрассе. Мама Роберта говорила нам: «Гуляя по Вене, смотрите вверх – на лепнину, на эркеры». Как это всё сделано! Каждый дом непременно имеет своё лицо и хранит свою индивидуальность. Здесь никому и в кошмарном сне не приснится какая-нибудь «точечная застройка», сразу уничтожающая лицо не только всего квартала, но и этой части города в целом.
Р. А. Хёгер. У Хойригера. 1900 г.
Ни на одной улочке Вены, которая идёт, допустим, от Кернтнерштрассе или той же Грабен, не найти ни единого здания с обвалившейся штукатуркой. Если что-то современное и строится, то в строжайшем соответствии с архитектурой стоящих вокруг зданий – с этими украшениями и лепниной, со стилем эпохи.
Виндобона, Грабен и старая Москва
Грабен в переводе – «ров», «яма», «канава». Имя – как напоминание о тех страшных рвах, куда сбрасывали останки жертв чумной эпидемии начала XVII века. О ней напоминает «чумная колонна», таких в европейских городах немало.
Но углубления эти напоминают не только жертвах и эпидемиях – в этом пространстве располагался один из древнеримских военных лагерей. Может быть, именно в нём – а селение называлось тогда Виндобона – и окончил свои дни один из величайших философов человечества Марк Аврелий Антонин, по совместительству римский император. Сейчас раскопки этого лагеря накрыты стеклянным колпаком, и на них может посмотреть каждый.
Виндобона, о котором напоминают раскопки, – это город венедов, город людей, которые знали секреты мироздания. И со стороны археологов уже есть подтверждение того, что слой, в котором находятся остатки римского лагеря, в этих местах далеко не самый древний, и более ранние слои, относящиеся едва ли не ко временам Атлантиды, теперь тоже под охраной.
Тот культурный слой, который был найден под этими римскими развалинами, гораздо интереснее по находкам, по обнаруженной кладке, и становится понятно, что там могли быть какие-то дворцы, другие невероятные сооружения, которые могли бы соперничать с красотой античных зданий в Афинах или Риме. Это очень стабильная, очень основательная и мощная, очень европейская земля, время от времени напоминающая об очень дальних наших предках, которые оставили нам, часто на очень видных местах, материальные напоминания о своей цивилизации, о своих знаниях.
Вена – это город древности, где в любом строении, начиная с простых, почти деревенских, и вплоть до роскошных дворцовых, видны единые принципы их замысла и возведения. При взгляде на них открывается всё больше сторон, граней и аспектов смыслов единого, многомерного смысла идей. Европейские города и появившиеся «по их мотивам» российские представляют собой застывшие во времени знаки, символы и коды, особенно важные для тех, кто сделал своим жизненным призванием сохранение вот этого культурного наследия.
Если сравнить Москву и Вену, то при взгляде на последнюю обязательно увидишь типично московское – то есть триединое – кольцевое устройство. Как в городах Атлантиды, как когда-то в уничтоженном Карфагене – именно туда после разрушения империи Македонского были направлены все силы новоявленных древнеримских разорителей древности.
В Москве есть первое неполное кольцо в виде подковы вокруг Кремля из улиц Моховая, Охотный Ряд, Театральный проезд и далее: Новая площадь, Старая площадь, Китайгородский проезд. Затем идёт более широкое неполное кольцо из бульваров (когда-то, в сталинские времена, предполагалось замкнуть его через Замоскворечье). И, наконец, полное Садовое кольцо.
В Вене то же самое. Первое кольцо – Рингштрассе; второе, проходящее через площади, мимо Ратуши, музеев, театров парков; и третье, которое называется улицей-поясом Гюртель. «Город рос, словно дерево, наращивая кольцо за кольцом; а вместо древнего крепостного вала самое срединное, самое главное ядро опоясывала Рингштрассе с её парадными зданиями», – писал Стефан Цвейг.
Статуя в саду дворца Бельведер.
Как в Вене, так и в Москве первое и второе кольцо были созданы на месте полностью или частично срытых городских крепостных стен с воротами, а третье – на месте городского земляного вала, причём в Москве намеренно сохранены топонимы, включающие слово «ворота». Правда, в Вене третье кольцо, в отличие от московского Садового, неполное, и все три упираются в канал Дуная, а не в саму реку. Как и в Москве, в Вене есть свой водоотводный канал, который гораздо длиннее московского и гордо именуется «Новым Дунаем» в отличие от простого технического названия московского.
Одна из главных достопримечательностей Вены – дворцовый ансамбль Бельведер, состоящий из верхнего и нижнего. Один использовался для царских приёмов, в другом были личные, жилые покои (теперь в них австрийская галерея искусства). Бельведер переводится с итальянского как «прекрасный вид», представляя его двумя словами – «bel vedere». Хотя «вид», «ви́дение» и «виде́ние» в этом языке звучит как «vista», «veduta». «Бельведер» – это изменённое «Сальвадор», спаситель. А если посмотреть на слово «Вена» в итальянском написании, увидишь «vieni» – что означает «приди, приходи». Как призыв, повелительное наклонение от «приходить». И вместе «Vienna-Belvederе» означает «Vieni-Salvador»: «приди, Божий Спаситель». Это внутреннее обращение к своему духовному Высшему Я, которое ты призываешь и к которому движешься в течение своих жизней.
Всеслышащее ухо композитора
Корни Вены уходят в пласты времени значительно глубже, чем представляют себе венцы. И римский лагерь Виндобона – это совсем не основание Вены, потому что торговые и другие пути, которые проходили в этих местах, значительно старше неё.
Следы тех цивилизаций, которые остались на этих путях, – римской, кельтской, восточной и других, менее древних, – и способствовали накоплению того поистине гигантского запаса, а точнее океана, культурной энергии, которая вышла, выплеснулась на венские улицы и площади в последние три-четыре века. Я бы даже сравнила Вену с большой энергетической воронкой, втягивающей в себя всё лучшее, что создано культурами Востока и Запада.
А эту «общую» энергию, как мне кажется, лучше всего слышат, ощущают именно композиторы, чутко улавливающие звучащие со всех сторон света разнообразнейшие гармонии. Поэтому так комфортно в Вене чувствовали себя и Дворжак, и Сметана, и Лист, и Шопен. Родившийся под звуки течения Рейна Бетховен признавался, что в Вене ему пишется намного легче, вдохновеннее, лучше, чем в его родном Бонне.
И Моцарт, который, мягко говоря, не очень жаловал свой родной Зальцбург, Вену обожал. Хотя далеко не всегда она платила ему взаимностью, как, например, в случае со «Свадьбой Фигаро», имевшей просто небывалый успех в Праге. Но Моцарт был великодушен и не обижался. Ведь Вена – это Вена, сегодня вполне по заслугам воздающая ему.
Скажем, в лице великого дирижёра Карла Бёма, который после войны в возрождавшейся Wiener Staatsoper создал такой моцартовский ансамбль, который сегодня трудно с чем-либо сравнить. Бём признавался: «Прежде всего, это моя дань Моцарту, которая является ключом к тому исполнительству, на основе которого я буду выстраивать весь свой молодой ансамбль. Для них это будет такая школа, что, пройдя её, они смогут петь всё». Это действительно ключ, о котором говорили великие музыканты разных поколений – от Малера до Бернстайна.
Но Вена приносит счастье далеко не всем. Гениальный венецианец, «рыжий» аббат Антонио Вивальди, приехавший на поиски счастья в Вену, как и Моцарт, – только почти за полвека до него! – был безвестно похоронен в общей могиле. Густав Малер Вену обожал, что вовсе не помешало ему сказать, что Венская опера «пережёвывает и выплёвывает тех, кто ей дал очень много». И что в какой-то момент Вена от нас, то есть музыкантов и вообще людей, которые ей действительно отдали своё сердце, очень устаёт.
Но это Запад. А между тем в Вене сегодня одна из самых больших (если не самая большая) русская и вообще славянская община в Европе, и некоторые люди это восточное влияние очень хорошо чувствуют. Одна наша приятельница, богатая швейцарка Эсти, сказала как-то: «Для меня Вена всё-таки очень восточная. Я люблю более вычищенный Запад, а Вена втягивает в себя всё».
