Алые небеса. Книга 2 — читать онлайн

1

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

24 января по лунному календарю

Рам открыл глаза. Перед ним расстилался мир алого цвета – хотя нет, он лежал, а потому видел скорее краснеющее небо. Слышалось хныканье Мансу. Юноша пощупал место, где лежал: одеяло и подушка были рядом. Значит, то, что он видел, не небо – это всего лишь потолок. Рам попытался вспомнить, что с ним приключилось.

Он шел через Кёнхверу. Хотел добраться до Соунгвана, где другие сотрудники наблюдали за рассветными звездами. Произошло землетрясение: совсем небольшая тряска, но все звуки вокруг были очень странными. Кто-то звал его по фамилии, а потом в голове одна за другой возникли сцены из прошлого. И тигр… Он точно его видел, а значит, зверь не принадлежал миру людей. Потом Рам от испуга ступил назад и бухнулся в пруд. Дальше воспоминания обрывались.

– Мансу.

– Да, господин? – всхлипывая, ответил он. – Вы чуть не утонули…

– Где мы?

– В комнате.

– В какой?

– В одной из комнат дворца. Стражники увидели, как вы лежите рядом с прудом, поэтому отнесли вас сюда. Но, кажется, упали вы все-таки в воду…

– Кто меня спас?

– Вы сами оттуда выбрались… Разве нет?

Этого он не помнил. Неужели снова провалы в памяти?

– Какой сегодня день?

– Двадцать четвертое января.

Тот же день. На улицу он вышел сегодня на рассвете.

– А который час?

– Солнце едва встало.

Времени прошло совсем немного. Какое облегчение. Но как же он выбрался из воды? Неужели его телом опять овладела какая-то нечисть?

– Ха… – вновь раздался странный зов, и он снова звучал прямо внутри его головы. Это точно был тигр.

Рам подорвался с постели, громко вскрикнув, и стал отползать назад.

– Что, – удивленно спросил Мансу, – что с вами?..

Спина юноши коснулась перегородки – дальше он не мог двигаться. Закрыв глаза и снова открыв их, Рам заметил, что сквозь красную пелену прорывается нечто похожее на фигуру человека. Зов, который он слышал сейчас, походил на утренний, но издавал его, кажется, совсем не тигр, а девушка, еще не совсем взрослая, но точно уже не ребенок.

– М-мансу… В комнате есть кто-нибудь, кроме нас?

– Нет. Сюда заходил только врач, но он недавно ушел. Позвать его снова?..

– Нет-нет, все в порядке…

Девушка перед ним улыбнулась и вновь произнесла:

– Ха.

– Мансу… Ты слышал это?

– Вы о чем?.. Что с вами, господин Ха? Это уже жутковато…

– Н-нет, ничего такого…

Рам продолжал видеть и слышать странные вещи, но ради Мансу притворился, что все в порядке, и просто моргал, не в состоянии найти нужные слова. Он подумал, что сможет поговорить с ней так же, как с той старушкой на улице.

– Кто ты?

Но вместо девушки ему ответил давящийся слезами Мансу:

– Г-господин Ха, что с вами? Неужели тут кто-то есть? Мне очень страшно…

– Ах, извини. Я, видимо, все еще толком не проснулся…

Может ли он говорить так, чтобы мальчик его не слышал, как тогда, с той бабушкой? Но Рам понимал, что в этот раз все совершенно иначе – старушку он слышал через уши, ее слова не раздавались голосом в голове. Выходит, не все существа, которых он видит, одинаковые. Как ему объясняла пожилая женщина, глаза юноши не видят духов, которые когда-то были людьми, и самих людей. А значит, девушка перед ним – не человек и не дух. Ее не видит Мансу, и голос ее звучит совсем иным образом – выходит, она не то же, что и нищенка с торговой улицы.

– Ха, неужели ты снова забыл меня?..

Говор ее как у тех, кто когда-то давно жил на территориях Ханяна, и особенности его даже более сильные, чем у тех старых ханянцев, ныне переселенных в Янджу. Девушка разочарованно покачала головой:

– Глупый.

– Кто это? – прозвучала мысль внутри его головы, немой вопрос.

Услышав это, незнакомка расхохоталась:

– Хорён[1]. Ты же сам меня так звал. Всегда.

– Хорён?.. Я? Звал?..

– Да. Хорён! Вот так. А я тебя вот так звала – Ха!

Она точно слышит его мысли – так они и разговаривают. Девушка посмотрела на него своим милыми глазами и глубоко вздохнула.

– Эх… И почему я каждый раз должна тебе это объяснять? Глупый.

Если она постоянно объясняет ему одно и то же, значит, они видятся уже далеко не в первый раз, но Рам никогда раньше ее не видел и даже не помнил встречи с ней. Одежда на Хорён была не самой современной и походила на ту, что носили в Корё[2]. Сложно сказать, сколько ей лет, но Рам видел не так много других женщин, чтобы сравнивать.

– Тогда тот тигр сегодня на рассвете…

– Это я. Ты уже говорил, что в твоих глазах я похожа на тигра.

– А то, что я вижу сейчас?

– Это тоже я. Ведь уже не раз объясняла…

– Это, случайно, не ты спасла меня из воды?

– Я.

Девушка подошла ближе и пристально посмотрела в лицо юноше.

– Хм… У тебя что-то попало в глаз.

– Что же?..

– Не знаю. Передо мной такие существа не появляются.

– А можешь это убрать?

– Мне не важно, что с твоими глазами, – ярко улыбнувшись, ответила Хорён, – главное, что ты меня видишь.

Божество в обличии тигра. Рам подумал, что девушка перед ним могла быть хранительницей этих земель, о которой когда-то рассказывали Ли Яндаль и та старушка.

– Почему ты все это время не появлялась?

– Я уснула. Когда я в последний раз открывала глаза, тебя нигде не было. Сколько бы я ни звала тебя, ты не отвечал. Я была так зла и расстроена… Но теперь мне лучше.

– Сколько же ты спала?

– Не знаю, – смеялась она. – Кстати, а что такое «Хон Чхон Ги»? Ты постоянно повторял это. Даже когда был под водой. Очень громко…

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

1 февраля по лунному календарю

– Хон Чхонги… Насколько я знаю, это нечто похожее на девчонку?..

Несмотря на колкие шутки Чхве Гёна, девица Хон спокойно вошла на территорию академии. Но не успела она переступить порог, как была схвачена за шиворот.

– Эй! А ну, пусти!

– Я слышал обо всем от Ёнука, но не думал, что ты действительно теперь тут работаешь.

– Тьфу! Вот же щенок плешивый, всем уже наплел…

– О тебе вообще любят посплетничать. Твое имя у всего района с языков не слезает! Дуреха!

– И поэтому ты так сильно меня ждал?.. Ну очень хотел со мной увидеться, да? Ха-ха!

– Эй!

– Кстати, ты ж меня недавно снова не узнал, да?

Чхве Гён смутился и, отпуская Чхонги, откашлялся.

– Ой, я так и думала! Снова стоял и смотрел на меня, пока я не заговорю первой. И это я дура?

– Кончай разглагольствовать! И вообще лучше уходи отсюда. Или ты так сильно хочешь услышать, как тебя назовут сумасшедшей?

– А с чего это я сумасшедшая? Все вопросы к начальству. Я вообще ничего не сделала.

Он не мог молчать: пожалуй, Чхве был предводителем всех художников, выступивших с протестом перед начальством. «Вы что, с ума там все посходили?» – это была самая мягкая фраза, на которую он был способен.

– Тогда тебе придется держаться до конца!

Выражение лица Хон было таким невинным, что ей совсем не шло.

– Но я ведь такая хрупенькая и слабенькая…

– С-слабенькая? – скривил губы Чхве Гён. – Как ты смеешь… Да ни в ком нет столько упрямства, сколько в тебе! Что за бред?..

– Ну нетушки. Такой порядочной и скромной девушке, как я, нет никакого смысла идти работать в академию. Правда ведь?

– Да ты похуже большинства мужчин здесь!

– Вот-вот. Тогда в чем проблема?

Чхве взглянул на нее и тяжело вздохнул.

– Академия – это не то же самое, что «Пэк Ю», – тихим голосом произнес он. – Твоему таланту конец.

– Мне просто нужна кисть, – ответила девушка, снимая накидку. – Неважно, что за рисунок. Главное, чтобы я могла его написать. – Она посмотрела прямо на Чхве. – Когда мы вообще самостоятельно выбирали, что изобразить?

– Я о привычке. Если будешь писать так, как этого требуют в академии, ты быстро привыкнешь и даже не заметишь этого.

