Хоть в гроб клади! — читать онлайн

© Фрейграф Оллард Манн, текст, 2026

© AquARTis, иллюстрация, 2026

© JoN-T, иллюстрации, 2026

© Gelious, иллюстрация, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

Пролог

Дело было в моей юности. Занесло меня в тайное братство. Мы были сродни американским студенческим братствам, только вместо домика-общаги у нас была гаражная яма, а вместо университетского кампуса – вся Москва.

Оказался я там по стечению обстоятельств совершенно непредсказуемому, то есть не ждал этого и не стремился уж точно. Мой знакомый, с которым пути у нас разошлись после детского сада, при случайной встрече узнал о моих значительных способностях к физике и затащил меня на заседание тайного клуба, где, конечно, меня сразу нарекли Фейнманом из-за любви к этой науке. Такая уж в братстве сложилась традиция: брать имена известных учёных, а настоящие даже друг другу не рассказывать.

– А почему Фейнман? – разумно поинтересовался тогда Тесла. Проблески здравомыслия для него были делом нечастым. – Шо вам, учёных-физиков мало?

– Действительно, Эйнштейна вот у нас нет. – Гаусс, как всегда отстранённый, пожал плечами.

– Ты свой гуманитарный рот на Эйнштейна вообще не разевай. Его учёным только последний идиот называть может. Он был вором, лгуном и вообще человеком так себе, – поучительно высказался Бруно.

В братстве нас было немного. Трое основателей и молодняк – мы с Теслой.

Тесла, в общем, меня туда и привёл. Он был простым парнишкой из моего района, особо ничем не примечательным. Среднего роста, веса и абсолютно средней внешности. Но, как оказалось, у Теслы память была фотографическая, за что его в братство и приняли. Только тогда основатели не знали, что Тесла, в обычной жизни просто Женька, был жутким пофигистом, каких поискать, и чтобы этой его фотографической памятью пользоваться, нужно было ай как постараться и Женьку измучить требованиями. Но однажды в братстве – навсегда в братстве, деваться от Теслы было уже некуда.

Меня, как я сказал, взяли за способности к физике. Я тогда был неприметный и мелкий, слегка полноватый и весь покрытый прыщами. Впрочем, полноват я и по сей день, тут скрывать нечего. Но обаяния и харизмы, как и настоящему Фейнману, мне тоже досталось, так что представившийся вам забитый гадкий утёнок – не мой случай. Это вообще-то мой главный недостаток как физика – слишком бойкий и озорной. Впрочем, для братства это было плюсом.

В тот момент мы с Теслой признавались себе честно, что не вполне понимали, чем наше братство занималось. Какие-то тайные знания, вроде как у масонов, основатели всё пытались собрать с нашей помощью, но уж слишком таинственного чего-то не выходило, так что для нас это выглядело большую часть времени как безобидная тусовка, за исключением некоторых аспектов… В общем, авантюра была сомнительная, но основатели так нас очаровали, что мы с Женьком Теслой, не понимая, что делали, просто хотели оставаться с ними.

К основателям у нас зародились совершенно особые чувства. Было их трое: Гаусс, Бруно и Бор. Русские фамилии Бруно, раздававший клички, принципиально не любил. Наверное, иностранные имена добавляли нашим делам хоть какого-то загадочного очарования.

Бруно всегда высказывался весьма радикально. Он очень уж любил бросить что-то категоричное, вроде знаменитой хулы Эйнштейна, которую он прокручивал раза по два в месяц стабильно. И эта его слепая уверенность в том, что мир делится на чёрное и белое, была, несомненно, в нём самым очаровательным элементом. Убедительнее речей, чем у Бруно, я не слышал и, не вполне с ним соглашаясь, почему-то всегда ему верил. И выглядел он соответствующе – радикально. Несколько чёрных шариков пирсинга на лице, бритая голова, чёрная же одежда. Он был для нас как настоящая рок-звезда, и сложно было не последовать за ним хоть в огонь, хоть в воду.

Бор, наоборот, был светленьким. Они, пессимист и оптимист, вообще во многом оказывались контрастны, и непонятно на чём сходились. Бор был для всех нас старшим братом. Как-то сложилось так, что характер его был самым приятным. Тёплый такой, заботливый. Бора и красотой не обделили, так что этот парень умел всех загипнотизировать манерами и серыми глазками. В противовес вечно острому и жёсткому Бруно, он мог как согласиться с чем угодно, так и ловко увильнуть. Бор был такой весь обтекаемый, что хоть на гонки на нём езжай.

И, конечно, Гаусс. Что-то в нём таилось такое загадочно-привлекательное, что он интересовал больше всех. Гаусс был отстранённым, молчаливым и в определённой степени мрачным. В отличие от других основателей, по-разному, но всё-таки страстно горевших идеей какой-нибудь тайный заговор раскрыть, Гаусс чаще просто молча слушал и кивал. Конечно, нам казалось, что он всё равно заинтересован – попросишь что-то, и в лепёшку расшибётся, но сделает. И всё же виду Гаусс не подавал. А может, нам и вправду лишь казалось.