Если принявшая на ура «Свадьбу Фигаро» Прага манит общим родным славянским, русским, то Вена – высшим, аристократическим. Вена – город мастеров, как Флоренция и Венеция. Город музыки, где звучит поистине каждый камень. Вена более чем роскошна с точки зрения архитектуры, артефактов, музеев, галерей, своих оперных театров. Без этого не понять характера австрийцев, а в особенности – венцев, действительно избалованных красотой. Бургтеатр. Музикферайн. Концертхаус. Бельведер. Хофбург. Шёнбрунн. Слишком много всего. И венцы таковы, что при всём консерватизме их надо всё время чем-то удивлять. Малер говорил: «Если, предположим, я делаю что-то довольно стандартное, не удивляя венцев, то на следующий день я получаю от них оплеуху».
Некоторые, правда, говорят, что и Малер, и Бетховен, и Шуберт устарели. Мне иногда кажется, что это ненадолго, потому что Вена всё-таки помнит свои традиции – порукой тому, к примеру, летние концерты, которые собирают безумное количество людей, например, в Schloss Schoеnbrunn.
Они приезжают, гуляют в парке, сидят в кафе, обсуждают музыкальные новости и снова и снова идут на эти летние концерты. Они красиво одеваются – для них это ритуал. Они никогда не придут в Шёнбрунн в каких-нибудь рваных джинсах! А если, паче чаяния, в чём-то подобном кто-то и пришёл, он постоит за перегородкой или вообще где-нибудь на задворках, чтобы его не было видно. Дресс-код соблюдается строго, и в этом отношении консервативная Вена держит планку очень высоко.
Улица Грабен.
Ве́нцы – посмотрите афиши Музикферайн, Концертхаус – по-прежнему очень любят Liederabend. Там очень много скрипичных и фортепианных вечеров, вечеров камерной музыки, вечеров (а также абонементов) зачастую монографических, посвящённых, например, Бетховену, Шуберту, Брамсу.
Мой сын Андрей рассказывал, как он, в числе других солистов-инструменталистов, играл два вечера подряд в музее Бетховена, и, в числе прочего, поведал о том, что билеты просто рвали из рук. И это не какие-нибудь знаменитости, не те – пока! – музыканты, на которых побежит публика. Но Вена интересуется ими, хранит эти традиции, и за это перед ве́нцами надо просто шляпы снимать.
А новогодние концерты, которые весь мир смотрит из Золотого зала Музикферайн? Казалось бы, сколько можно каждый, каждый год слушать всё те же вальсы и польки Штраусов, иногда разбавляемые чем-то итальянским? Но посмотрите, с каким постоянством, пиететом, восторгом, даже трепетом их слушают каждый год венцы. Они неизменно верны своим героям! Вот такая «обоюдная острота».
С одной стороны, эти люди могут тобою пресытиться и сказать, что всё это уже устарело – хватит! А с другой – это непоколебимая, невероятная верность высокой культуре и веками формировавшимися традициям музыкального исполнительства. Вот такая двойственность венского и австрийского характера.
Две Вены
Когда я вышла замуж за Роберта и уехала жить и работать за границу, в Вену, где я заключила первый свой зарубежный контракт, я, конечно, страшилась многого. Но одновременно испытывала эйфорию от того, что рухнул, наконец, этот железный занавес, хотелось всё увидеть, всё почувствовать, примерить на себя иной стиль жизни, абсолютно другую ментальность!
Но удивительное дело: сама Вена, где мы с Робертом жили, где появилась наша первая собственная квартира, меня чуть раздражала. Всё в ней такое напудренно-имперское, и жить там – всё равно что жить в музее. Вена у меня ассоциируется с «Альбертиной» – картинной галереей во дворце эрцгерцога Альбрехта в центре Вены, роскошным зданием с золотой крышей. Там висят мои любимые импрессионисты, экспрессионисты, Климт, но этой красоте не хватает одухотворенности.
Вена – город красоты невероятной, город больших традиций, но очень уж он чопорен! Собираясь в его центр, я не позволяю себе одеться слишком просто – там недолго встретить кого-то из знакомых. И в той Вене, в которую я приехала в 1989 году, царила совершенно особая атмосфера.
На центральных улицах сплошные ювелирные витрины и дизайнерская одежда. Люди одеты так, будто идут, по меньшей мере, на прием к английской королеве. Я впитывала этот стиль и чувствовала, что становлюсь его частью, становлюсь какой-то неживой, кукольной. Поэтому мне ближе Нью-Йорк, Мадрид, Рим…
Да, Петербург тоже похож на музей, но при внешне европейском облике он сберёг русский дух. И по сравнению с Веной он более запущенный, даже, я бы сказала, обшарпанный, а потому и более простой, уютный и домашний, не такой пафосный…
С одной стороны, Вена с её прекраснейшей музыкой и великолепной архитектурой возвышает человека. С другой – уж очень она мрачна, там очень много людей с нервными, психологическими расстройствами. «Хочешь узнать статистику? – сказал мне как-то Роберт. – Цюрих и Вена – два европейских города с наибольшим количеством суицидов».
Понятно, так на людей действует контраст показной вычурности жизни и при этом определенной внутренней обездоленности. Нигде в мире тема смерти не популярна так, как в Вене. Нигде не приходится так тяжело тем, кто не попал в давным-давно сформировавшуюся касту, которая называется сливками общества.
Так было, например, с Моцартом и отчасти с Бетховеном – с ними эта каста, считавшая их простолюдинами, была не слишком обходительна и любезна. Там и до сих пор много показного снобизма в поведении, в выборе знакомств: этот голубых кровей, а этот – нет. Снобизма даже больше, чем в Англии, где, в отличие от Австрии, сохранился и институт монархии, и особы королевских кровей, и двор, и тому подобное.
Именно из-за этого многие талантливые люди – зачем это скрывать? – не любили Вену и не принимали её. Нью-Йорк, при всём его сумасшедшем ритме, когда-то тоже имперские Берлин и даже Лондон – даже Лондон! – будто обнимают тебя. Ты въезжаешь в эти города, со временем как бы пропитываешься ими и становишься их частью. В Вене, увы, такого не происходит.
Это придаёт австрийскому характеру некоторую двуличность. В поведении австрийцев, в их отношении к людям всегда есть второй план. Ты никогда не знаешь, правду говорит тебе человек или играет с тобой. Не понимаешь, что скрывается за его словами и манерами. Меня это всегда ужасно смущало. Оттого я и недолюбливаю австрийцев (мой муж – практически единственное исключение). В Вене хорошо быть только туристом или пенсионером с большим кошельком.
В Вене я познакомилась с австрийскими друзьями Роберта очень приятными и симпатичными людьми, с которыми мы часто проводили время вместе. Одним из них был Альфи, который учился вместе с Робертом на филологическом факультете, – смешной и очаровательный человек.
Мы подружились с его невестой, которая раскрывала передо мной неизвестные мне стороны венской жизни. «Если ты хочешь понять, что такое Вена, Австрия, – советовала она, – ты должна посмотреть на лица людей, и тогда всё поймёшь». Ещё она говорила, что надо обязательно учить не только немецкий, но и австрийский, потому что он отличается от немецкого. Её советы мне очень помогли в эмоциональном восприятии Вены.
Сказки старого Хайнера
И хотя я не прикипела к Вене душой, многие мои воспоминания связаны именно с ней. Там я вышла замуж. Там в 1993 году у нас родился Андрюша. И с Веной же связана моя огромная потеря: именно тогда, когда я была там, умерла моя мама…
Но в то же время я покривлю душой, если скажу, что мне в Вене всё не нравилось и я там постоянно страдала. Мы жили с Робертом в девятнадцатом районе, который мне очень нравился. Там находятся Венский лес, домик Шуберта, домик Бетховена, там родился «король вальсов» Иоганн Штраус, где он – в возрасте шести лет – написал свой первый вальс.