– Говорю же – неважно. Нет нужды соглашаться с теми, кто считает, что одноцветные картины – благородны, а цветные не имеют ценности. Твои навыки лишь расцвели после ухода в академию, так может, и у меня так будет? Если бы я не видела твоих работ, я ни за что не пришла бы сюда.

Возразить на эти слова было нечего. Чхонги глубоко поклонилась Чхве:

– Позаботьтесь обо мне, господин Чхве! Я буду примерной ученицей.

Художник рассмеялся от абсурдности ситуации:

– Ой, а так мне даже нравится. Именно последнее, что ты сказала.

Взгляд девушки скользнул за плечо Чхве. Рядом с другими правительственными учреждениями начали понемногу собираться люди. Непонятно почему, но ее сердце сильно колотилось.

– Эй, придурок, а Соунгван где-то тут? Поблизости?

Чхве обернулся и посмотрел на здания. Конечно, он уже догадался, зачем Хон об этом спрашивает, настолько все было очевидно.

– Конечно. Главное здание вон в той стороне.

– А где именно?

– За углом. Ты что, снова…

– Я зайду туда на минутку. Скоро вернусь!

Чхве едва успел схватить уходящую Чхонги за воротник.

– Какая девчонка станет торчать перед Соунгваном все утро?! Тем более это всего лишь главный корпус. Здания Соунгвана разбросаны тут и там, даже на территории дворца есть.

– Я только взгляну на его ворота! Прошу, отпусти меня!

– Эй! Я же сказал, он внутри дворца! Дуреха.

– Да знаю я! Просто хочу посмотреть, даже если меня никуда не пустят.

Девица Хон стряхнула руку художника и побежала к главному корпусу. Чхве успел только раскрыть рот и неловко уставился на нее.

– Эй, эй! Вот же хулиганка… Ты бы хоть накидку сначала надела!

Словно услышав его, она тут же укрыла затылок верхней одеждой.

– О, это же Светлячок?

Чхве сразу понял, что это Чха Ёнук, поэтому ответил, даже не отводя взгляда в его сторону:

– Ну конечно! Разве есть еще в Чосоне такие девицы, как эта дуреха?

– А куда это она? Академия ведь прямо здесь.

Чхве немного помолчал, а затем с усмешкой ответил:

– Наша Блошка влюбилась. Не может прийти в себя.

– Что?! И в кого же? Что такого этот бедолага мог наворотить в прошлой жизни, чтобы сейчас так расплачиваться?..

– Не знаю, что там в прошлой, но в этой он грешит тем, что сводит женщин с ума своей внешностью.

– Ого! Я бы на него взглянул…

– Можешь не ходить, – Чхве обхватил уже выдвинувшегося в путь Ёнука за шею и потянул назад, – там никого нет.

– Тогда зачем ей туда?..

– Сказала, что хочет посмотреть хотя бы на ворота в месте, где тот работает.

– А дальше?..

– Это и я хотел бы спросить.

– Светлячок и вправду совсем умом тронулась…

– Она пришла работать в академию будучи женщиной, – сказал Чхве, утаскивая товарища за собой в здание академии. – Станет ли таким заниматься кто-нибудь в здравом уме? Чует мое сердце, в этом году быть большой беде…

Рам собирался было переступить порог Соунгвана, но тут его окликнули:

– Господин Ха?..

Это был голос Хон Чхонги. Он замер и посмотрел туда, откуда исходил звук, но, разумеется, не увидел там ничего, кроме красной пелены. Художница не могла находиться в такой день в месте, где стоят правительственные здания, поэтому он понимал, что, и зрячий, Рам вряд ли бы ее увидел. Мансу, идущий перед ним, вдруг обернулся и воскликнул:

– Ого! Художница Хон!

Державшая трость рука юноши вздрогнула. Он попробовал прислушаться, но с той стороны, откуда только что доносился голос, не было ни единого звука: ни приветствия, ни чьих-либо шагов.

– Она правда здесь?..

– Да, вон там.

– Художница Хон? Вы тут?

Ответа не последовало. Рам в нетерпении думал, почему же Чхонги не отвечает: злится ли она или юноша совсем ей неинтересен, или, возможно, ей все еще страшен один лишь его вид. В душе он надеялся, что ни одна из этих причин не подходит. Рам двинулся в сторону, откуда слышал ее голос, ощупывая землю тростью, но в ответ лишь тишина. Конец палки нервно двигался туда-сюда, пока наконец не затронул подол чьих-то одежд.

– Ах… Вот и пришел. Прямо ко мне.

Голос Чхонги раздался совсем рядом. Между каждой сказанной ею фразой были длинные паузы, поэтому ему сильно захотелось увидеть ее лицо самому. Если ей грустно, то насколько? Если она переполнена радостью, то как сильно? Если она злится или напугана… Он хотел бы обо всем этом знать и постараться утешить ее.

– Почему вы не отвечаете?

Потому что Хон была настолько счастлива, что ей пришлось бороться с желанием подбежать и обнять его. Она боялась, что стоит ей издать звук – и она обязательно заплачет, вот и пришлось держать слова в себе.

– Не хотела вам докучать…

– Ну что вы! Вы мне вовсе не докучаете, госпожа Хон. В противном случае стал бы я пытаться найти вас своими незрячими глазами?

Мамочки! Он снова назвал ее госпожой. Чхонги прижала руки к щекам, чтобы унять волнение. Было крайне маловероятно, что они встретятся. Но девушка все равно встала рано утром, чтобы умыться и привести себя в порядок на случай таких неожиданностей, как эта. Рам находится с ней в одном городе, под одним и тем же небом – значит, всегда есть шанс его случайно увидеть. Кажется, после сегодняшнего она точно больше не сможет перестать об этом думать.

– Тогда я очень рада. Правда… Можно мне здороваться с вами и дальше?

– Разумеется, знакомые же люди. Тогда я тоже могу с вами заговаривать?

– Конечно-конечно! Сколько душе угодно.

От нервов Чхонги разговаривала слишком громко: девушка готова была взмыть в небо от радости, и то, что ей удавалось держаться хотя бы кое-как, уже вызывало в ней гордость.

– Но как нам… вести себя друг с другом?

– Я тоже не совсем понимаю…

– Какая вы обычно с художником Чхве?

– Мы с ним не особо близки, но если так подумать… В основном мы только и делаем, что ссоримся и деремся.

Рам нащупал плечо девушки, затем сжал кулак и легонько коснулся его, словно хотел ударить:

– Вроде того?

Вот же проклятье! Даже малейшее прикосновение от него заставляло сердце Чхонги трепетать. Она погладила плечо, приняла серьезный вид и сказала:

– Нам не обязательно вести себя точно так же. Давайте попробуем что-нибудь другое.

– Ладно. Тогда выясним это вместе. Постепенно, – он широко улыбнулся.

Как замечательно… Только девушке хотелось запретить эту улыбку, потому что она не давала ей думать ни о чем другом.

– Ах да! По какому делу вы тут в такой ранний час?

– Я пришла посмотреть на ворота в Соунгван, и вы оказались здесь! Ха-ха! Вы так хорошо сюда вписываетесь!..

Ой… Кажется, она была слишком честна с ним. И смех вышел какой-то неправильный… Девица Хон мысленно шлепнула себя по лбу.

– А зачем вам было смотреть на ворота?..

Чхонги, не в состоянии дать вразумительный ответ, громко расхохоталась. Ее щеки покраснели. Девушка продолжала смеяться, а смущение все никак не уходило, и ей подумалось, что первым делом стоит научиться смеяться потише. И тогда она придумала оправдание – точнее, более точное объяснение в сравнении с тем, что она только что сказала.

– Я шла в художественную академию… Ах да! С сегодняшнего дня я там работаю. Вы в последнее время не заезжали домой? Я уже сообщила Дори об этой новости…

Юноша был так удивлен, что на некоторое время совсем потерял дар речи.

– Я не знал, – Рам едва нашел, что сказать, – и дома давно не был. А чем вы занимаетесь в академии? Полагаю, что рисуете, но вы же девушка…

– Пока я там в качестве студентки, но после недолгого обучения стану работать мастером.

– Это временно?

– Нет. Мне и чиновничий ранг дадут. Наверное, для вас это смешно, ранг-то совсем низкий, и все же…

Выражение лица Рама стало серьезнее. Между бровями пролегли хмурые складки. Странное чувство неприятно жгло его грудь. Он понял, что это за ощущение, когда представил, что Чхонги находится одна среди множества мужчин. И все, кроме него одного, на нее смотрят – а Рам просто не может. Это и вызвало горечь в сердце.

Девушка следила за его реакцией и ждала ответа. Но он не проронил ни слова.

– Слышала, вы не вылезаете из Кёнбоккуна. Но, оказывается, иногда все-таки прогуливаетесь?