Был он из основателей самым красивым, но странным образом. Легко посчитать более очаровательным Бора, но отчасти из-за того, что ему повезло родиться болтливым. На самом деле, если бы оба они закрыли рты и пришлось сравнивать только внешний вид, Гаусс бы победил. Он обладал тем мрачным типом красоты, при котором люди выглядят не вполне здорово и поначалу пугают, но всё равно приковывают к себе взгляд. Бледноват, болезненно худ, и волосы чёрные как смоль. Тесла с самого прихода в братство постоянно спрашивал, не вампир ли он в самом деле и почему зовётся Гауссом, а не Дракулой. Наверное, поэтому я Гауссу больше нравился – в такие моменты я просто молчал.

– Чё у тебя там за том? – Свалившись на большой круглый диван, порядком потрёпанный, но весьма удобный, Бруно поглядел на обложку книги, в которую старательно пялился Гаусс. – Опять не по-русски?

Возмущение Бруно я не понимал. За несколько встреч, прошедших к тому моменту, не случалось, чтобы русское что-бы-то-ни-было как-то привлекало его.

– Ага, специально, чтобы ты не понял. – Гаусс недовольно отпихнул назойливого Бруно.

И тогда я впервые поймал его взгляд на себе. Какой-то строгий, но с намёком. Будто что-то мне сказал, не произнося. Я виновато опустил глаза на его книгу.

«Surely You're Joking, Mr. Feynman!» – прочитал я на обложке. Мне особых переводов, чтобы понять смысл, не нужно было. Гаусс читал автобиографию Фейнмана-настоящего и потому удостоил меня взгляда.

Конечно, читал совершенно не по-русски. Особой способностью Гаусса были языки. Он к своим восемнадцати – самый старший из нас – знал пять, не считая родного: английский, испанский, румынский, армянский и немецкий. Почему при таких выдающихся гуманитарных способностях его назвали в честь математика, я до сих пор не понял. Видимо, что-то такое произошло в голове Бруно в тот день, что он посчитал это забавным. Кто его разберёт, этого Бруно.

Со временем я отметил, что Гаусс, в общем-то, кроме языков во всём был слабоват.

Иногда случались ночные сходки братства, после которых мы оставались до утра в логове. Логовом звался старый гараж Борова дядьки, в яме которого и стоял знаменитый полуживой круглый диван. На нём заседали, там же и спать ложились.

Как раз такой ночью как-то собрался я в туалет и по привычке один глаз закрытым держал. Мне выходить, а Гаусс появился в дверях и скептически глядел, с характерным прищуром.

– Ты чего одноглазый?

– А? Так это… Как у пиратов, знаешь? – Я смутился. Совершилось его первое прямое обращение ко мне, и стало как-то не по себе. Будто в этот момент судьба моя решалась и однозначно нужно было произвести впечатление. – Чтобы от темноты не отвыкать.

– Не знаю, – холодно отрезал Гаусс.

– Как так? Никогда о них не слышал? – Я не сдержал искреннего удивления.

– Про пиратов и темноту не слышал. Так-то, конечно, что-то знаю. – Гаусс зевнул и, морщась, занял место возле переносного унитаза: уже не ведра, но всё ещё вещи довольно скверной.

Я отвернулся и, к своему счастью, скрыл, как раскраснелся. По ощущениям, за весь мой месяц в братстве Гаусс не говорил так многословно, как в ту ночь.

– А как же так… Совсем не слышал, что им повязки нужны были, чтобы в трюм ходить и нормально видеть?

– Да мне как-то побоку. Я морскую тему не люблю, вестибулярка слабая.

Вот уж на этих словах даже мне захотелось отпустить шутку про вампира. Текучей воды боится, по ночам не спит. Но, конечно, я промолчал. Вместо дурацких замечаний неловко кивнул, чуть не оглянулся – по глупости, разумеется, – а потом скользнул обратно в гараж, где занял своё место на диване.

Головой в центр, на спине, а согнутые ноги свисают до самого пола. Как у всех. За исключением разве что Теслы, спавшего на животе, у которого ноги неестественно торчали, как два шлагбаума. Все о них вечно запинались, а поутру Тесла жаловался, что колени болят, но ничего не менял. Говорил, если лицо не спрячет, просто не может уснуть.

* * *

Сейчас, вспоминая те времена, я понимаю, что недостаточно их ценил. Это было лучшей и самой настоящей дружбой в моей жизни. Несмотря на все сложности, я был счастлив. И, может, если бы тогда мы с братьями это понимали, не случилось бы тех ужасов, которые я собираюсь описать, прежде чем кончатся отведённые мне дни.

Вероятно, что-то окажется моей фантазией, но, будьте уверены, это мелочи. Клянусь, что откровенно лгать не буду. Домыслю лишь сцены, не факты. Я не посмею пересказать неверно то, что было в действительности, или дополнить это откровенной небылицей, переживая за вас. И, может, то, что вы узнаете, когда-то спасёт вам жизнь.

С предостережением… …и надеждой.

Фейнман

Глава 1

Тупой идиот

Ночные вылазки были делом нечастым. Обычно мы совещались, обсуждали новые научные и не очень теории, рожали в спорах истину часами, дыша подвальной сыростью, поэтому выбраться из гаража было большим приключением. А прокрасться среди ночи на охраняемую территорию заповедника с дворцом – просто бешено круто.