Естественно, я много ходила по центру. И после оперы чаще всего посещала Naschmarkt, центральный рынок Вены, существующий, по легендам, с XVI века. Помимо того что купить там можно практически любые продукты со всех концов света, по субботам там же работает один из знаменитейших в Европе «блошиных» рынков, куда многие приходят не продать или купить, а просто поглазеть на разношерстную публику и выставленные диковинки. По одной из версий название Naschmarkt переводится как «Рынок лакомств», а сами венцы часто называют его «животом города».
Кафе «Хайнер».
Мне нравятся Кертнерштрассе и Грабен – центральные улицы Вены, ведущие к собору Святого Стефана, самому известному собору города. Возле него расположено много маленьких кафе, наиболее популярное из них – «Хайнер», которое не без основания называют «самым сладким кафе Вены». Существует оно с 1840 года – тогда оно называлось просто «Пекарня семьи Хайнер». И выпечка в этой пекарне была настолько вкусной, что её клиентами вскоре стали не только жители и гости Вены, но и императорская семья.
С тех пор кафе процветает, владеет им по-прежнему семья Хайнер, и несть числа бывавшим под его сводами знаменитостям. Леонард Бернстайн, Георг Шолти, Карлос Клайбер… Там у каждого было своё меню, каждый заказывал свой любимый кофе, рецептов приготовления которого в Вене, как говорят, существует ни много ни мало сто сорок!
Есть даже анекдот на эту тему: сидят в кафе дамы, одна заказывает капучино, другая меланж, третья «гроссер браунер», четвертая ещё что-то; официант всё учтиво и тщательно записывает, идёт к стойке и говорит бармену: «Сделай четыре кофе».
История и жизнь немыслима прежде всего без музыки и кофе, который в Вену привёз принц Евгений Савойский, когда его армия окончательно освободила Австрию от турок; в обозе у них и были обнаружены мешки с какими-то странными зёрнами, которые венцы поначалу приняли за корм для лошадей.
Венцы быстро распробовали их, и тогда же, в конце XVII века, в Вене открылась первая в Австрии кофейня. Со временем их становилось всё больше, посещение их вошло в традицию, а в наши дни это уже скорее образ жизни… В кафе можно сидеть часами, взять одну чашечку кофе и пять часов читать газету – никто тебя не потревожит.
Ближе познакомившись с немецким языком, с имперским стилем, впитав депрессивный дух Вены, я стала совершенно иначе слушать австрийских композиторов. Для меня открылся какой-то новый мир, такой необыкновенный, такой красивый. С одной стороны – хрустальный, как у Шуберта и Моцарта, солнечный, распахнутый, с другой – болезненный, как у Бетховена, как у того же Шуберта, Малера.
Я стала по-настоящему понимать, почему были столь несчастны Бетховен и Шуберт, так страдал Моцарт. Поняла, каким окрыленным и счастливым он был, когда писал «Волшебную флейту» и «Милосердие Тита», две свои последние оперы. И какой ужас его обуревал, когда он начал писать «Реквием»…
В Вене, надо отдать ей должное, хорошо думается об этом – она буквально вся пропитана, пронизана музыкой. Там я заново открыла для себя и австрийских композиторов. В консерватории мы, естественно, проходили романсы Шуберта, но он сначала не проникал в мою душу.
Когда же я начала учить немецкий и стала много слушать песни Шуберта, я по-настоящему влюбилась в него. Я всякий раз плакала, слушая, например, «Лесного царя» – это же целая история, целая картина. О «Двойнике» Шаляпин писал, что этот романс – его любимый, и, сколько бы раз он его ни пел, Шуберт всегда открывался для него с совершенно новой стороны.
Жива ли прежняя Вена?
А теперь Вена уже не та, какой я увидела её в начале девяностых. Она сильно изменилась после того, как разбежался «социалистический лагерь» и туда хлынули мигранты из Чехословакии, Польши, Советского Союза. Вена перестала быть изысканным городом музыки, потеряла свою эксклюзивность. Венцы очень стараются, им очень хочется вернуть свой былой имперский статус, но он безвозвратно утерян.
И пусть я не очень любила Вену, мне обидно за неё как за город больших культурных традиций. Она долгое время сохраняла свой высокий стиль, была строгой, изысканной.
Когда же в Вену пришла дворовая расхлябанность социализма, несоответствие внешнего и внутреннего стало особенно сильно бросаться в глаза. Этот стиль там не приживается, венцы его терпят и злятся, но перестроиться при этом они, к сожалению, уже не могут… Как говорила мама Роберта, «я уже сегодня редко слышу настоящую австрийскую речь на улице». А я ещё застала множество носителей этой настоящей австрийской речи.
Они сидели в кафе и до, и после спектакля в Венской опере. Эти кафе были полны, все обсуждают произошедшее, спорят с критиками и друг с другом. Это в хорошем смысле напоминает Италию, то, что происходит вокруг Арены ди Верона, где рестораны не закрываются до двух часов ночи. Но итальянцы своеобразная нация, они обсуждают по-другому: например, как тенор взял «до». Или не взял. Австрийцы же обсуждали природу культуры, они говорили о её традициях, о том, что такое дирижирование Малера, Караяна, Бернстайна или Тосканини.
И несмотря на то, что эта культура сегодня девальвировалась и почти вымылась, на то, что Венская опера сегодня переживает тот же кризис, который переживает весь мир, всё равно Вена стоит особняком. По-прежнему всё, что источает цвет и музыку, становится в ней поводом к празднику…
Город соли земной и музыкальной
Сегодня даже не очень искушённым в музыке людям известно, что Зальцбург – это родина Вольфганга Амадея Моцарта. Между тем он вполне мог бы родиться и где-нибудь в другом месте: предки его были строителями, потом переплётчиками и жили в одном из самых древних городов Германии – Аугсбурге. Но Леопольд Моцарт, отец композитора, не пожелал идти по той стезе, которую определили ему родители, и в поисках лучшей доли в конце концов оказался в Зальцбурге, где поступил на службу к местному архиепископу и обзавёлся семейством.
Соль мира музыки
Название города (Salzburg – город соли, соляной город, точнее, соляная крепость – по соляным копям, разрабатывавшимися когда-то у подножия городской цитадели) оказалось весьма символичным, если вспомнить известную цитату из Евангелия от Матфея: Моцарт был и всегда будет некой «солью» мира Музыки. Чайковский называл его ангелом, который спустился с небес и коснулся нас своим крылом. Как там говорит пушкинский Сальери: «Как некий херувим, он несколько занёс нам песен райских…» И чем дальше уходит от нас его время, тем яснее становится нам, что Моцарт был абсолютным гением, человеком, который общался, взаимодействовал с космосом и передавал некие космические эманации всему, к чему прикасался.
Бюст Моцарта в Зальцбурге.
Так что не стоит очень удивляться тому, что потомки – где-то с середины 1880-х годов – стали время от времени проводить на родине Моцарта всевозможные музыкальные фестивали, которые с помощью нескольких корифеев австрийской культуры (драматурга Гуго фон Гофмансталя, композитора Рихарда Штрауса, режиссёра Макса Рейнхардта, художника Альфреда Роллера, директора Венской оперы Франца Шалька и других) обрели чёткие формы и очертания только к началу 1920-х годов. «Драматический» Зальцбург начался в 1920 году с драмы в стихах Гуго фон Гофмансталя «Йедерман» («Любой человек»), которую поставил Макс Рейнхардт: этот знаменитый спектакль прожил до 1938 года, до аншлюса. Сейчас «Йедерман» – один из символов театрального Зальцбурга, и играли в нём многие знаменитости, вроде великого австрийского актёра Клауса Марии Брандауэра.
За драматическими спектаклями последовали симфонические и камерные концерты, а в 1922-м, который считается годом рождения Зальцбургских фестивалей в их современном понимании, были впервые поставлены четыре оперы Моцарта.