– Начиная с сегодняшнего дня – буду. Есть у меня тут дело. А вы правда станете работать в академии?

– Да. Ой, мне уже пора идти, так что…

– Идите, конечно.

И только?.. Ладно похвала, но неужели он ее даже никак не поздравит? Сегодня им удалось встретиться, но когда они увидятся снова? Чхонги не знала, как ей об этом спросить и услышит ли она ответ, поэтому ненадолго призадумалась и в конце концов развернулась, напоследок поклонившись. Если она продолжит вот так здесь стоять, то опоздает в первый же день учебы. Но когда она прошла всего пару шагов, Рам потянул ее за руку. Удивленная, девица Хон посмотрела в его красные глаза.

– Я закончу пораньше. А вы, госпожа Хон?

– Не знаю. Это мой первый день. А что такое?

– Если это возможно, может, встретитесь со мной сегодня?

– Ч-что?.. Да! Конечно. Конечно, давайте! Но я не знаю, когда закончу, так что ничего не могу обещать…

– Пусть тот, кто закончит первым, подождет второго. Буду ждать вас у здания академии, но если вы закончите раньше, никуда не уходите и стойте там. Я к вам приду.

Он придет. Придет… Обещает, что придет. Чхонги повторила эти слова про себя несколько раз.

– Хорошо.

Они договорились не ждать дня, когда снова случайно пересекутся, что было гораздо более волнительно, чем встретиться ненароком. И это чувство они делили на двоих. Смотря друг на друга, молодые люди мило улыбались. Проблема заключалась лишь в том, что вокруг было полно чиновников, внимательно за ними следивших.

– Так держать, Блошка. Скажи, тебе обязательно было флиртовать с господином Ха на глазах у кучи людей?

Девица Хон продолжала улыбаться, не обращая внимания на ворчание Чхве. Она сидела в небольшой мастерской академии, но выглядела так, будто вокруг расстилались сплошные поля с ромашками.

– Я же не опоздала, так в чем проблема?

– То есть для девчонки не проблема смотреть мужчине в глаза и хихикать с ним? Еще и средь бела дня!

– Как я могла смотреть ему в глаза, если он даже не видит?..

– По-твоему, дело только в этом? – цокнул Чхве. – Он слепой, зато ты-то зрячая!

– Считай, что я была ослеплена в тот момент и совсем ничегошеньки вокруг себя не видела.

Вдруг девушка перестала улыбаться. Она забеспокоилась и сказала:

– Но что, если у него из-за этого будут проблемы?..

– О себе бы лучше поволновалась, – сказал Чха Ёнук, сидевший рядом. – Как ему вообще это могло навредить? Если у кого-то и будут проблемы, то только у тебя. Тьфу ты…

Раздраженное ворчание Чхве только продолжалось:

– Раз уж ты здесь оказалась, веди себя поосторожнее! Мир крайне жесток к таким девицам, как ты. Астроном Ха тоже мужчина. Ему не будет нужна девушка, о которой ходят подобные слухи. Хочешь, чтобы к тебе относились, как к дешевой игрушке?

Если бы к ней относился так кто-то еще, Чхонги была бы в ярости. Но если то же самое сделает Ха Рам – она только сильно расстроится. Этого не произошло на самом деле, но сердце девушки уже начинало ныть.

– Я буду осторожнее. И у меня есть с собой нож.

– Что?! Эй, дуреха! А ну убери его! В твоем случае нож – не инструмент, а смертельное оружие!

Чхонги лишь оттолкнула тянущуюся к ее воротнику руку Чхве Гёна и сказала:

– Но есть в этом кое-что странное.

– Что?

– Почему вам можно со мной болтать и хихикать, а ему – нет?

Для окружающих оба случая выглядят одинаково, но они с самого детства привыкли так себя вести, поэтому воспринимали подобную манеру общения как что-то само собой разумеющееся. Чтобы не отвечать на вопрос, Чхве и Чха от нее отвернулись.

– И у меня есть один вопрос…

– Ну что там? Надоела.

– Женский смех. Как он должен звучать, чтобы мужскому уху было приятно?

– Понятия не имею, но точно не как твой.

– Эй!

– И твое «эй» – тоже полная противоположность женственности. Посмотри, как ты разговариваешь! Разве ты не обещала, что будешь уважать меня, как старшего товарища?

Чхонги села и быстро опустила голову.

– Прошу прощения, художник Чхве. Может, мне научиться смеяться, как хозяйка «Чхон Мун»? Ее смех очень женственно звучит.

– Вовсе не женственно, скорее коварно.

– У Кён Джудэк приятный смех, – сказал Ёнук, недолго подумав. – Гораздо более женственный, чем ее внешний вид.

Чхве Гён кивнул. Чхонги вспомнила смех экономки и постаралась засмеяться так же, как она, но в меру своих возможностей.

– О-хо-хо! Похоже?

– Н-нет, прекрати! Жутко звучит!

– Тогда так: хи-хо-хо!

– Я же попросил перестать!

Так все попытки девицы Хон закончились неудачей, только напугав двух юношей.

Дул весенний ветер. Рам остановился, чтобы вдохнуть полной грудью. Он не мог представить, как выглядит Хон Чхонги, зато хорошо помнил ее звонкий смех, дыхание и тихий шорох одежды. Эти звуки снова и снова создавали в его мыслях образ: так ясно, будто уши все еще слышали движения девушки. Приятная прогулка оборвалась в момент, когда он остановился перед залом для заседаний, где собрались другие чиновники. Рам услышал, что они обсуждали:

– Даже для такой, как она, это слишком смело. Будь девчонка хоть немного порядочнее, отказалась бы выполнять такое распоряжение, кем бы оно ни было отдано.

– И вообще, сколько бы баба ни рисовала, разве ее позовут только из-за этого в академию?

– Ну, говорят, она симпатичная. Выросла среди мужчин, вот и не прикрывается даже.

– По-моему, все очевидно – мужчин меняет, как перчатки, и каждому в постели шепчет, чего ей хочется.

Мансу поморщился, услышав эти слова. Мальчик бросил быстрый взгляд на Рама – на его лице застыло холодное выражение. Чиновники этого не замечали, и их разговоры стали еще более откровенными:

– Она сегодня утром хихикала с астрономом Ха на улице. Даже кисэн себе такого не позволяют.

– Я слышал, Рам выкупил ее работу. Зачем слепому картина? Наверняка он не просто за рисунок заплатил…

– Может, нам тоже попросить ее что-нибудь нарисовать? Если дать ей достаточно денег, она ведь и не только картину предложит. Ха-ха!

Бах! – чиновники услышали какой-то звук. Это сломался стул от удара тростью Ха Рама.

– Ах!.. Господин Ха, вы уже видели слепых студентов?..

– Я вообще ничего не вижу. Лучше расступитесь перед моей тростью.

Он тут же поднял ее и направил в сторону стола, за которым сидели чиновники. Под их испуганные крики трость, разрезав воздух, ударила по мебели. Бах! Звук был громким, ведь бил Рам не жалея силы. Красная трость была подарена его величеством. Ее изготовили из выделанного черного дерева, поэтому она по прочности ничем не уступала деревянным мечам. Стол напротив, не выдержал такого удара и тут же сломался.

– Я купил картину, – красные глаза юноши по очереди останавливались на каждом из прячущихся мужчин. – То, что вы унижаете эту девушку, совсем не лучше, чем если бы вы оскорбляли меня. Имейте это в виду. В противном случае вам всем придется снова бегать от моей трости.

Он назвал имена присутствующих и посмотрел на каждого. От одного его взгляда колени тряслись гораздо сильнее, чем от удара по столу. Рам добавил:

– Сегодня я сдержался, и только поэтому вы остались в живых. Вам дана чудесная возможность видеть свет собственными глазами – вот и живите по совести. Не обязательно превращать наш прекрасный мир в такую грязь и уродство. То, что вы говорите о мире и то, как вы его видите, – это в первую очередь отражение ваших мыслей. Надеюсь, вы это понимаете.

Он развернулся и вышел за дверь, даже не касаясь земли тростью. Мансу тут же последовал за ним.

– Г-господин Ха правда ничего не видит?.. Кошмар какой-то…

– Как он вообще смог нас различить? Разве такое возможно?

– Он правда готов был убить нас этой тростью?.. Он мог?

Их взгляды метались между сломанным стулом и треснувшим столом.

– Слепой не может так аккуратно двигаться… Если это вообще человек, конечно.