Мы оделись в чёрное, но это, правда, вовсе не делало нас похожими на спецагентов, каковыми мы себя ощущали. Нормально выглядел только Бруно – в водолазке и штанах карго он был хорош. Гаусс тонул своей худобой в огромной футболке и основательно напоминал скелета. Бор не нашёл ничего чёрного, кроме пиджака с похорон отца, поэтому припёрся в сером, но мы как-то не решились его осуждать. Я пришёл в свитере от униформы лицея на голое тело и ощущал себя совершенно нелепо от непривычности этого образа, обычно дополнявшегося рубашкой.

А Женёк Тесла в кенгурухе развалился на диване вниз башкой и заставлял себя ждать. Он не совсем понял принцип неразглашения настоящего имени, так что все в курсе, что он – Женёк. Он, в общем-то, и на Теслу отзывается, только если его тут же позвать Женьком. Он, пожалуй, был немного психом.

– Чуваки! Я подобрал под это дело музыку!

Вечно воткнутые в уши наушники Женька Тесла сменил на колонку. Он невозмутимо копался в настройках устройства, чтобы подключить блютуз, не замечая сурового взгляда Бруно и утомлённого – Бора.

Оба явно выражали сожаление, что когда-то взяли Женька в братство. Несмотря на очевидный талант, дарованный свыше, Тесла оказался невыносимым. Его исключительная полезность как человека с фотографической памятью полностью нивелировалась критической ленью и отсутствием такта. Но у нас не кружок по интересам собрался, а братство. Братьев не бросают.

– Или давай быстрее, или мы без тебя свалим, – пригрозил Бруно хмуро. – Тесла! Женя, твою налево, хоть отреагируй. Ты вообще слышишь?

– Да… Ща… – Насвистывая, Тесла крутил плейлист в поисках идеального трека для начала путешествия.

Я остро чувствовал сгущающееся напряжение, источаемое Бруно. Он его будто выдыхал и вот-вот взорвался бы. Хотелось что-то сделать, чтобы спасти Женька, но идти против основателя я считал безумием, поэтому только насторожённо наблюдал, теребя ремешок сумки, пристёгивающий меня через плечо к невидимому грузовичку спокойствия.

Гаусс вдруг оказался рядом с Теслой и своей призрачной худо-бледной рукой легко вырвал у него телефон. Один клик по экрану – колонка взорвалась мьюзовской «Истерией».

– Всё. Пойдём. – Гаусс, как всегда, остался немногословен.

– Да я не её хотел!

– Всем плевать, Тесла. Прекращай быть идиотом, – бросил слишком много слов Гаусс.

Я почти никогда не слышал его таким резким и теперь ощущал, как это было сильно… Как сильно его достал Женя. Накалённый воздух кричал, что ссоры не избежать. Тесла выкупит, что это не просто слова, как если бы их брякнул Бруно, это серьёзный наезд. И будет настоящий конфликт…

– Бу-бу-бу, дед занудный! – Тесла невозмутимо показал Гауссу язык и сунул колонку в необъятный карман кенгурухи. Вспрыгнув на длинные тонкие ноги, он приготовился к выходу за мгновение. – Погнали.

Бор устало вздохнул и подпихнул Бруно в плечо, негласно напоминая расслабиться и выдохнуть перед дорогой. Они первыми покинули наше укрытие. Тесла поскакал следом, а мы с Гауссом шли позади. Я привык, что мы обычно плелись в конце – нам не нравилось ходить быстро. Меня, кстати, очень радовало, что так совпало. Иногда благодаря такому распределению Гаусс что-то мне рассказывал, и я, честно говоря, впитывал все его слова как губка. Я мечтал быть таким мудрым и всё понимать в мире, а не только иногда ощущать напряжение и нервничать.

– В следующий раз, ребёнок, когда почувствуешь, что нужно что-то сделать, делай, а не стой столбом.

– Я не ребёнок, мне шестнадцать, – пробубнил я для приличия, мысленно зафиксировав его совет. Если хватит смелости, так и сделаю.

– Как скажешь, ребёнок. – Гаусс хмыкнул совсем по-взрослому.

Он вообще умел делать случайные мелочи то занудно, то просто очень уж осмысленно, так что выглядел порой не ровесником нам. Да и при дневном освещении, когда я заставал его до заката, я бы не дал ему восемнадцати. Со своим слабым глазомером на возраст я бы оценил его не младше двадцати.

Ночное небо июля розовело на горизонте перед скорым рассветом. Темнело ненадолго. После выпускного из девятого у Женьки едва успели запустить салют за пять минут темноты. Это, кстати, не помешало ему там обжечь рот петардой…

Тесла шёл впереди и дрыгал спрятанной в капюшоне головой под «Баблгам бич», которую в последние месяцы слушал, казалось, по несколько раз на дню, чем всех достал. Его, в отличие от остальных, вообще ничего не тревожило. Под моим задумчивым взглядом он убежал с тропинки и взобрался на забор, чтобы с высоты закрутиться в сальто.