И постепенно Зальцбург превратился в некую летнюю музыкальную Мекку, куда стали съезжаться лучшие из лучших – имена Артуро Тосканини, Вильгельма Фуртвенглера, Карла Бёма, Георга Шолти, Карлоса Клайбера, Сейджи Одзавы, Джеймса Ливайна, Клаудио Аббадо, Риккардо Мути и, наконец, Герберта фон Караяна не один год значились в афишах зальцбургской летней музыкальной фиесты. Караян впервые появился в Зальцбурге в 1948 году, а восемь лет спустя стал художественным руководителем фестиваля.
Попасть в Зальцбург, неформально главный музыкальный фестиваль всея Европы, – когда-то это было высшей наградой, неким Гран-при, золотой медалью за твои какие-то артистические достижения. Что, понятно, удавалось далеко не многим. И, разумеется, для меня всё, связанное с Зальцбургом, было и желанным, и вожделенным. И кусочек «караяновского» Зальцбурга, этой великой обетованной земли, куда стремились все и всегда, мне посчастливилось застать.
«Мне кажется, у вас всё будет хорошо»
И сегодня, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что это была просто удивительная и полная некоей силы судьбы история. Я пела – это был 1989 год – прослушивание в Венскую оперу, куда её новый директор Иоганн Холлендер набирал новую команду. В это же время замечательный немецкий режиссёр Михаэль Хампе ставил в Зальцбурге с Гербертом фон Караяном «Тоску» – в Вене он оказался по каким-то своим делам и пришёл на моё прослушивание. Он меня прослушал, подошёл к Роберту, который тогда меня представлял от агентств.
Хампе подошёл к Роберту и сказал: «Я хочу позвонить маэстро Караяну по поводу этой певицы. Мне кажется, это его кадр, она ему очень понравится, она в его вкусе – и по голосу, и по актёрскому мастерству, и по тембру, и по подаче». Роберт, надо сказать, весьма скептично отнёсся к его словам, но тем не менее сказал мне: «Вот господин Хампе хочет поговорить о тебе с маэстро Караяном». Я хмыкнула: «Ага, Караяну больше нечего делать, как слушать молодую певицу из Советского Союза!». Тем не менее спустя короткое время у нас раздался звонок от фрау Бурхарт – личного, секретаря Караяна. Она сказала, что на 8 марта 1989 года у меня будет прослушивание у маэстро. «Я не поеду», – сказала я Роберту. Он изумился: «Как так?» А я повторила: «Не поеду!»
Я тогда заключила контракт с Венской оперой и собиралась на несколько прослушиваний: в La Scala к Мути, в Амстердам – для новой постановки «Бала-маскарада», в Цюрих – тоже на «Бал-маскарад». А Роберту я тогда сказала: «Не поеду. Потому что как только я его увижу, сразу упаду в обморок». Как-никак Караян тогда был, как его называли, «генераль-музик-директором всего мира» и во многом определял его «музыкальную температуру».
Конечно же, я тогда поехала и пела прослушивание на главной сцене Зальцбургского фестиваля, «Grosses Festspielhaus». В зале тогда, помню, был ещё Боб Кеттельсон, ассистент Риккардо Мути в Lа Scala, американец с абсолютным музыкальным слухом, – он тоже очень много делал для Караяна в Зальцбурге. Я прорепетировала с совершенно блистательным пианистом, который играл все прослушивания для Караяна, и пианист этот мне сказал: «Мне кажется, у вас всё будет хорошо». Я выдохнула: «Ну, дай Бог!» А до этого Холлендер нас предупредил, что Караян слушает буквально две минуты и щёлкает пальцами в знак того, что всё, конец, уходите со сцены.
И вот я вижу эту большую седую голову, которая говорит в микрофон: «Где тут певица из Советского Союза, которую я буду слушать?» Ему говорят: «Маэстро, она уже идёт на сцену». – «Хорошо». Он обращается ко мне по-английски: «Что будете петь?» Отвечаю: «У меня есть две арии». – «Что вначале?» – Я говорю: «Вначале „Амелию“». – «А, хорошо. Хорошо».
Я начинаю петь, и вижу, что Караян делает какой-то жест рукой. Думаю: «Всё! Сейчас пианист остановится, и…» А он не останавливается! Оказывается, Караян дал знак своему фотографу – был такой Лаутервассер, его личный фотограф. Благодаря этому у меня сохранились фотографии с этого прослушивания…
Я допеваю арию Амелии. Караян говорит: «Очень хорошо! Очень хорошо! Что дальше? (Very good! What's next?)» Я думаю: «О!» И отвечаю: «У меня есть Vissi d'arte». Караян: «Это очень интересно. Пойте». Спела Vissi d'arte. Слышу: «Спасибо, подойдите ко мне».
А зал там, между прочим, очень большой, через оркестровую яму перекинут так называемый режиссёрский мостик, по которому мне было очень легко до Караяна дойти. Но я стала блуждать по всему фестивальному зданию, пошла зачем-то за кулисы, ходила-ходила, бродила-бродила, здание огромное… вообще ничего не понятно!
А Караян спрашивает: «Господин Росцик, где она?» Наверное, решил что девушка хорошая, но с головой, что-то немного не в порядке. Но вот я, наконец, до него добрела, и он взял мои две руки и говорит: «Вы любите „Реквием“ Верди?» Я говорю: «Обожаю, маэстро, это одно из моих любимых музыкальных полотен».
И вот Караян говорит: «Этим летом вы его будете петь со мной». У меня – слёзы градом! И он добавляет: «Ждите контракт» – контракт с Salzburger Festspiele у меня был через две недели. А Караян добавляет: «Вашими партнерами будут Агнес Бальтса, Хосе Каррерас и Сэмюэл Реми. Не возражаете?» Можно представить мою реакцию…
Караян продолжил: «К 200-летию смерти Моцарта – в 1991 году – я собираюсь ставить „Свадьбу Фигаро“ и хочу, чтобы вы спели Графиню. Но для этого надо позаниматься стилем Моцарта».
Герберт фон Караян (1908–1989).
Для этого Зальцбургский фестиваль организовал для меня месяц занятий с Бобом Кеттельсоном, ассистентом Мути. И мы занимались больше всего именно речитативами, потому что именно они в моцартовских операх двигают действие. Моцартовские речитативы – это совершенно особая материя, особая стилистическая территория. Именно по исполнению речитативов мы можем судить, насколько понимает тот или иной исполнитель стиль Моцарта. Их нельзя петь как арии, очень лихо, – их надо выражать очень смыслово, темпоритмически.
Так начались мои «зальцбургские университеты». Я бродила по его улицам – и куда глаза глядят, и целенаправленно. Я видела очень много старинных домов, каждый из которых имеет собственную музыкальную историю – тебе охотно расскажут, что здесь в музыкальном салоне выступил один великий музыкант, там – не раз бывал другой… Зальцбург в этом плане поистине бесконечен!
Как раз напротив окон кабинета Караяна находилось основанное в 1753 году кафе Niemetz, которое мне посоветовал Маэстро. Туда часто захаживал Моцарт, захаживал для того, чтобы отведать свой любимый milch-rahmstrudel – взбитые сливки с небольшим количеством творога, залитые горячей ванилью. И, гуляя по Зальцбургу, побывав в родном доме Моцарта и в других местах, связанных с его именем, я с каким-то невероятным трепетом ждала и этого фестиваля, и новых встреч с Караяном по поводу Моцарта и «Реквиема» Верди.
Но при этом надо помнить о том, в каком состоянии Караян был в то время. Его жена Элиетт фон Караян, бывшая супермодель, а потом его многолетняя верная помощница во всех делах, рассказывала, что он был очень тренированным, очень спортивным человеком, много лет отлично играл в теннис, катался на горных лыжах, а уже на склоне лет научился пилотировать самолёты и вертолёты – на фестивальном здании была даже оборудована специальная посадочная площадка. Но однажды он попал в тяжёлую аварию и вынужден был ходить в корсете – но даже в нём он умудрялся регулярно ходить на беговых лыжах.