2

Ван глубоко вздохнул. Его третий сын снова слоняется без дела в королевских покоях. Раньше он старался уйти оттуда как можно быстрее, а теперь приходил даже тогда, когда его не звали. Можно было бы прямо спросить, в чем дело, но все не так-то просто. Ему, конечно, очень любопытно, но обращаться к сыну ван не хотел: судя по выражению лица принца, он опять собирался надоедать отцу с очередной просьбой. Ли Ён выглядел слишком радостным, что не могло не беспокоить.

– Отец! Как твое здоровье?

Его улыбающееся лицо выглядело нарочито милым. Ван сделал пометку в уме: принца действительно нужно постараться избегать.

– Но мы же утром виделись…

– Ха-ха! Я просто беспокоюсь о батюшке, хотя не видел его всего пару часов! Такой уж я примерный сын. Надеюсь, ты тоже это заметил. И обратил внимание на мою бесконечную искренность!

– Я в последнее время постоянно занят докладами чиновников, поэтому очень устал. Если ты на некоторое время воздержишься от визитов во дворец…

– Ах, не обращай на меня внимания! Я буду и дальше сюда приходить, но раз уж ваше величество занят делами страны, я не стану беспокоить тебя своими проблемами. Я просто буду приходить и уходить.

– Что ж, ступай. У меня дел полно.

– Хорошо. Тогда я пойду к матери.

– Что?..

– Она выглядит хмурой в последнее время, поэтому думаю навещать ее чаще, раз у меня так много свободного времени. Я не мог поступить иначе! Как было бы здорово, если б я мог помочь моему занятому отцу… Эх! Что же мне делать, так уж я уважаю своих любимых родителей…

Понятно, дело в академии! Принц снова собирается умолять их сделать что-то для него. Ван заметил его скрытые намерения, но не подал виду, потому что решил, что все эти страдания пойдут на пользу сыну.

– Сказал, что придет, а сам…

Рам не пришел. Вместо него к Чхонги попала небольшая записка. Она знала все иероглифы в ней, а потому разобраться было несложно: это была просьба вернуться в «Пэк Ю». Но она не могла уйти: надеялась на встречу с Рамом. Может, они не так друг друга поняли? В конце концов, это должна была быть их первая встреча по договоренности. Она думала, что ей достаточно просто подождать, ведь Рам наверняка заплутал по дороге, думала, что в этот раз будет гораздо легче… Но двое снова разминулись. Если они так и не найдут друг друга, то неизвестно, когда им еще суждено встретиться. Из-за этого Чхонги было невыносимо обидно.

Девушка снова взглянула на записку. У нее само собой вырвалось:

– И кто, черт побери, написал это письмо?!

Наконец она сдалась и покинула место встречи. Чхонги хотела повернуть в сторону дома Рама, но все же заставила себя пойти в «Пэк Ю» – сегодняшнее предупреждение Чхве Гёна помогло ей принять это решение. Девушка не хотела сделать что-то, что могло навредить репутации любимого.

– Зря мы виделись с утра, – бормотала она, прикрываясь накидкой, – теперь я только сильнее хочу с ним встретиться. Что же делать?..

Несколько раз она снова оборачивалась в сторону чужого дома, с трудом уговаривая себя вернуться в «Пэк Ю». Девица Хон не могла управлять не только сердцем, но и всем своим телом.

Она все же пришла в нужное место. Этот путь стал для нее воистину победой над собой.

– Я тут.

Художники стояли во дворе небольшими группами и беседовали, а когда увидели девушку, тут же помчались к ней.

– И как оно? Все в порядке?

– Да. Сегодня было только краткое обучение. А почему вы все тут?..

– Пока у вас в академии все тихо, у нас тут в «Пэк Ю» происходят всяческие ужасы. До сих пор.

– Что стряслось?

Ее сердце отчего-то затрепетало еще до того, как она услышала ответ.

– Слепец пришел купить картину. Ты знаешь, во время последней встречи в Мэджукхоне он…

– Г-где он сейчас? – перебила она.

– С наставником в комнате…

Прежде чем он закончил говорить, Чхонги исчезла из виду.

Губы Рама изогнулись в улыбке. Он чувствовал, что к комнате приближается какой-то радостный трепет. Вскоре послышался громкий звук открывающейся двери и голос Чхонги:

– Что вы тут делаете?

– Слушаю, как мне отказывает владелец вашей группы.

Рам смотрел на нее закрытыми глазами. Она взглянула на него в ответ: на месте застывшего холодного выражения на лице была улыбка.

– Отказывает в чем? – спросила девушка, глядя на Чхве Вонхо, сидящего напротив. Наставник одной мимикой спрашивал, что она здесь делает.

Рам ответил на вопрос Чхонги первым:

– Я пришел просить о картине. Но мне ответили, что с тех пор, как вас назначили на должность, с этим возникло много трудностей…

Художница схватила учителя за руку и принялась канючить:

– Наставник, прошу, уходите! Я сама поговорю с клиентом!

– Ах ты, девчонка!.. Какие еще «разговоры»?!

– Ну быстрей же! – топая ногами от нетерпения, взмолилась она.

После некоторых препираний Чхонги все-таки вытолкнула Вонхо прямо за дверь. Рам, сидевший неподвижно и с улыбкой на лице, обратился к скучающему рядом Мансу:

– Ты тоже можешь немного погулять.

– Что?.. И где же?

– Если пройдешь мимо мастерской, – подсказала девушка, – там будут ребята твоего возраста, так что вы можете поиграть вместе.

– О, вообще-то я гораздо более зрелый, чем мои сверстники. Но ничего не поделать… Придется на время понизить свои стандарты.

Мансу сделал вид, что не очень-то рад, но вышел из комнаты в заметно приподнятом настроении. Только когда они остались наедине, Чхонги села на место наставника и повернулась лицом к Раму. Он никак не мог сдержать смеха:

– Вам лучше открыть окно.

– Зачем?..

Сначала она смутилась и нахмурилась, но потом послушно встала и распахнула ставни. Все из «Пэк Ю» столпились у окна снаружи, прислушиваясь к их разговору. Девушка схватила первое, что попалось ей под руку и завопила:

– А ну-ка убирайтесь отсюда!

Испуганные, художники в панике разбежались.

– Положите на место, – громко хохоча, попросил Рам.

– Н-ничего у меня нет… – она тихонько, чтобы не издавать особого шума, поставила вазу на место. – И вообще… Обычно я ни на кого так не кричу.

– И дверь лучше бы оставить открытой.

Фыркнув, Чхонги изо всех сил толкнула дверь. Чхве Вонхо и Кан Чхунбок стояли за ней и грели уши. Когда мужчины встретились взглядами с разъяренной Хон, они мгновенно отвернулись и молча разошлись. В конце концов у двоих не осталось выбора, кроме как сидеть за столом в просматриваемой со всех сторон комнате.

– Почему вы так поздно? – Он слегка наклонил корпус ближе к девушке. Из-за такой перемены ее щеки порозовели.

– Я не знала, что вы будете тут, поэтому немного заплутала.

– Я же перенес место нашей встречи.

– Тогда вы должны были яснее написать об этом в записке!

– Подумал, что вам будет трудно прочесть, если я напишу слишком длинно.

– Ах… И правда. Ха-ха! Ой! То есть, хо-хо-хо…

Чхонги достала записку, которую держала в кармане, и развернула ее. Взглянув на нее еще раз, она уже не чувствовала такой досады, как прежде.

– А кто это написал?

– Я.

Глаза девушки метались от аккуратных иероглифов на бумаге к красным глазам юноши и обратно. Он сдал чиновничий экзамен и занимал должность, которую нельзя получить просто так: обычный слепец не мог бы добиться такого простыми усилиями. Даже Чхонги, чей опыт в рисовании измеряется долгими годами, не решилась бы писать картину с завязанными глазами. Это просто невозможно. Ей вспомнились слова Рама о том, что его жизнь – это череда нескончаемых тренировок, так было раньше и так будет всегда. Его почерк – один из видимых результатов такого образа жизни.

– Я видела стиль начертания сонсольчхе, а это случайно не чуксольчхе?

– Такого шрифта не существует. Это классический хэсочхе. Вроде как.

– А вы умеете рисовать в жанре сагунджа? Судя по тому, как вы пишете, думаю, у вас должно получиться.

– Я ни разу не пробовал… И даже не думал об этом.

– А как вы научились так писать?

– Просто держал отца за руку. Я привык писать почерком папы.

Рам узнавал о мире, которого не видел сам, сидя на коленях своего отца. Не было ни одной вещи, которую юноша бы умел – от использования ложки и палочек для еды до письма, – к которой не прикоснулась бы рука старшего господина Ха. Сказать, что тем, кем Рам является сегодня, ему удалось стать сугубо благодаря стараниям его папы – это значительно преуменьшить реальное положение дел. Чхонги, глядя на надпись, пробормотала:

– Сагунджа… Я думаю, у вас получилось бы.