– Тупой идиот, – с усмешкой заключил Гаусс, когда Тесла не справился с управлением своим телом и плюхнулся животом на асфальт, тут же заскулив от боли из-за приземления на колонку.

Та, к слову, оказалась живучей и продолжала нас раздражать заевшей песней.

– Зато счастливый. Может, иногда лучше быть глупым, но беззаботным.

С Гауссом откровения давались легко, и я доверял ему такие мысли. Он всегда понимал и прислушивался, пусть порой и свысока.

– А тебя многое заботит? – поинтересовался он, когда мы обогнали валяющегося в траве Женьку.

– Да мелочи всякие… Но да, их много. – Я вздохнул и снова сжал ремень сумки обеими руками. – Меня беспокоит новый учебный год в лицее, потому что я не смогу так часто приходить. Меня волнует, что я неказистый и не мужественный, как, например, Бруно. Не беззаботный, как Тесла, не уверенный, как Бор, не мудрый, как ты…

– Зато ты умный, как ты, и сопереживающий, тоже как ты. Если бы ты был таким же, как все мы, зачем нам такой в братстве? Мы должны друг друга дополнять и быть разными, в этом суть. – Гаусс рассмеялся, показывая мне, как Бруно и Бор впереди пихались, о чём-то споря, но через секунду сплотились, чтобы отобрать у Теслы колонку и выключить звук перед постом охраны. – Мы затем и собрались здесь, чтобы понимать друг друга и принимать любыми. Не задумываясь о таких вещах, которые приходят тебе в голову. Заниматься ерундой, веселиться и всё такое, при этом просто оставаться вместе. Мы – целое.

Присмотревшись к ребятам, я заметил, что и они неидеальны. Гаусс казался больным, Тесла был безответственным и бестолковым, Бруно – дёрганым и грубым, потому что так казался себе крутым. Я восхищался своими братьями и хотел на них равняться, но вдруг заметил и то, что они тоже простые ребята с недостатками. Все всех принимали. И восторг вызывал не каждый по отдельности, а наш союз целиком и та энергия, которую мы излучали, соединяясь.

– Наверное, ты прав… Вроде всё просто, но я сам не видел этого…

– Ты удивишься, но, чтобы жизнь была замечательной, надо её замечать. Просто наслаждайся. – Он похлопал меня по плечу.

– Не отставайте! – кричащим шёпотом скомандовал нам Бруно, сворачивая к высокому забору, с другой стороны которого донёсся очередной глухой удар Женькиного зада об землю.

Бор, наполовину взобравшийся на ограждение, едва сдержал смех, уткнувшись лицом в плечо.

Бруно закатил глаза и ругнулся, в очередной раз за день сожалея о приёме Теслы в братство.

– Я живой, если кому интересно, – прокряхтел страдалец, отползая, чтобы его не прибил, спрыгивая, Бор.

Этот этап похода страшил меня сильнее всего. От спорта я был далёк так же, как Тесла – от философских размышлений. Впрочем, хотя философией мучился я, а спортом – он, Женьке это мало помогало не отбить себе зад и последние, далёкие от философии мозги.

Бруно подсадил меня на одной стороне, а Бор, поддерживая с другой, помог спуститься невредимым. Пока все отвлеклись на меня, Гаусс оказался за забором, и я слегка удивился его неслышному и лёгкому перемещению, но тут же переключился на оставшегося основателя, рассевшегося на заборе, как на коне. Бруно держался за вершину ограды одной рукой, покачивая ногами с двух сторон, а вторую вытянул вверх и завопил индейцем в завязавшийся рассвет.

Тесла взвыл следом, а потом и остальные. Я секунду помедлил, рассматривая их, и понял, что мне пытался втолковать Гаусс. Я назвал это чувством сопричастности. Просто ощущаешь себя на своём месте таким, какой есть, и вопишь индейцем посреди ночи. Голоса сливаются в общий вой, одну большую душу на всех, и в этом единстве рождается истерический счастливый гогот.

– Быстрее, чё зависли?! – приказал спешившийся со своего железного скакуна Бруно, заметив на улице случайного свидетеля нашего беспредела, и мы дали дёру в парк, продолжая заливаться разнобойным хохотом.

Мы неслись сломя голову, запинаясь о корни и перескакивая овраги, в сладких персиковых лучах пробуждающегося солнца. В парке шуршали ёжики, кричали птицы, разбуженные нашим выездным концертом дома умалишённых, но прохладный ветер подбадривал братство, шелестя листьями.

Я задержался: замер вдруг посреди парка и вскинул голову к светлому небу. Неправдоподобно красивые высокие деревья упирались в облака, покачиваясь на своих длинных тонких стволах. Свежий воздух ласкал лёгкие, стирая воспоминания о смоге и густых выхлопах бесконечных машин. Я опустил взгляд на удаляющиеся спины пацанов. Бор, бегавший быстрее всех, остался и ждал меня, посматривая с улыбкой, которую не мог сдержать.

– Порядок?

– Конечно. – Я подкрепил ответ кивком, нагоняя его лёгким бегом.

– Тогда вперёд, а то они всё интересное без нас сделают.

Бор побежал рядом со мной, подмигнув мне мягко и легко. У него были синяки под глазами от усталости, но в уголках лежали весёлые морщины от улыбки.