Кроме того, он был очень охоч, очень жаден до любых технических новинок в плане звука, и как только они появлялись, Караян стремился их в полной мере использовать – у него были контакты и с Sony, и с Deutsche Grammophon. Как раз тогда начали выходить огромные золотые диски со звуком просто фантастического качества – они давали полное ощущение того, что тебе играют и поют прямо в ухо. Это был своего рода прообраз современных цифровых записей, сохранявший все тембры, все индивидуальные особенности исполнителя.
И Караян как раз заключил договор с фирмой Sony, что все свои новые записи он будет делать на этих золотых, невероятно дорогих дисках (а равно и перепишет на них часть старых записей). «Реквием» Верди до того Караян записывал много раз – кажется, пять. Но тем не менее он захотел сделать ещё одну. Кроме того, он предложил мне и кореянке Суми Чо сделать запись с-moll'ной Мессы Моцарта. И, наконец, в его планах была новая запись «Бала-маскарада» – в начале 1989-го он уже записал эту оперу с английской сопрано Джозефиной Барстоу, Лео Нуччи и той же Суми Чо, но, видно, чем-то она его не удовлетворила…
Планов было много, очень много – например, «Марица»… Но в реальности дело ограничилось несколькими репетициями по «Реквиему» и по «Свадьбе Фигаро». Однажды я пришла к нему в кабинет, он встал из своего кресла, обнял меня и сказал: «Я очень рад тебя видеть здесь». А уж как я была рада его видеть, наверное, и говорить не надо!
Однажды он спросил меня: «У вас есть машина?» Я ответила: «Да, у Роберта машина стоит под окнами». Он так посмотрел вниз и сказал: «Ну разве это машина? Вот у меня машина, „порше“ красного цвета ручной сборки, она развивает скорость до 300 километров в час – почти скорость самолёта». (Склонность к экстриму тоже была в его характере!) Он даже спросил: «Хотите, я вас прокачу?» Я очень вежливо отказалась… Была и такая встреча.
Взрывотехник Мортье
Но планы так и остались планами – незадолго до начала фестиваля 1989 года, на беду всего музыкального мира, Караян умер. «Реквием» я спела, но уже с совсем другим дирижёром. Отлично помню концерт памяти Караяна с участием целой плеяды невероятных, гениальных музыкантов, на котором плакали и исполнители, и зрители. Они оплакивали не только гениального музыканта – сегодня даже близко нет никого, кто мог бы хоть в чём-то с ним сравниться. Люди понимали, что провожают эпоху «великого Зальцбурга», которая была начата Тосканини, Фуртвенглером, Бёмом и последний кусочек которой мне посчастливилось застать…
Как там у Ахматовой? «Когда погребают эпоху/ Надгробный псалом не звучит, /Крапиве, чертополоху/ Украсить её предстоит». «Надгробный псалом» в этом случае прозвучал, но и за «крапивой и чертополохом» тоже дело не стало.
К руководству Зальцбургским фестивалем пришли совсем другие люди, с совсем иными, я бы сказала, совершенно противоположными взглядами на музыкальный театр, которые заставили вспомнить о том, как придирчив и избирателен был Караян в подборе персоналий, которых он допускал до Зальцбурга. Невероятно избирателен!
После того как его не стало, новые люди, с позволения сказать, «эффективные менеджеры», подобные небезызвестному Жерару Мортье, стали говорить и писать, что при Караяне всё было «в пудре», что он в жизни уже «ничего не соображал», но тем не менее создал такую собственную империю, куда не допускал ничего современного, прогрессивного и идущего, так сказать, в ногу со временем.
Зальцбургский городской театр, в котором начинался знаменитый фестиваль.
Мортье, например, провозгласил, что блистательная постановка Михаэлем Хампе «Свадьбы Фигаро» (я пела в ней с Ферруччо Фурланетто и великолепным Графом – англичанином Томасом Алленом) вне новой концепции Зальцбурга, что всё это, как он говаривал, «пудра». «Мне надо заплатить, чтобы я сюда позвал Паваротти, потому что эти „музыкальные шкафы“, как Паваротти и Кабалье, вообще недостойны быть на этой сцене, а Доминго будет на ней только тогда, когда я придумаю для него „концепт“, и вообще здесь будет царство режиссуры» – вот какие разговоры начались после Караяна в Зальцбурге.
Через десять лет после ухода Караяна все австрийские газеты дружно призывали вспомнить «тот Зальцбург, который мы потеряли». Потому что с приходом Мортье Зальцбургский фестиваль стал совершенно другим, в него пришли те технологии, которые Мортье опробовал и в Гамбурге, и в Брюсселе, в La Monnaie, где он был генеральным директором.
При Мортье Зальцбургский фестиваль превратился в нечто ординарное, на нём повеяло духом тех современных театров, где опробовались всевозможные режиссёрские «новации» и эскапады, и появились такие персонажи, которых коренной зальцбуржец Караян и на пушечный выстрел не подпустил бы к своему родному городу! При Караяне на пьедестал возводились Её Величество Музыка и Его Величество Артист – как это и подобает в музыкальном театре.
Могила Герберта фон Караяна в Анифе.
Тут, право, совсем не зря вспомнится тот факт, что Караяна похоронили неподалёку от Зальцбурга, в крохотном городке Аниф, где у него был дом и куда он ездил на том самом красном «порше» ручной сборки. На его могиле всегда гора живых цветов от музыкантов, а на некоторых лентах венков написано: «Прости нас, мы не уберегли Зальцбург». Поезд, как говорится, ушёл.
Соблазн эксперимента
А что осталось? Остались маленькие «островки» вроде Риккардо Мути, который в бытность свою шефом La Scala, тоже не допускал на сцену вышеупомянутую так называемую «режиссёрскую новацию», давившую музыкальную идею. Остались – вернее, ещё какое-то время держались – спектакли Ливайна в Metropolitan – увы, их больше нет.
Новое же поколение, как Кристиан Тилеман, уже поддаётся соблазну эксперимента – и в Deutsche Oper Berlin, и в Unter der Linden Theater, и в Ковент-Гарден, где он много спектаклей поставил. Мы с ним очень много разговаривали – и в Баден-Бадене, где я пела «Елену Египетскую», и в том же Лондоне… И он мне сказал: «Я понимаю, что большая эпоха музыки закончилась. Её больше нет. И никакого – с уходом Караяна, а впоследствии – и с уходом Карлоса Клайбера – возрождения быть не может. Потому, что время предложило совершенно новые законы, новые идеи. Клайбер как-то сказал, что, по большому счёту, после маэстро Караяна, никто не может встать за пульт ни Венской, ни Берлинской филармонии, ни Зальцбургского фестиваля. Точнее, встать за пульт может, а рулить – нет».
Потому что с Караяном умерла именно эта великая, огромная идея царства музыки, которую, как небо атланты, поддерживали на своих плечах великие дирижёры минувшего. С их уходом, к сожалению, началась и продолжается очень большая девальвация тех музыкальных ценностей, которые ими утверждались. «Нету их – и всё разрешено», как сказал поэт.
Мне, возможно, лучше вообще об этом не говорить, потому что меня часто обвиняют в том, что я чересчур «ангажирована» такими личностями, как Караян. Наверное, мне действительно сложно объективно судить о том, что происходит в сегодняшнем Зальцбурге по той причине, что я видела другое. Другой Метрополитен, другую Венскую оперу, другую Ла Скала, другой Ковент-Гарден, другую Мариинку… Мне есть с чем сравнивать.
И как мне при этом не говорить про театры, которые хранили идеи Станиславского и Немировича-Данченко, о Большом и Мариинском, где царила Музыка? Когда-то в Зальцбурге была масса людей, которые интересовались не только чистым исполнительством (и не только тем, сколько им заплатят), но и многими и многими окружающими их материями.
Что такое сегодняшний Зальцбург? Это место, куда богатые и очень богатые люди приезжают, как говорили когда-то, «пофигурять», спустить большие деньги, показать свои наряды, побрякушки-бриллианты… «Я в Зальцбурге» – это уже само по себе, так сказать, «нашивка», «золотая лычка» к моим погонам.
Großes Festspielhaus. Концертный зал в Зальцбурге.