Юноша протянул руку и забрал у нее записку.

– Перестаньте разглядывать буквы и взгляните наконец на меня.

Это был едва слышный шепот, но для художницы он звучал громче любого грохота.

– Н-не смотрите на меня так… Мне неловко.

– Я все равно ничего не вижу.

– А говорите так, будто очень даже видите…

– Я, конечно, слепой, но даже так знаю, что вы на меня совсем не смотрите, госпожа Хон.

– В-вы… вы по какому вопросу?

– О чем вы?

– Зачем вы просили меня ждать вас у входа в академию? Какое у вас ко мне дело?

Рам еще сильнее склонился к ней. Теперь он разговаривал почти шепотом:

– Никаких дел. А что, должны быть?

– Ах, да н-нет, это вовсе не обязательно! Ха-ха!.. То есть…хо-хо-хо!

– У вас что-то болит?

– Нет. Все в порядке.

– Тогда почему вы так странно смеетесь?

– Странно?.. Ха! Я просто пытаюсь звучать более женственно… У меня не получается, да?..

– Если вы стремились к женственности, то да. Но мне больше нравится ваш обычный смех.

– Я буду больше стараться. Не сработает еще раз – и вот тогда сдамся. Я ведь и выгляжу очень женственно и скромно: говорю вам это потому, что сами-то вы вряд ли это заметили. Правда! Мне вообще часто говорят, что я красавица. И я ни в коем случае не вру! Не судите о людях только по одному смеху…

– Нехорошо обманывать несчастных слепцов.

– Ого! Ну вы только посмотрите на него. Общается со мной как с обманщицей только потому, что ничего не видит. Мне такое не нравится!

Юноша засмеялся. Все выглядят лучше с улыбкой, но улыбающийся Рам был особенно хорош. Чхонги подумалось, что его и улыбаться красиво тоже кто-то непременно научил.

– У любого мужчины есть необъяснимая внутренняя тяга к красивым женщинам. Даже если он слепой.

– Х-хотите сказать, вас ко мне тянет? Вы же мужчина…

– Я сказал о тяге к красивым женщинам.

– Тьфу! Тогда я должна вас неимоверно притягивать! Потому что я красавица. Ну а если вас не тянет – значит, вы и не мужчина вовсе.

– А вы можете это доказать?

– Только ваше сердце может это почувствовать.

– Мое сердце говорит, что вы красивая. Доказательство принято.

Чхонги остолбенела. Такую «тягу» он имел в виду? Она же все правильно поняла? Стоп! Неужели он только что ей признался? Ах… Или все не так? Может, просто проявил невинный интерес? Или шутит? Когда девушка раскрыла рот, чтобы уточнить, ее прервали слова Рама:

– Разве я вас не пугаю? После того, что случилось той ночью.

Внезапно с лица юноши исчезла улыбка. Где только что виднелась радость, теперь осталась только гримаса сожаления.

– Тогда было страшно, но сейчас…

Сейчас она была так взволнована, что для страха места не осталось.

– Я боялся сам себя. И все еще боюсь. Я не знаю, что тогда произошло. Но еще больше мне страшно из-за того, что вы, госпожа Хон, из страха начнете избегать меня.

Ее пугало скорее то, что она может больше никогда его не увидеть. Веки Рама дрожали от беспокойства, когда он смотрел на внезапно замолчавшую Чхонги: красные глаза прятались под ними, но эмоции было видно даже так.

– Мне нужно кое-что у вас спросить, – энергично сказала девушка.

– Что же?

– Небу помолились, и пролился дождь. Этот дождь принадлежит земле или небесам? – спросила вдруг она и снова замолкла.

– Мне ответить?

– Конечно.

Хоть он и не понимал, к чему клонит художница, но все же искренне сказал:

– Земле. Дождь уже прошел, а значит, земля влажная.

– Небу помолились, и оттуда стали падать сокровища. Чьи они? Неба или того, кто о них попросил?

– Хм… Того, кто молился. Если они, конечно, действительно упали с неба.

Теперь уже Чхонги склонила голову ближе к Раму. Расстояние между ними было настолько маленьким, что их дыхание сливалось воедино.

– Тогда… Небу помолились, и сверху спустился юноша. Принадлежит ли он тому, кто о нем просил?

– Что?.. Погодите-ка. Думаю, здесь дело уже в другом.

– Почему же? Пускай семи богам молилась не я, а моя мать, но она точно просила, чтобы Небо послало ее дочери мужчину, и сразу после этого в мои руки упали вы. С дерева, конечно, а не с небес, но тем не менее. Получается, вы – мой.

– Ха-ха! Ну и юмор у вас…

– Я не шучу.

Рам перестал смеяться и посмотрел на невидимую его глазу девушку. Она продолжила:

– Поэтому я вас и не боюсь. Как и зачем вы оказались на том дереве? Я думаю, это произошло только потому, что Небо исполнило желание моей матушки. Если подумать, это все имеет смысл. То, что вы оказываетесь где-то без собственного ведома – всего лишь проделки семи богов, потому что они помогают нам встретиться. Если бы не они – мы никогда не узнали бы друг друга, и ночью у вас дома вы ко мне в комнату ни за что бы не пришли. Я решила, что буду думать так: нам помогли боги. Человек все равно проживает жизнь, видя во всем то, что ему самому хочется видеть, и мысля так, как ему самому хочется мыслить. И я тоже человек. Вот и решила, что впредь буду закрывать глаза на все, на что не хочу обращать внимания…

Рам протянул руку. Совсем недолго проблуждав в воздухе, она легла на щеку Чхонги. Трудно было сказать, у него большая рука или у нее маленькое лицо, но оно полностью помещалось в его ладони. Кончики пальцев, словно осматривая, гладили брови и лоб, потом перенеслись на веки, ресницы и переносицу. А потом дотронулись дрожащих губ, лизнули подбородок и просто упали вниз. Рука Рама, лежавшая на столе, плотно сжалась в кулак.

Он хотел увидеть ее собственными глазами. Видеть – всегда было его желанием, не было ни одного момента, когда он не жалел бы о том, что слепой. Но именно сейчас ему хотелось этого так сильно, как никогда раньше.

– Вы меня не искали, но я все приходила к вам домой. Я не избегала вас. Ни разу.

Юноша слабо кивнул – это можно было увидеть, только если внимательно присмотреться. Но Хон видела и этот кивок, и печаль в его глазах. Возможно, именно поэтому у нее и не получалось его нарисовать. Его лицо настолько печальное, что, если не убрать эту грусть и не заменить ее белыми пустотами, изобразить его не получится.

– Спасибо.

Он хотел сказать слишком многое, но это все, что ему удалось из себя выдавить. Пока что…

– Я хочу вас нарисовать.

Как только его лицо станет менее грустным, сможет ли она пошевелить кистью? Она приблизилась к Раму, намереваясь коснуться его, но внезапно тело девушки буквально отбросило назад – это Кён Джудэк отодвинула ее стул. То же самое произошло и с юношей. Затем экономка повернула стол длинной стороной, делая расстояние между ними больше. Все произошло в мгновение ока. Рам опешил, когда расположение вещей в уже знакомом ему пространстве вдруг изменилось без его ведома.

– Ч… что только что произошло?..

Кён Джудэк похлопала Чхонги по спине – звонкий шум раздался на всю комнату.

– Весна только началась, это что за дела? Хо-хо! Здравствуйте! Я приготовила вам чай и сладости.

Голос, который услышал Рам, казался безмерно добрым. Но он не видел, что, глядя на Чхонги, Джудэк угрожающе выпучила глаза и прикусила губу. Девушка, не в силах вынести боль в спине, извивалась всем телом.

– К-кён Джудэк! Как вы так появились из ниоткуда?

Женщина выдвинула стул и села между ними.

– Я не призрак, да к тому же уже немолода, чтобы внезапно появляться. Ты просто не заметила, потому что была слишком уж занята другим.

Рам с закрытыми глазами повернулся в сторону экономки.

– Кён… джу? Тогда вы из Янджу? И говор у вас такой…

– Мамочки! У вас акцент прямо как в моем родном городе!

– Я тоже оттуда.

– Встретиться с кем-то из Кёнджу в Ханяне – это как иголку в стоге сена найти! Какое счастье!

– Я тоже впервые встречаю кого-то оттуда!

– Еще до того, как был снят запрет на въезд в страну, я пряталась в Ханяне. Поэтому мне еще приятнее с вами встретиться. А вы из какой деревни Кёнджу? Может, я знаю вашу семью…

– Род Ха из уезда Бодыль.

– Ах! Великий чиновник Ха!