Я присоединился к остальным, отпустив загоны и ненужные мысли. Мы были чем-то большим, и в тот день, когда мы зарисовывали фрактальные узоры плитки в дальней части Царицына, я ощущал это остро, как никогда.

И, пожалуй, был счастлив.

– Нет, ты внимательно посмотри! – Бруно настойчиво повернул закатывающего глаза Теслу к серому кругу посреди красного тротуара, держа его за макушку, как бейсбольный мячик.

– Да какой «внимательно», прикалываешься?! У меня сегодня мухи в руках долбятся, не могу я собраться! – Женёк попытался увернуться, но, похоже, действительно, мухи повышали его рассеянность. Бруно он проиграл без боя и принялся-таки смотреть на рисунок плитки.

Глава 2

Братья меньшие

Бруно всегда был одновременно со всеми и сам по себе. Могло показаться на первый взгляд, что это у них с Гауссом общая черта, но я бы сказал, что одному нравилось самому с собой, а второй нас не подпускал. И это большая разница, ведь, строго говоря, одиночество и уединение – далеко не одно и то же.

Перед ночёвками Бруно всегда по несколько часов выгуливал Макса – своего бешеного, не лучше Теслы, хаски. Макс, полным именем которого было гордое Максвелл, походил на Бруно не только именем. Ещё они могли похвастаться одинаковыми синими глазами, как лёд Байкала, бесконечно глубокий и пленяющий. Я хорошо запомнил, потому что больше у людей не видел таких глаз. Как у хаски.

Бор застал их посреди прогулки, когда один забрался на старый металлический забор баскетбольной площадки, пытаясь спастись от второго, заигравшегося в кусаку.

– Сидеть, Макс! – грозно скомандовал Бруно, тряся перед псом указательным пальцем, облепленным хлопьями краски, лупившейся с забора.

Пытаясь хмуриться, он всё-таки улыбался. Бруно был счастлив и свободен. И пёс чувствовал, что его не хотят ругать, так что скакал, пытаясь схватить устрашающими клыками хозяина хотя бы за рукав.

– Дарова! – Бор подал голос, и Максвелл, узнав любимого человека, рванул к нему, забыв о предыдущей жертве. – Не надо есть моё лицо!

Бруно соскочил с забора, отряхнул руки от шматков краски травяного цвета, потом голубого, потом красноватого и мелкой крошки жёлтого. Пёс успел слизать с Бора всю усталость и налёт тяжёлого дня, так что и тот теперь улыбался.

– Ты рано, – коротко заключил ставший смурным Бруно, оттаскивая Макса за ошейник.

– Да пораньше отпустили. Сегодня настроение у директора хорошее. Подумал, вместе пойдём.

– Да, давай. Максвелла домой забросим только.

– Хорошо. – Бор беззаботно улыбнулся, игнорируя то, как друг отводил глаза и отвлекался на поводок.

Но это было не безразличием к состоянию Бруно, а наоборот. Какими бы ни были причины плохого настроения, которые Бруно плохо скрывал, Бор давно понял, что будет лучше просто промолчать и не лезть в душу. Это вошло в привычку. Так хотя бы не поругаются. Когда-то Бор пытался допрашивать друга, веря, что тому станет легче, если он озвучит боль и отпустит. Только Бруно очень хорошо умел быть невыносимым, когда считал проблемы исключительно своими, так что знатно потрепал Бору нервы и навсегда отбил желание задавать лишние вопросы.

Все сто шестьдесят ступенек – четырнадцать полноценных пролётов да один обрубок на крыльце – Бор рассказывал смешные истории с работы и новости о младших братьях. Шкетов Бруно не видел несколько месяцев и очень скучал. Ему нравилось веселиться с Боровыми братишками, да и им тоже, но с недавних пор мать друга относилась к нему подозрительно.

Три пирсинга на лице и несколько татушек совсем не из жвачек за пару месяцев. Бруно решил использовать родительское чувство вины из-за развода по полной и издевался над собой как только мог, а тётя Алёна решила, что он попал в плохую компанию и на что-то подсел. Впервые услышав этот вздор, он хохотал и соглашался, что его родители – плохая компания. А потом понял, что это сильно отразилось на дружбе с Бором, и до сих пор был в печали.

Дверь открыла тётя Маша, мама Бруно. Он удивился, что она дома, потому что мать уже несколько месяцев с ним не жила, как и отец. Вместо приветствия Бруно нахмурился и прошёл мимо, не здороваясь.

– Сынок…

– Максу надо лапы помыть, – бросил холодно и резко.

Следом хлопнула дверь в ванную.

Бор смущённо замер на пороге и потёр белобрысый затылок, не понимая, как быть с неловкостью. Бруно умел её нагнать и оставить друга разбираться со своими неприятностями. Радикальный во всём фанатик и дипломатичный моралист – они были отличным дуэтом: один создаёт проблемы, другой разруливает. Но иногда даже Бора ставили в тупик выходки лучшего друга, и мать его – тоже.