А «эффективные менеджеры» радостно потирают ручки – каждый Festspiele приносит прибыль приблизительно в 30 миллионов евро, и доходы с каждым годом растут – престижно! А уж что публике покажут на сцене – дело десятое.
Где взять «русский Зальцбург»?
При этом и Зальцбург, и Моцарт – подчёркнуто ненавязчивы. Не хочешь слушать музыку – не слушай. Не хочешь покупать сладкий символ Зальцбурга, хорошо известные всему миру «моцарткугельн» – не покупай.
Иди в горы, осматривай достопримечательности – их в Зальцбурге (а это в общем-то небольшой по населению город, сопоставимый с нашими Коломной и Муромом) с избытком, сиди в уютных городских кафе, броди по изумительной красоты зальцбургским площадям, исследуй другие красоты, которые тут буквально в шаговой доступности: это и озёра, и леса, и удивительно живописные горные речки.
Но не удивляйся, что однажды ты поймёшь, что Моцарт написал не только 40-ю симфонию и «Дон Жуана», что он в своих партитурах зашифровывал то, что потом было раскрыто Бетховеном, Рихардом Штраусом и тем же Вагнером, что его музыка – вообще прорыв в XX и XXI век.
Начнёшь интересоваться тем, какую роль сыграл знаменитый падре Мартини со своими воспитанниками в истории музыки и музыкальной культуры. Тем, какими были реальные взаимоотношения у Моцарта и Сальери и каким в действительности был Сальери. Чем был Зальцбург для Моцарта, и каков был политический вес печально известного bishop'а, то есть архиепископа зальцбургского, который крутил и вертел музыкальной культурой и музыкантами всего этого региона, но – не сумел скрутить в бараний рог Моцарта. Почему Моцарт поехал в Чехию, в Прагу, почему он так привязался к Бертрамке… Что, наконец, Моцарт – не закрытая территория, сложившаяся в наших головах при изучении истории музыки, а целое мировоззрение, в полном смысле слова Вселенная. Это именно то, о чём говорил Караян исполнителям «Реквиема»: «Интересуйтесь, как его это произведение было написано, почему, когда, при каких обстоятельствах».
Будучи в Зальцбурге, ты постепенно пропитываешься его высочайшей и наработанной десятилетиями и даже веками музыкально-салонной культурой – ею богат не только Зальцбург, но и многие небольшие европейские города, в которых сейчас проводятся разнообразнейшие музыкальные фестивали.
И сразу, по воле или поневоле, начинаешь сравнивать, что в России как минимум не меньше, чем в Европе, мест потрясающей красоты с богатейшей историей, из которых можно было сделать настоящие чудеса света!
Но что поделаешь, если большинство таких мест (и в первую очередь приходит в голову Клин, который усердно «сватают» в «русские Зальцбурги») в силу и объективных, и субъективных причин просто не может конкурировать с Зальцбургом?
И сколько должно пройти времени, чтобы в них появились такая же культурная аура, такой же культурный слой, как в Зальцбурге? Но это уже риторика или, как говорят англичане, «it's quite another story» – совсем другая история.
Блеск и бледность Большого Яблока
Скажу сразу – все мои впечатления и размышления о Нью-Йорке относится ко времени, я бы даже сказала, к эпохе до 11 сентября 2001 года. Конечно, после тех событий я тоже не раз бывала там, но это был уже другой, совсем другой город.
Нью-Йорк где-то с 1920-х годов называют городом Большого Яблока. Или просто – Большим Яблоком. А почему – точно никто не знает, есть разные версии, спорящие друг с другом.
На Брайтон-Бич можно услышать, что первое дерево, посаженное первыми переселенцами, которое дало плоды, было именно яблоней. В другом квартале расскажут, что когда-то эмигрантка из Франции держала там бордель «Яблоко Евы» и её девиц называли «яблочками». Есть и «музыкальная» версия: мол, среди джазменов в 1920-е годы бытовала фраза: «На древе успеха много яблок, но если тебе удалось завоевать Нью-Йорк, тебе досталось самое большое яблоко».
Но дело, скорее всего, в том, что в те же 1920-е годы в Нью-Йорке были очень популярны ска́чки, и известный тогда журналист, спортивный обозреватель газеты New York Morning Telegraph Джон Фицжеральд услышал от одного из жокеев фразу: «Лошади любят яблоки, а скачки в Нью-Йорке – это „большое яблоко“».
Фраза ему очень понравилась, и он не раз использовал её в своих статьях, более того – он использовал заголовок «Вокруг Большого Яблока». В пользу этой версии говорит то, что как раз в те годы, когда я жила в Нью-Йорке, угол Западной 54-й улицы и Бродвея, где находилась квартира Фицджеральда, был официально назван Углом Большого Яблока!
Помню, осенью 1976 года в Москву на гастроли приезжал Нью-Йоркский филармонический оркестр под управлением Эриха Лайнсдорфа и Томаса Шипперса, и зрителям при входе раздавали большие пластмассовые значки, этакие блямбы с изображением большого-пребольшого красного яблока…
Metropoliten Opera Family
При первой встрече, так и хочется сказать – при первом свидании – Нью-Йорк произвёл на меня совершенно невероятное, просто фантастическое впечатление. Удивительное дело, но больше всего он напомнил мне… Москву моего детства. Всё везде открыто – уютные кафе, ресторанчики. Люди на улицах общаются друг с другом.
Угол Большого Яблока.
Весь город поёт, отовсюду звучат какие-то трансляционные записи. Если вы подойдёте к Alice Tully Hall или Avery Fisher Hall, который находится в комплексе Метрополитен-опера, или Нью-Йорк Сити-опера, то услышите, например: звучат ранние записи Беверли Силлз, которая была генеральным директором Нью-Йорк Сити-опера. Это просто какой-то фейерверк, абсолютный праздник музыки.
Допустим, ты приходишь в кафе, садишься, а к тебе тут же подбегает какой-то человек и предлагает программку Метрополитен: «Сегодня не хотите пойти? Просто фантастический спектакль! А завтра – matinee…» Спрашиваю: «А вы рекламой занимаетесь?» – «Да нет, мы просто любители». Это происходит в том квартале, который вокруг Метрополитен и Карнеги-холл, 64-65-е west улицы.
Тот театр Метрополитен-опера, в который я попала, был, по сути, скорее Metropoliten Opera Family, то есть «семья Метрополитен-опера». Мы все: Паваротти, Доминго, Френи, Гяуров – ходили друг к другу в гости, и никто не обращал внимания на пресловутую «звёздность», регалии, звания и прочее. И речь не только о певцах.
Была там такая замечательная женщина, Элизабет, в просторечии Сисси, Штраус, австрийская еврейка – очень живая, очень волевая, очень властная. Я не могу сказать, что мы дружили, с ней дружить было невозможно, можно было только общаться – настолько она была резкая, остро отточенная, как кинжал, как бритва.
Личия (Личи) Альбанезе (1909–2014).
После премьер и генеральных она собирала всех у себя дома на Gulaschsuppe. Это чисто австрийское, а лучше сказать – австро-венгерское, имперское и очень сытное блюдо, которое все очень любили, – она умела готовить просто феноменально! А за супом шли подробнейшие и дотошнейшие обсуждения всего и вся.
А вот с кем можно – и должно! – было общаться, это Чарли Рикер, artistic administrator Метрополитен-опера. Он был женат на Валли Клева, дочери известнейшего итало-американского дирижёра, очень мощной и колоритной личности. Я знавала и её сестру, Марию Клева – коуча по итальянскому языку в лондонской Королевской опере Ковент-Гарден, когда мы работали над постановкой «Отелло» под руководством Карлоса Клайбера. В доме Чарли Рикера происходили совершеннейшие чудеса.
Например, я познакомилась там с Личией Альбанезе – её все называли Личи – любимой певицей Артуро Тосканини, с которой он в пятой студии Карнеги-холл записывал «Травиату» и «Богему». Она открывала нам дверь в мир Тосканини, рассказывала такие вещи, что у всех нас просто рты открывались.