– Он самый. Вы его знаете?

– Разумеется! Есть ли среди тех, кто жил в Кёнджу, хоть кто-то, кому ни разу не помог господин Ха? Матушки! Боже мой, боже, боже… Никогда не думала, что встречусь с вами вот так. Вы можете открыть глаза… Я знаю по слухам, но не знаю подробностей.

Она поставила перед ними по чашке чая и печенье, а затем налила в чайник кипятка. Кён Джудэк была безумно рада встретить кого-то из своего родного города.

Хлоп! – ударив Чхонги по спине, экономка сказала:

– Никогда в жизни не видела такой девушки, как ты. Как можно было первой коснуться кого-то губами? В мире, где мы живем, стоит один раз разрешить себя тронуть мужчине, который давненько к тебе пристает, – и тебя уже считают распутницей. Где твоя гордость?

Спина девушки, вытерпевшая уже несколько ударов, горела. Но Хон лишь обняла экономку за шею и повисла на ней:

– Джудэк! Спасибо, вы моя спасительница! Меня и ударить мало. Я и правда с ума сошла… Я сама не хотела так поступать! На меня что-то нашло… – потом она отошла от женщины и стала бить себя по голове. – Дура! Совсем обезумела! Если бы не вы, я бы… Ах… Думаете, он считает меня ветреной? Боже! Что же делать?..

– Я тоже в шоке. Еще немного – и вы бы коснулись друг друга! Где в мире такое видано, чтобы девушка за мужчиной хвостиком бегала?

– Но… Кён Джудэк, боюсь, не вам меня за это отчитывать…

Экономка, откашлявшись, возразила:

– Мне можно! Тебе не стоит.

– Ох уж эти двойные стандарты…

– Будь осторожнее! Я против того, чтобы ты ходила в академию, и все-таки стараюсь не возражать. Но если ты продолжишь так себя вести, мне придется тоже пойти туда, и я буду все время сидеть с тобой.

Чхонги, поникши духом, сказала:

– Меня с утра уже собачья стайка отчитала… Я стараюсь быть осторожнее, но у меня ничего не выходит. Я не могу контролировать себя в его присутствии. Эх! Это точно ни к чему хорошему не приведет… У него было такое выражение лица…

Как кто-то вообще может выглядеть так печально? Он даже не плачет, и вокруг глаз у него не красно… Какие слова и чувства прячутся за его крепко сжатыми кулаками и немногословностью, раз даже скрытые под веками алые глаза выглядят настолько грустно? Чхонги приложила ладонь к лицу и кончиками пальцев ощупала лоб, брови, веки, ресницы, переносицу и рот. Она практически чувствовала, как его рука касалась ее губ.

– Мои глаза так бесполезны… Все равно я не могу увидеть, что у него на душе.

Джудэк притянула девушку к себе и усадила ее рядом.

– Раз уж мы об этом заговорили, может, не пойдешь в академию? Можно столько оправданий придумать. Зачем обязательно…

– Кён Джудэк, – Чхонги рассмеялась, но этот смех был едва ли похож на искренний, – я всегда проклинала кровь отца, что во мне течет. Но в последнее время мне так сильно хочется посмотреть на его картины…

Девушка думала, что, возможно, картины папы могли остаться в академии. Мысль об этом она лелеяла еще с самого детства.

– Если работы отца в те времена похожи на те, что я рисую сейчас, то рано или поздно я стану прямо как он, верно? Мой папа – это отражение моего будущего.

– Х-художница Хон, с чего это ты взяла?..

– Я давно об этом думаю. Храню эти мысли в самом сердце и живу, стараясь лишний раз не вспоминать. Так же, как все люди знают, но постоянно забывают о том, что смертны.

Она сама приходила к отцу и стояла перед ним. Чхонги не могла посмотреть на себя, но могла хотя бы так увидеть собственное будущее. Для нее это было своего рода наказанием.

– Худ… Нет, дорогуша! Этого никогда не произойдет. Дочери обычно больше похожи на матерей. И сыновья тоже. Редко, когда род отца влияет на ребенка сильнее, но…

– Наверное, я из тех редких случаев. К сожалению… Или нет? Может, оно и к счастью? Я ведь могу рисовать благодаря тому, что пошла в отца? Он сошел с ума, но все никак не может покончить с рисованием, и я тоже. В этом мы до омерзения схожи…

Экономка водила рукой туда-сюда, не зная, погладить Чхонги или обнять, и в итоге взяла ее лицо в ладони, утирая ей слезы. Девица Хон легла на колени женщины и шепотом произнесла:

– Господин Ха не может меня увидеть, потому что у него проблемы с глазами. А вот у моего отца все в порядке, и он все равно меня не замечает. Если я стану такой, как папа, то настанет день, когда я пройду мимо Рама и не смогу его узнать. Но прежде, чем это произойдет, пока я еще в здравом рассудке, я хочу видеть его чаще и любить еще больше. Кичиться собственной гордостью я буду потом. Сегодня у меня был такой хороший день… Он впервые пришел ко мне сам, поэтому, пожалуйста, не ругайте меня слишком сильно.

Девушка закрыла глаза и представила собственное лицо, нарисованное Чхве Гёном. Портрет, на котором были черты и от матери, и от отца. Именно поэтому она считала этот портрет лучшим, несмотря на то, что остальные называли эту работу уродливой.

Затем ей вспомнился пейзаж, нарисованный Ким Мунуном. Работа, похожая на ее собственные. Говорят, он прожил обычную жизнь и умер: в отличие от ее отца, который до самого конца не мог бросить рисование, он, вероятно, все-таки смог уйти из профессии с достоинством. Возможно, с ней тоже все будет в порядке, если она вовремя закончит рисовать. Тогда ей удастся прожить остаток дней, помня, кто такой Ха Рам.

– Расскажете мне о Кёнджу?.. Что-нибудь, что связано с этим мужчиной.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

2 февраля по лунному календарю

Хорён сидела перед заполняющим документы Рамом, подперев подбородок рукой.

– Мне скучно, Ха.

– Если ты собираешься и дальше игнорировать мои вопросы, то хотя бы не мешай.

– Я не отвечаю, потому что ты спрашиваешь о том, чего я не знаю. Спроси что-нибудь, на что я смогу дать ответ.

Со дня, когда случилось землетрясение, Хорён повсюду следовала за Рамом. Если бы скучающий Мансу видел ее, они могли бы поиграть вместе, но этому не бывать: Хорён видит мальчика, а он ее – нет. Даже не слышит. Так у Рама в жизни и появился еще один раздражающий фактор, мешающий его работе.

Хотя явных доказательств у него до сих пор не было, но похоже, что Рам – единственный, кому видна Хорён. И ей нельзя было выходить за пределы дворца – только внутри комплекса, хоть он и не знал, действительно ли этому виной какой-то запрет или ей просто так не хотелось.

– А в тот год Желтой Свиньи…

– Я не знаю счета человеческому времени. Оно слишком быстро идет, не могу уловить его течение.

Рам вздохнул. Чем дольше они разговаривали, тем больше его это утомляло.

– Я потерял свои глаза у Кёнхверу, когда был маленьким, и…

– Я не знаю, что значит «быть маленьким».

– Да чтоб тебя!

Мансу был напуган внезапным выкриком Рама:

– Ч-что с вами? Что-то не так?

– Ах, нет…

Юноша посмотрел на выражение лица богини. Брови были хмуро опущены, а губы надуты. Казалось, она была крайне недовольна. Между той старушкой и Хорён было еще кое-что общее: какой вопрос им ни задай, они говорят, что ничего не знают. Возможно, все из-за того, что Рам был крайне нетерпелив и только и делал, что спрашивал, требуя от обеих быстрых ответов. Если он станет более сдержанным, может, все получится? Тогда нужно попробовать еще раз с самого начала, постепенно, и он сможет придумать, как ему снова увидеть этот мир.

– Мансу, хочу чай.

– Понял! Сейчас приготовлю.

Он услышал суетливые движения мальчика. Мансу быстро принес чайную посуду с заваркой к Раму, затем взял горячую воду и влил ее в чайник.

– Спасибо. Мне нужно кое о чем поразмыслить. Можешь пока выйти и погулять.

Обычно, когда ему велели выйти, Мансу радостно убегал, но в этот раз мальчик колебался. Он беспокоился о состоянии господина Ха в последнее время. Тот все чаще разговаривал сам с собой и порой отпускал непонятные фразы. Вчера за пределами дворца он вел себя совершенно нормально, а как только оказался на территории дворцового комплекса, снова стал странным.

– Не хочу. Я побуду рядом с вами.

– Все в порядке. Не волнуйся…

– Нет, лучше почитаю книгу! Никуда я не пойду.