Упомянутая мать вздохнула и потёрла безымянный палец с белым следом от кольца, который резко контрастировал с загорелой кистью. Это была высокая и стройная женщина, у которой могла быть совершенно особая стать, но в присутствии Бруно она всегда становилась сама не своя и будто уменьшалась, сжимаясь от тоски. Это особенно бросалось в глаза в жёлтом свете коридора с тёмными серыми обоями, съедавшими воздух.

– Вы чай попить останетесь? – с надеждой поинтересовалась тётя Маша.

– Спасибо, но нам вроде как пора. Нас ждут уже. – Бор переминался с ноги на ногу на придверном коврике с отпечатками стоп якобы счастливой семьи, хотя в доме давно не было ни семьи, ни тем более счастья.

– Вы всё время теперь где-то ходите, да? Соседи жаловались, что Макс… велл по ночам воет. – Женщина поморщилась от сокращения собачьей клички. Никак не могла принять её.

– Ну да… Типа того… – В голове ни одной идеи, как смягчить, только бешеное «пу-пу-пу» на повторе.

– Андрей, скажи мне, пожалуйста, честно. – Тётя Маша наклонилась к нему ближе и заглянула в серые глаза проникновенно, рассчитывая на искренность. – Вы с Максимом не делаете ничего противозаконного? Вы не попали в плохую компанию?

– Нет, тёть Маш, не волнуйтесь. – Бор выдохнул, услышав вопрос, на который мог ответить. Всё-таки врать он не любил, а недоговаривать, как учила мама, можно было. – Мы её основали.

– Ну и шуточки у вас. Но главное, что всё хорошо. Как у тебя каникулы проходят?

– Да всё нормально.

– Гуляешь, наверно, целыми днями? Погода такая…

– Ну… Когда не работаю, конечно, иногда гуляю… Но больше готовлюсь к учёбе, – честно признался Бор, хотя хватило бы простого лживого «да».

– Тяжело в медицинском учиться?

– Ага. С работой совмещать особенно, но пока потихоньку справляюсь…

– Молодец, Андрюша. – Тётя Маша улыбнулась и из-за своей гордости не увидела, как Бора покорёжило от ласкательного сокращения. Она отвела глаза и посмотрела на дверь ванной. Душ перестал шуметь, оттуда раздалось раздражённое: «Да стой ты». – Ты всегда был ответственным мальчиком. Наверное, мама тобой гордится?

Бор не мог не заметить во вновь обращённом к нему взгляде Бруновой матери какую-то скорбную жалость. Все, кто знал отца, так смотрели на него последние года полтора, и это злило.

– Ну это у неё спрашивать надо, я откуда знаю, – буркнул он, теребя в кармане связку ключей.

От продолжения неловкости спас Бруно, вывалившись из ванной с тридцатикилограммовым Максом, высунувшим язык, на руках. Оба кряхтели. Кожаный прошагал на негнущихся ногах до лежанки, усадил туда мокрого шерстяного и приказал сушиться. Пёс завертелся волчком, фыркая на мокроту лап.

– Всё выспросила? Мы пошли? – не скрывая злого сарказма, поинтересовался Бруно у матери, проходя мимо.

– С собой поесть не возьмёте? – ответила тётя Маша вопросом на вопрос.

– Я по пути куплю, мне отец денег скинул. Пока. – Спешно натянув и не зашнуровав ботинки, Бруно ушагал в них, разваливающихся, в подъезд и захлопнул дверь.

Лишь лестничным пролётом ниже он сел на пыльные ступеньки, закапанные краской от бордюра со стороны стены, и принялся шнуровать обувь. Бор тяжело опустился рядом.

– Чего ты так с ней?

– Я к тебе не лезу, и ты ко мне не лезь, – проворчал Бруно, агрессивнее затягивая шнурки, чтобы кровообращение в ногах отбило напрочь.

– Макс, – с нажимом, но тихо позвал Бор. – Что-то случилось?

– То, что они меня достали своим разводом. Не беси хоть ты.

Пришлось смириться и смотреть на новую, заклеенную плёнкой татуировку на ноге Бруно под задравшейся штаниной. Вокруг щиколотки намоталась в несколько слоёв чёрная колючая проволока.

– Давно сделал?

– Нет. Хотел тебя позвать, но это был твой единственный выходной. – Ненадолго отвлекаясь от шнурков, он сентиментально, совсем для него несвойственно, коснулся вбитой в кожу проволоки.

– И что? Я бы пришёл.

– Потому я и не позвал. Мы и по вечерам видимся, а шкеты, походу, тебя встречают раз в месяц. – Бруно пожал плечами и посмотрел на друга хмуро. – Ой, давай без соплей.

– Да ладно тебе, это ж реально трогательно. – Бор посмеялся и, вопреки пожеланию не лезть, обнял его. – Я как-нибудь устрою вам тоже встречу.

– Пойдём уже. Я зашнуровался.

Бруно колюче отпихнул товарища и первым поскакал по ступенькам вниз, поглядывая на часы, чтобы сделать вид, что спешил, а не сбегал.

Бор рассмеялся и побежал следом, чуть запыхиваясь. Он не больно привык к вечно сломанному лифту.