А сам Рикер? Он общался со всеми лучшими дирижёрами, которые сотрудничали с Метрополитен, а равно и режиссёрами – Франко Дзеффирелли, Джорджо Стрелером, Жаном-Пьером Поннелем. Однажды заглянул засвидетельствовать ему своё почтение сам Рудольф Джулиани, тогдашний мэр Нью-Йорка.
Словом, для нас реально оживал тот мир, который мы, молодые, могли знать только по книгам и по записям, мир, демиургом которого – то есть генеральным менеджером Метрополитен – был давно вошедший в легенду Рудольф Бинг; он в начале 1990-х был ещё жив, хотя и полностью отошёл от дел.
После Бинга его пост занимали несколько «промежуточных» персонажей, а потом на этот пост пришёл Джозеф (Джо) Вольпе. Он, между прочим, начинал работать в главном оперном театре Америки как carpenter, то есть плотник, который собирал на сцене декорации. (Можно ли вообразить нечто подобное, скажем, в Большом театре?) И в этом качестве успел узнать всех и вся. Он монтировал декорации – и слушал все спектакли. Он присутствовал на репетициях. И знал, как работает вся система.
А мы, молодые, регулярно присутствовали на репетициях Джеймса Ливайна. Даже если мы не участвовали в спектаклях, мы были каверами, то есть были на страховках – первых, вторых или третьих.
То есть это understudy: ты учишь партию, ты получаешь уроки с ведущими концертмейстерами и коучами, ты участвуешь в процессе, сидишь на всех репетициях. Чтобы тот же Ливайн мог сказать: «А я хочу послушать второй кавер, чтобы мне знать, какие у меня будут составы». Например, в «Отелло» были Рене Флеминг, Кэррол Ванесс и я. А в Татьяне «кавер» у меня была Рене Флеминг. Система эта работала превосходно, да и сам театр, сам Нью-Йорк предлагал общение с самыми великими из великих. Ты, допустим, спускаешься в кантину, то есть столовую Метрополитен-опера, а там сидит Пласидо Доминго и запросто отвечает на вопросы хористов и участников миманса.
Тереза Стратас (1938–).
Помню, как я пела Недду в очередь с Терезой Стратас. Был её юбилей, она спела Жоржетту в «Плаще» – это было первое отделение. А во втором – Недда.
Мы с ней просидели, проговорили целый час. Она была очень проста и мила в общении, и она мне рассказывала, как она из джаза пришла в классику и чем для неё была эта школа кабаретистов, джазового пения, как она себя в ней ощущала. Какую бездну я видела тогда в её глазах! Стратас отлично чувствовала, чем именно, какой информацией нужно и важно поделиться с молодыми в данный момент.
Как она мне раскрывала своё понимание образа Недды! А через несколько лет у меня была «Богема» с Дзеффирелли в Испании. И я его спросила: «Маэстро, скажите, пожалуйста, наверняка для вас Мирелла Френи – олицетворение образа Мими?» А он говорит: «Ничего подобного. Я Миреллу обожаю. Но стопроцентная Мими для меня – Тереза Стратас». Я продолжила: «Мастер, а почему?» Он пояснил: «Знаешь, я как кинорежиссёр очень смотрю на образ. Когда появлялась Стратас, то в ней уже было ощущение взгляда в вечность. Хотя в тот момент она была свежа, как цветок… но эти руки с прожилками и голубыми венами, эти распахнутые глаза, которые жадно ловят каждое мгновение жизни… для меня это абсолютная вера в то, что вот такой Мими и должна быть!»
Нью-Йорк той поры был для меня окружён хорошо ощутимой аурой открытости, невероятного температурного кипения. Вот мы заходим в какой-то там кафе-ресторанчик на West Side или на East Side – значит, заведение называется «Опера», и все стены обклеены фотографиями великих и величайших певцов: Карузо, Дель Монако, Тебальди, Паваротти, той же Стратас, Френи, Гяурова – далее по списку. И блюда, которые ты можешь заказать, посвящены им. Или связаны с ними. Можно заказать блюдо, которое ел перед спектаклем Карузо. Американцы очень тонко чувствуют эти вещи, эти материи, чувствуют, как – в данном случае через вкус – приобщить человека к оперному искусству, я бы даже сказала – воцерковить его в храм Оперы. Это для меня была очень важная часть Нью-Йорка.
Нью-Йорк как старая Москва, или Мультикультурализм на марше
Как этот Нью-Йорк напоминал мне Москву моего детства! Ты мог позвонить в дом и прийти в гости, допустим, к тому же Чарли Рикеру. Или к концертмейстеру Джоан Дорнеман, которую часто называли «ушами Ливайна»: «А, Любхен, приходи, – она меня Любхен звала, – приходи, мы сидим сейчас с Чарли и Валли и как раз обсуждаем сейчас то, что было в „Тоске“ у Тебальди и Каллас. Тебе будет интересно послушать не просто какие-то бульварные зарисовки, а серьёзную аналитику того, что было плюсом или минусом у той и другой, чем отличаются трактовки образов у Френи, чем отличается подход к тембральным краскам у Чезаре Сьепи, у Гяурова, у Бориса Христова – и так далее. Приходи!»
Как это было похоже на то, как в Москве моей юности моим родителям звонили какие-то друзья и говорили: «Лидия Александровна, Юрий Игнатьевич, вы дома? Мы сейчас придём, у нас торт, бутылочка вина, с нами хороший пианист, который нам поиграет, а Любочка споет нам русский романс, да?»
Центральный парк в Нью-Йорке.
Так же было и в Нью-Йорке, именно поэтому мне интересном, близком и важном – о котором мы с Робертом, посмотрев друг другу в глаза, сказали: «Едем и будем там». Там, где я снова почувствовала мультикультурность моих училищных и консерваторских лет, атмосферу былой Москвы, Москвы моего детства, которая совсем не обращала внимания на то, кто узбек, кто армянин, кто грузин, кто еврей, кто белорус, кто украинец.
И так мне был близок этот заокеанский город после прекрасной, но донельзя чопорной Вены! Нью-Йорк срывал все эти покровы, Нью-Йорк смывал без остатка этот консервативный налёт. Что вовсе не отменяет того, что Америка в целом – очень консервативная страна… но Нью-Йорк был своего рода государством в государстве.
О, какие там были районы! Были такие, где ты попадал в еврейско-русский мир, где вывески почти всех магазинов были на русском языке – как где-нибудь в Бруклине или Квинсе, где ты только русскую речь слышал. На вывесках значились «Москва» или какая-нибудь «Сказка», где женщины совершенными одесситками громкими голосами вещали друг другу: «Маш, сметанка классная! Икорку свежую привезли! Давай, звони по своим!»
Где по набережным океана прогуливались просто – как по Привозу. Обильные телеса этих редкостно колоритных людей колыхались, что называется, на пол-улицы, они громко обсуждали, что происходит в мире.
То есть весь мир, все колориты на сравнительно небольшой территории. Хочешь попасть в Одессу – поезжай в Бруклин. Хочешь на Дикий Запад – ступай на Амстердам-улицу или к WTC. Желаешь в Китай – направь шаги свои в Chinatown с китайскими магазинами и магазинчиками, полными китайских продуктов и китайских же специй, и с китайскими ресторанчиками, где потчевали никому не ведомой вкуснотой. Скучаешь по Риму или Неаполю – отправляйся в Little Italy, маленькую Италию с итальянским населением, где из окон тратторий звучала «Санта Лючия» или «O sole mio», где на улице официант мог, как где-нибудь в Вероне или в Падуе, подлететь к тебе с какой-нибудь оперной арией вроде «Oh, dolci mani». Вспоминаешь Америку «Крёстного отца» – поезжай, скажем, в какой-нибудь 14-й, 15-й район, в котором советуют появляться пореже. Или не появляться вообще, как в Гарлеме, негритянском районе, где происходит действие «Порги и Бесс». Где при въезде висит надпись: «Пожалуйста, закрывайте окна, когда вы въезжаете в Гарлем, и проезжайте быстро, потому что мы не гарантируем вашу безопасность».