Раздались звуки, как Мансу двинул стул, прошел мимо и сел, потом все вокруг стихло.

– Не обращайте на меня внимания. Продолжайте думать.

Рам услышал шелест страниц открывающейся книги. Какой упрямый малый… Такими темпами он точно никуда не уйдет.

Юноша положил заварку в чайник. Хорён весело ему улыбнулась, но выражение ее лица было не таким, как обычно. Поэтому он, все еще немного сомневаясь, предложил:

– Хочешь чашечку?..

– А разве этот чай не предназначался мне?

Интересный ответ. Рам налил воду в пустую чашу и слил ее, а затем снова наполнил ее кипятком. Затем он подождал, пока чай заварится. Выражение лица божества становилось все радостнее, будто пьяница смотрит на бутылку спиртного перед собой. Он налил немного чая в пиалу, которую тут же взяла Хорён и поднесла ко рту. Рам все видел. Видел не только ее, но и чашу в ее руке. Юноша, ощупывая рукой, нашел место, где изначально стояла посуда. Она все еще была там.

– Вкусно.

По взволнованному выражению лица богини он кое-что понял. Издавна считалось, что при служении духу подают алкоголь, а при служении богу – чай. Выходит, Хорён скорее кто-то вроде богини, поэтому ей наверняка уже не раз подавали чай, и она привыкла к тому, как люди его пьют. Рам выпил весь напиток из чаши и снова наполнил ее. Затем Хорён опустошила пиалу.

– Вижу, тебе нравится чай. А я уже давал тебе что-нибудь, кроме чая?

– Хм… Не понимаю, о чем ты.

Снова этот ответ. Он понятия не имел, как ему добиться слов, на которые он рассчитывает. Богиня, понаблюдавшая за разочарованным выражением лица Рама, глубоко задумалась и заговорила снова:

– Ты об этой одежде? Да, это ты мне ее дал.

Одежда?.. Та, что была на Хорён, явно была достаточно старой, чтобы можно было отнести ее еще ко временам Корё. Но почему нельзя было подарить ей более современный наряд? Неужели…

– Хорён, посмотри-ка. – Он принялся сгибать и разгибать пальцы снова и снова, объясняя. – Это пун, или одна сотая градуса. Если собрать сто пун вместе, они превратятся в один градус на небесной сфере. Когда соберется сто таких градусов – будет один день. Без учета изменения положения оси триста шестьдесят пять дней, двадцать четыре минуты и двадцать пять секунд составляют год. Сто двадцать тысяч и шестьсот человеческих лет – это один небесный год. Так работает наше время.

Чтобы помочь богине определиться, он наполнил чашу чаем еще раз. Глаза Хорён сверкали, когда она делала глоток теплого напитка.

– Если судить по человеческому времени, то этот наряд у меня очень давно. Хм… Не могу сказать точно.

– А другие люди тоже были одеты во что-то подобное, когда ты получила этот подарок?

– Кажется, да?..

Мысли Рама были полны желания поторопить ее, из-за чего выражение лица Хорён становилось все мрачнее.

– Ха! Я не различаю людей. Единственный, кого я точно могу узнать, – это ты. Потому что мы дали друг другу обещание.

Рам вспомнил голос неизвестного, который он услышал, когда падал в пруд Кёнхверу: «Я возьму на время твои глаза. Ненадолго».

– Кто сказал мне это?

– Точно не я.

– Это был кто-то, кто общается со мной точно так же, как ты. Значит, вы похожие существа?

– Да. Возможно. Но поблизости точно нет никого такого, кроме меня.

Существо, которое попросило одолжить глаза, не было Хорён, и поблизости нет никого похожего на нее. Если верить богине, демоны не могут зайти на эти территории, поэтому тот, кто забрал его глаза, – точно не демон.

Однако ему ведь говорили, что в нем спрятан именно демон. Даже если вспомнить слова старушки на улице, выходит, что в его теле, а точнее – в глазах, прячется что-то нечистое. Отличается ли тот, кто одолжил его глаза, от того, кто прячется в них? Сложно было понять, что к чему.

– Эх… Тогда что значит «взять на время глаза»?

– Не знаю.

– Я точно это слышал… Почему никто не понимает, о чем я? Даже я не понимаю.

Хорён ничего не ответила, выпила чай и посмотрела, где находится чаша Рама. Внезапно он вспомнил старушку, повстречавшуюся ему на улице. Тогда он разговаривал с ней, но Мансу даже не слышал их разговора и не замечал, как проходит время. Может, и в тот год случилось что-то подобное? Значит ли это, что существо, которое взяло его глаза, больше похоже на ту старушку?

– Ха, у тебя нет чая повкуснее?

Ладно, раз уж они решили не торопиться, нужен еще чай. Нельзя обижать Хорён своим нетерпением.

– Мансу.

– Да? В чем дело?

– Принеси мне заварку со стеллажа в моей комнате.

– Чай со стеллажа?.. А! Тот дорогущий? Вы сегодня в хорошем настроении? Вы редко пьете этот чай.

Непонятно, кто приучил Хорён к хорошему чаю, но ясно, что пила она только самый качественный. Если он подаст ей такой чай, возможно, она легче пойдет на контакт. А может, это просто его тщетные надежды.

– Да, все хорошо. И принеси еще кипятка.

Потом он улыбнулся, посмотрев на богиню. Было приятно хоть что-то видеть, каким именно существом оно бы ни было.

3

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

2 февраля по лунному календарю

– Б-блошка, ты чего делаешь?!

Крик Чхве Гёна разнесся по всей художественной академии. Кисть Чхонги, до этого двигавшаяся идеально, вдруг остановилась. Волны, которые она тщательно вырисовывала близко друг к другу, внезапно пошли вкривь-вкось и образовали брызги на скалах. Художник выхватил у нее бумагу.

– Ты забыла, что я велел тебе разрисовать этот лист водной рябью?

– Прости. Кажется, я на мгновение забылась. Даже и не заметила, что делаю…

Скалы и брызги воды. Они были настолько красивы, что было бы самым настоящим плевком в лицо живописи сказать, что это нарисовано случайно. Когда выражение лица Чхве помрачнело, Чхонги вытянула руку перед собой и нарочито невнятно пробубнила:

– Это не я виновата. Это все она! Ударь ее.

– Будешь кривляться – и я тебя придушу.

– Извини.

– Я уже спрашивал, но спрошу еще раз… Кому идет так гримасничать?

– Только красивым девушкам.

– А остальным что делать?

– А остальным надо вести себя поскромнее. Да знаю я, знаю! Просто ненадолго опустила все приличия. На этом все с нотациями?

Чхве Гён хлопнул по ее столу ладонью.

– Посмотри, как ты разговариваешь! Я еще раз говорю: ты студентка, я наставник.

– У тебя настолько много лишнего времени?.. Еще и наставничество берет.

– Это временно! И все из-за тебя! То, что я обязался за вами двоими присматривать, не значит, что работы у меня поубавилось!

– Поняла вас, господин учитель! Буду служить вам с величайшим почтением, поэтому буду благодарна, если вы начнете называть меня «студентка Хон», а не блохой собачьей.

– А это уж мне решать. Кто из нас учитель?

Чхонги скривила губы. Чха Ёнук, рисовавший узор волны неподалеку, с улыбкой сказал:

– Как вы двое жили, так долго не видя друг друга? Наверняка у обоих кулаки зудели.

– Я-то его видела, это он меня не видел!

Ёнук кивнул и продолжил рисовать.

– Гён, кажется, я только начинаю тебя понимать. Просто я немного медлительный.

Не отвечая, Чхве положил лист обратно перед девицей Хон. Затем он выдвинул стул и сел, подперев подбородок рукой.

– Еще раз. С самого начала.

Чхонги взяла кисть, но ее тут же ударили по руке:

– Вам этот лист вообще-то на двоих, ты куда его одна заграбастала?!

– До чего же дотошный придурок…

– За словами следи! Повежливее давай.

– Да, учитель.

Девица Хон взялась за длинную линейку, отодвинутую куда-то в сторону, и расположила ее поперек низа листа. Чхве Гён дотянул ее до самого Ёнука.

– Гён, – с недовольством сказал Чха, – я бы хотел, чтобы ты и на меня внимание обращал…

Не отрывая взгляда от Чхонги, художник ответил:

– Но ты и так хорош в этом.

– Сначала посмотри на мою работу, а потом уже говори.

– Молодец, – сказал Чхве после того, как без особого энтузиазма взглянул на картину Ёнука.

Затем его взгляд вернулся к пустому листу перед девушкой. Он поставил руку на бумагу, перекрыв ей обзор:

– Не смотри на весь лист целиком. Посмотри сначала в эту часть. Видишь разметку? На каждое деление приходится по одной волне. Заполни до конца, не отклоняйся от линий.