Когда они добрались до логова, мы их ждали. Тесла пытался подтянуться, держась за ржавый острый край гаражной крыши, но его вечно потные ладошки соскальзывали. Гаусс недовольно морщился, когда тот в очередной раз падал, царапая ладони. А я развлекал их историей про олимпиаду.

– В общем, выходит, тупые бухают просто так, а умные ездят на олимпиады и бухают там с другими умными. Но больше я через балконы не перелезаю.

– О, мы пропустили какую-то интересную историю, – посетовал Бор, обняв меня в знак приветствия. Я смущённо хмыкнул.

– Да ты её знаешь.

Бруно дождался, пока Женька в очередной раз свалится с крыши, чтобы подойти к двери и заскрежетать ключом.

– Ща поинтереснее истории начнутся. Заваливайтесь давайте.

Через минуту под гудение лампочки, висящей на торчащем из потолка проводе, мы уставились на стену. Фотографии, чертежи и распечатки новостных статей Бруно налепил на скотч, но тому не нравилась побелка, и он то и дело отваливался, так что за бумажками на стене карандашом были нарисованы жирные цифры, чтобы материалы дела не перепутались местами.

Я до сих пор помню более серый квадрат, углом пересекавшийся с нашей импровизированной полицейской доской, – там раньше висел ящик с инструментами, который мы переселили на пол и на котором теперь сидел, растопырив несоразмерно длинные ноги, Тесла. Гаусс полулежал на круглом диване, кутаясь от гаражной прохлады в свой слишком объёмный лонгслив. Бруно расположился на полу, не жалея потёртых чёрных штанов. Бор – рядом на краю дивана, упирая локти в колени. И я дальше всех, выглядывал через их спины.

На доске было всё, что нам удалось накопать о происшествиях в заповеднике. Странные пропажи, ночные балы, которых все будто не замечали, масонские знаки, ритуалы и символы. И, конечно, самое новое – аккуратный чертёж фрактального плиточного узора с дорожки, над которым я бился всю последнюю неделю.

– Думаю, мы к чему-то близки, – задумчиво протянул Бруно, щурясь, словно это помогло бы узреть истину в разбросанных фактах.

– Возможно, станем ближе, если я верно расшифровал.

Я извлёк из толстого ежедневника, полного масонских фан-артов, большой лист кальки. Передал Женьке, а тот приляпал его поверх чертежа.

– Вау. Походу, вырисовывается. – В глазах Бора заплясали чёртики. Если он завёлся, то всё было решительно однозначно: мы нарыли.

Глава 3

Ботаник или типа того

– Вот скажи мне, Фейнман, шо со мной не так?

Услышать такой вопрос я не был готов. Услышать от Теслы что-то такое было особенно удивительно. И усугубляло мой ступор то, что вопрос был задан в шесть утра, когда мы шли по пустой улице к нему домой после ужасающе долгого совещания, еле волоча ноги.

– Да вроде всё нормально, – пробормотал я, морщась и хмурясь, пытаясь продрать глаза. – Ты чего вдруг такие странные вопросы задаёшь?

Невыспавшийся Женёк превращался в человека унылого. Ему вообще не шло копаться в своей голове. Я до ужаса привык к гиперактивности Теслы и не мог представить, что, устав, он превратится в обычного человека.

Я остановился, когда заметил, что рядом никто больше не шагает. Женя завис на тротуаре, наступив на трещину в асфальте, чего, вообще-то, старался избегать, и смотрел на небо. Похоже, и не заметил разлома дороги под плоской подошвой кеда в цветочек.

– Тесла. Женька! – Очки сползли на кончик носа, и я позволил себе потереть глаза. – Что с тобой?

– Ну вот тебе никогда не кажется, шо чего-то не хватает?

– Нет, наверное…

– А мне не хватает девушки.

– Какой-то конкретной? – Я зевнул, не вполне улавливая, как мог хотя бы теоретически помочь Жене с таким запросом.

Если хорошенько подумать, он выбрал далеко не самого подходящего из друзей, чтобы говорить о девчонках.

– Да не то чтобы конкретной… – слукавил. – Просто, знаешь, хочется девочку себе… Чтобы там гулять, обниматься. Пацаны – это, конеш, круто, но, без обид, нежностей с вами мне не хочется.

– Ну да, естественно.

– Так шо думаешь? – Женя продолжал ждать от меня какого-то решения, а я смотрел куда-то сквозь него, прилагая небывалое усилие для каждого поднятия век.

– О чём?

– Да о девчонках. Шо с этим делать-то?

– Не знаю… Просто будь собой, наверное. И не мучай людей, когда они хотят спать.

Женька рассмеялся и пошёл, наконец, вперёд, снова избегая трещин в асфальте. У него дома родители как раз собирались на работу. Я раньше никогда не видел их, но тут же был представлен как лучший друг и принят без вопросов.

– Давайте я вам тоже каши положу, – предложила тётя Света, шуршавшая по кухне в розовом халате в мелкий цветочек, будто такие появления сына для неё были совсем обычными – ни одного вопроса.

– Какая им каша? Им, небось, дошика бы говяжьего от похмелья, а, ребзя? – Дядя Олег, Женин папа, завязывал галстук в коридоре у входа, но пока не вошёл в образ серьёзного офисного работника и подмигнул мне. – Пейте пиво с плюшками, будет зад с веснушками!