Зато был мною обожаемый West Side, где мы стали жить – наш дом находился между двумя парками, Риверсайд-драйв парком и Центральным парком, где очень легко можно было встретить любую артистическую знаменитость, любого из дикторов CNN, которые бегали с утра в Central Park. Ты идёшь, а тебе навстречу бежит какое-то очень знакомое лицо, и ты понимаешь, что это большая знаменитость…
Все эти люди – пусть чуточку настырно – были вполне доступны, они не были распальцованными «звёздами», от которых всех тошнило в нашей молодой тогда демократической России.
То, что мы увидели в Нью-Йорке, было империей очень своеобразного, очень американского вкуса, который подразумевал и свободу общения, и свободу в одежде, и смешение разных стилей и жанров. Тут – кусочек Европы. Там – самый что ни на есть Дикий Запад. А вот здесь – изысканная реплика античности. То есть город из таких бесконечных, очень пёстрых, очень любопытных заплат, большое-пребольшое лоскутное одеяло. И, конечно, любовь к детям.
Детки не в клетке
Это мы видели и по нашему Андрею. Мало кто не останавливался, когда мы по улице ехали с Андрюшкой в коляске – он сидел в ней в своей джинсовой панаме с бахромой. Но обязательно ему кто-то даст какое-то печенье, какую-то игрушку. «Ой, какой мальчик! Какое чудо! Подождите секунду!» Забегали в магазин игрушек – и дарили какой-то сувенир или просто цветочек. Отношение к детям, которое было в этой культуре, трогало ну просто до слёз! Были магазины, где мы пропадали, например Barnes & Noble, книжный магазин с детской площадкой и кафе для родителей. Там дети – среди книг! – играли друг с другом и так проводили целые дни, это было просто потрясающе!
Центральный парк в Нью-Йорке.
При этом обязательно во всех ведущих гостиницах, таких магазинах, как Barnes & Noble, проводили бранчи – это breakfast + lunch, совмещенные для детей и родителей, где была классическая музыка, немного джаза. Там дети читали книги, узнавали много нового, там было многоязыковое пространство, где, допустим, американец говорил по-английски, а француз предлагал перевести на французский, поскольку присутствовали трое детей из Франции, кто переводил на русский для детей и родителей из России, которые не знали английского.
И был детский сад, точнее не детский сад, а pre-school, предшкола, на Манхэттене, куда мы отдали Андрюшу и где Андрюша, тогда едва понимавший по-английски, через неделю заговорил на таком английском языке, что мы просто поразились! И мы тогда спросили у очень колоритной негритянки, которая там работала: «А как они будут друг друга понимать? Ведь на Манхэттене все посольства, консульства, прочие учреждения, где дети французские, дети итальянские, дети испанские, дети русские, дети англоговорящие…»
Она нас успокоила: «Спокойно, родители, вы увидите, что будет». Посадила детей в круг, они играли друг с другом и получали такое удовольствие от игр, что сами, наверное, не понимали, как очень скоро заговорили по-английски, уже понимая всё и строя фразы по той конструкции, которая и есть English American, американский английский.
Совсем другая Америка
Но Нью-Йорк, который мы обожали и который мирил всех через мультикультурализм и помогал всем быстро понять друг друга, – это ещё не вся Америка, которую я хорошо знаю. Того Нью-Йорка больше нет, Нью-Йорка, памятью и символом которого осталась фотография, на которой запечатлён маленький Андрюшка, катающийся на велосипеде на фоне башен Worlld Trade Center. Они были одним из знаков того города, в котором действительно происходили важнейшие процессы, где заключались мировые контракты, где решались судьбы и будущее мира. Того Нью-Йорка, символику которого надо было непременно, любой ценой разрушить.
Мы снова приехали туда в начале 2000-х – это был 2005 или 2006 год. И увидели совсем другую Америку, Америку изменившуюся, как говорится, радикально и категорически – с лозунгом «Мы должны всеми миру показать, кто в нём хозяин». Это Америка недружественная, непримиримая, с наигранной полицейской весёлостью, всё время твердящая: мы самые-самые-самые…
И приходится признать: тот результат, который мы имеем сейчас, был неизбежен. Имею в виду и то, что сегодня происходит и со всем миром, и с Америкой, и с Метрополитен-опера, с которой я начала свой рассказ. Это такой контраст, это такая печаль, и так это не похоже на то, что происходило в ней при Джозефе Вольпе и Джеймсе Ливайне.
Метрополитен-опера на Манхэттене.
Вольпе рассказывал, что если бы у него была возможность распоряжаться такими суперсоставами, как при Руди Бинге, театр поднял бы планку общего художественного уровня ещё выше, но общий вектор, тенденция его развития направился, увы, в совсем другую сторону.
Где вы сейчас возьмёте для первого состава, скажем, Ренату Тебальди и Марио Дель Монако, а для другого – Марию Каллас и Франко Корелли? Когда Фауста в опере Гуно по очереди пели Юсси Бьёрлинг и совсем молодой тогда Николай Гедда?
Естественно, и в те времена такое бывало не каждый день. Но всё-таки ясные, чёткие ориентиры были, и я прекрасно помню, когда каждый день в спектаклях были заняты то Гяуров, то Френи, то Гена Димитрова, то Кири Те Канава… И Ливайн не позволял планке опуститься ниже определённого, достаточно высокого уровня.
Но на убыль пошёл не только уровень Метрополитен-опера – стала «сдуваться» мощь самой Америки, которая содержала театры в основном на спонсорские деньги. Конечно, там была и солидная доля государственных средств, но, допустим, если при этом один человек или одна фирма выкупали ложу в Метрополитен-опера на один год, то это значило, что гонорары «звёзд» уже оплачены. При этом Вольпе, как и руководители многих европейских оперных театров, никогда не сходил с ума, назначая эти суммы. И «звёзды» приезжали не ради гонораров – о чём не раз говорил тот же Паваротти! – выступить в Метрополитен было более чем престижно!
Была чёткая, ясная политика театра. Была Metropolitan Opera Family, члены которой поддерживали друг друга. Были…
Но, может быть, достаточно про Нью-Йорк?
Ярость, слава и медведь
Есть в России такие города, вернее такие пары городов, расположенных обычно не очень далеко друг от друга, которые как бы представляют мужское и женское начала. Тула и Калуга. Пермь и Екатеринбург. Таковы и Ярославль с Костромой, являющие собою две составляющие одного целого, реализующие мужское и женское начало соответственно. Ярославль – это духовное начало во всех его качествах и аспектах, Кострома, дополняющая его женской материнской энергией, – вся чисто земная. Кострома, обёрнутая в ампирно-классическое «кружево» своих грандиозных, самых больших в России торговых рядов, смахивает несколько на купчиху. Но не на расслабленную, пышущую жаром и гоняющую весь день чаи за пузатым самоваром, а практичную, сметливую, оборотистую, хваткую.
Ярославль – один из немногих старинных русских городов, дата основания которых известна более или менее точно: в 1010 году Ярослав Мудрый в здешних непролазных чащобах якобы зарубил секирой священного языческого медведя. (Медведь этот, кстати, изваянный в бронзе, сегодня стоит в самом центре города и каждый час довольно грозно рычит, пугая приезжих.) Тут, правда, возникает некий вопрос. На ярославском гербе, как утверждают экскурсоводы, изображён медведь с той самой секирой. Откуда он её взял? Где в этом случае могучий мужественный князь? И вообще, кто кого тогда победил?
Ярославль – уж так получилось – не унаследовал гордого и амбициозного характера своего основателя. Сколько городов в коренном для Руси Волго-Окском междуречье пытались захватить первенство в ней! Кроме Владимира, это и Тверь, и Рязань, и даже крохотный ныне костромской земли городок Галич. А Ярославль в «первачи» не рвался никогда. Даже в пору Смуты, когда ему пришлось стать реальной столицей Русского государства. Даже в свой «золотой», он же XVII век, когда Ярославль был богаче Москвы, а историки шутят, что русские цари, когда им задерживали зарплату, не брезговали подзанять деньжат у ярославских купцов. Словом, Ярославль – это город не о державных и политических амбициях, он – о другом.