Чхонги неотрывно следила за движениями Чхве Гёна. Он скривил лицо и сказал:

– Если ты опять уйдешь в себя – я верну тебя на землю. Рисуй уже.

– Хорошо. Я буду стараться.

– Посмотри сюда.

Он пальцем указал на правый нижний уголок со стороны Чхонги. Затем она нарисовала один гребень волны в месте, где была его рука. Так она выводила дугу за дугой вслед за движениями пальца Чхве.

– Выражает беспокойство, – заметил Ёнук.

– Что? – не останавливаясь, спросил художник.

– Твое выражение лица.

Уголки рта Чхве приподнялись, но без каких-либо эмоций. Пока Чхонги продолжала вырисовывать волны, лицо художника становилось все более и более тревожным. Чха убрал кисть, выдвинул стул и сел.

– Это плохо для вас обоих. Гён, оставь ты это обучение…

– Я лучше всех тут знаю ее способности. Если она все равно однажды сломается, пусть это произойдет из-за меня. Ты, Блошка! – крикнул он в сторону девушки. – Куда твои мысли опять плывут?! Интервалы все шире и шире! Даже не мечтай о чине с такими-то навыками!

– Прости, прости. Я постараюсь сконцентрироваться.

– Приучи руку так, чтобы она могла рисовать одинаковые волны даже без линейки и с закрытыми глазами. Ты сама на это пошла.

Его тон казался резким, но это было самое великое добродушие, на которое Чхве был способен в тот момент. Продолжая отрабатывать узор, Чхонги безэмоционально ответила:

– Да, знаю.

– Человек живет около шестидесяти лет. Но картины, которые люди оставляют после себя, живут гораздо дольше, и вместе со своим сроком они проживают и твой. Если бы я мог выбрать, продлить свою жизнь или жизнь своих картин, я бы предпочел второе.

– Я тоже такой была. Раньше. Но сейчас уже нет.

– Ты все еще не бросила живопись. Не тебе говорить.

– Да. Не мне говорить. Ха-ха, интересно, почему же я все никак не могу отделаться от этой кисти? Ха-ха! Ой, хо… хо-хо-хо!

– Эй! Я же говорил, что это жутчайший смех!

– Подожди немного! Мне нужно поднатореть не только в рисовании, смех ведь тоже требует тренировок! Хо-хо…

– Прекрати, пока я не закопал тебя где-нибудь в горах!

Чхве Гён кричал, но не убирал кончик пальца с листа, а Чхонги от души смеялась, не переставая раз за разом повторять узоры там, куда он указывал. Рядом сидел Чха Ёнук, прикрыв одно ухо, и не переставая демонстративно цокать.

Узор, который рисовала девица Хон, попал на глаза Ан Гёну. Это был тот лист, на котором вдруг оказались ненужные скалы и брызги. Чхве Гён стоял перед столом, скрестив руки на груди, и спросил:

– Можно так?

Когда Ан Гён увидел картину, его глаза дрогнули.

– Разве отец Блошки… то есть студентки Хон, не обучался в академии? – уточнил Чхве.

– Обучался. Интересно… Ее отец в свое время сделал то же самое, когда тренировал этот узор.

– Это пустая трата времени. Большинство работ в академии выполняются совместно, а она ни за что в жизни не сможет передать кому-то свою работу. Она будет отставать от других.

– Если она продолжит тренироваться, то станет лучше.

– Отец Блошки сошел с ума прямо тут. В академии. Разве это не значит, что причина его сумасшествия именно в этом месте?

Ан Гён оторвался от картины и посмотрел на Чхве.

– О чем ты? Вы там что, все… знаете?

Тот поставил обе руки на стол и опустил голову, а затем тихо заговорил:

– Она пришла в академию не только потому, что хотела чин. Девчонка простая и невежественная только снаружи, но на самом деле она очень умна. Я ее знаю. Ей есть какая-то выгода с того, что она учится здесь рисовать цветочки.

Художник подпер рукой подбородок и улыбнулся:

– Все говорят, что ты в последнее время выглядишь слишком обеспокоенным… Но знаешь, художница Хон снаружи не только простая и невежественная, но еще и нежная и изящная.

– Почему мы вообще об этом говорим?! – вскрикнул Чхве, выпрямившись. – Мы же не о ее внешности тут рассуждаем!

– Люби ее, а не картины. Тогда и лицо попроще станет.

– Ох… Нельзя мне долго со стариками разговаривать. Если бы она и ее картина стояли на краю обрыва, я бы спас картину, а не ее. Вы меня понимаете?

Пример он привел довольно категоричный, но и доля правды во всем этом была.

– Я и не хочу тебя понимать. Иначе стану таким же сумасшедшим, как и ты.

Чхве Гён распахнул дверь и вышел, не забыв захватить с собой рисунок волн. Когда он совсем пропал из поля зрения, Ан Гён, все еще подпирая подбородок руками, пробормотал:

– Не нравится человек, нравятся только картины – такие у них отношения, значит… Вонхо, чтоб тебя, я тебе даже немного сочувствую! Ха-ха…

На дороге, по которой шагала Чхонги, то и дело мелькали узоры волн. То же и на небе: куда бы она ни смотрела, как бы ни закрывала глаза, в глазах все продолжало рябить. У нее болели глаза, плечи, голова, а на висках взбухли вены. Девушка шла в сторону «Пэк Ю», пальцами растирая виски. Как и всегда, она выбрала маршрут, который пролегал через торговую улицу, где сидел ее отец.

Издалека послышался громкий шум, казалось, точно рядом с тем местом, где должен быть папа. Она не могла отделаться от неприятного предчувствия. Кажется, сегодня путь Чхонги выбрала неправильный: не стоит гулять в месте, где возникает такое странное ощущение. Подходя все ближе, она заметила, как люди показывали пальцем на ее отца с презрительными улыбками на губах. Другие прохожие обходили его подальше, словно чумного. Она увидела, как ее отец лежит на дороге и отбивается от приставших к нему прохожих.

Чхонги остановилась и закрыла глаза. Она слышала, как люди хихикали и гоготали в голос. Слышала оскорбления и ругательства. Слышала заикающийся голос отца и его невнятную речь. Мир, в котором она воспринимала все через звук, был слегка лучше, чем мир, в котором она видела его собственными глазами, но в целом ничем не отличался.

Девушка подошла и усадила отца. То ли из-за его сумасшествия, то ли из-за выпивки, но глаза его были расфокусированы даже тогда, когда он смотрел на свою дочь. Она закричала, проклиная кровь собственного отца, текущую по ее жилам:

– Умоляю! Пожалуйста, ну соберись ты уже, папа! Раз уж дал мне такое наследство, прошу, покажи мне своим примером достойное будущее! Чтобы я могла не бояться этого! Приди в себя, умоляю…

Ей не нужно было проходить здесь сегодня. Правда, не нужно было. Потому что в толпе Чхонги увидела человека, который не должен был там находиться. Потому что всю эту сцену видел тот, кто не должен был о ней узнать. Да, он слепой, но он мог слышать куда больше, чем можно было бы разглядеть. Тот, кого она никогда не избегала, встретился ей в такой неудачный момент. Чхонги хотелось сбежать отсюда.

Рам неумолимо приближался, как всегда ощупывая землю своей тростью. Пускай он пройдет мимо, не узнав ее. Даже если узнал, пускай сделает вид, что не заметил, и идет дальше. Притворится, что не знает того, кто живет всю жизнь так, будто барахтается в сточной канаве. Но, вопреки всем ее надеждам, Ха Рам опустился рядом с ней на колени:

– Госпожа, все в порядке?

– Зачем вы делаете вид, что знаете меня? Вы должны были притвориться, что мы не знакомы, и пройти мимо. Я терпеть такое не могу…

– Я не делаю вид, что знаю. Мы ведь и правда знакомы. Мы не просто притворяемся, мы действительно теперь общаемся.

– Я не хочу, чтобы вы видели меня такой…

– А я все равно ничего не вижу.

– Вы ведь понимаете, что я совсем не это имею в виду…

Чхонги, помогая отцу выпрямиться, встала и сама. Мансу и Дори, будучи неподалеку, попытались помочь, но она остановила их жестом ладони, а затем потянула за собой папу, невнятно ругающегося и трясущего ее за руку, и усадила его на прежнее место. Тогда рука отца ударила ее по щеке, но она не подала виду. Собрав разбросанные повсюду принадлежности для рисования, Чхонги аккуратно разложила их перед ним, надела накидку на голову и прижала ладонь к больной щеке. Она пылала.