Я подавился чаем, слушая его смех, а Женя довольно хмыкнул.

– Да мы не пьём вообще, бать! Нам и нельзя так-то, кончай шуточки! Мы там это, повеселее занятие нашли… Заговор раскрыли и нашли логово вампиров, – беззаботно сообщил он родителям под моим ошарашенным взглядом.

Вот так взять и выдать все наши тайны… Я задержал дыхание в полной уверенности, что сейчас рухнет мир. Но если это и случилось, то со звуком звонкого смеха тёти Светы.

– Ну даёт, выдумщик. Тебе бы книги писать. – Она поставила перед сыном тарелку и шутливо толкнула его голову, чуть не макнув в кашу. Женька, как собачка на приборной панели, мотал башкой и хихикал. – Мы в своё время хоть более приличные оправдания придумывали, да, Олеж?

– Да пусть веселится как хочет. Такой мозг должен отдыхать. – Отец заглянул к нам с кожаной сумкой на плече и довольно похлопал Женю по спине. – Ты только спи побольше. И в неприятности не лезь.

– Да помню, помню. И закусывать.

– Точняк. И ты, ботаник, закусывай.

– Я физик, – неловко пробубнил я, слишком растерянный от таких советов Жениного отца.

У меня ни отца, ни деда не было, но почему-то всегда представлялось, что они строгие и серьёзные. Я бы легко принял совет не пить вообще, а рекомендация закусывать выбила из колеи, чуть кашей не подавился.

– Типа того. – Скептически улыбнулся дядя Олег. – Лет через десять посмотришь, может, вообще по специальности никуда не пойдёшь.

– Иди уже, не опаздывай. – Тётя Света поцеловала мужа и выпихнула его в коридор. – А вы ешьте – и спать.

– Ты жуй, а то вывалится обратно.

Женёк пихнул меня в бок, когда его родители вышли, и я вспомнил об остывающей прямо во рту каше. Угукнул и проглотил недожёванный комок, отчего чуть не задохнулся.

– Ну ты, конечно… Дай дураку стеклянный хрен – не разобьёт, так потеряет. – Тесла расхохотался от моего кашля, но стакан воды свой отдал. – Живи, брат. И это, готовься, ща ещё Маргоша придёт…

– Маргоша уже пришла.

– Добрутро, сис!

Девушка скользнула в кухню неслышно, пока я отходил. Она была мало похожа на брата: изящная, милая и высокая. Как и мать, Марго потрепала Теслу по обесцвеченной желтоватой макушке, а тот снова замотал шарнирной головой.

– Дурик. Опять своих вампиров искали всю ночь?

– Ага! – Женя перегнулся через спинку стула, перевёрнутой головой смотря за сестрой, заваривающей чай.

Я под хруст его спины опасливо сунул в рот следующую ложку каши, надеясь, что теперь мне удастся дожевать благополучно.

– Маргош, стрельнешь мне подводку?

– А под шо ещё тебе стрельнуть? – Девушка посмеялась и плюхнулась за стол напротив меня. – Тебе зачем, опять рок-концерты устраивать будешь?

– Ой, просто сказала бы «нет», шо за вопросы эти вот все твои. – Женя вернулся в нормальное положение и надулся. Он тут же набил рот завтраком, чтобы скрыть недовольство.

– Купи себе свою уже и прекращай шариться по моей комнате.

– А то я больно в них разбираюсь. – Он недовольно наморщил нос. – Давай ты себе купишь другую, а я твою старую заберу.

– Ага, а ещё чего?

– Ну, неплохо было бы тебе телефон обновить, а я бы старый забрал. Но это по возможности.

Марго закатила глаза и не стала комментировать его выпады, слишком очевидна была абсурдность. С минуту я благополучно ел в тишине.

– Мент родился, – брякнул Женя, не выдержав молчания.

– Началось. – Девушка закатила глаза на брата и залпом допила чай. – Всё, я поскакала на работу, не могу больше это слушать. Удачно его терпеть, ботаник!

– Я физик, – снова поправил я, впрочем, предполагая, какой ответ получу.

– Ага, что-то типа того.

– Правило номер один: взрослым плевать. Вообще на всё, – довольно отметил Женя.

Потом он стащил у меня опустевшую тарелку, и, когда посуда была вымыта, мы завалились спать на диване и кресле в гостиной. Без одеял и подушек: нам достаточно было развертикалиться, так мы утомились после ночной работы. Мне снилась белая стена с серым прямоугольником и кучей бумажек-улик.

Тесла спал посреди расследования, Гаусс отстранённо наблюдал, щурясь от слабого света лампочки, Бор не успевал за ходом обсуждения. Только Бруно помогал мне, как всегда, с горящими глазами, но во сне пламя это казалось мне признаком нехорошей одержимости. Бешеным.

Глава 4

Отпроситься нельзя сбежать

Бор среди нас всех был самым серьёзным и, пожалуй, поэтому наименее увлечённым нашими делами. Может, мы все такими были, но по Бору особенно ярко виделось, что он мудрее своих лет. Он рано вырос, тем не менее относились к нему до сих пор как к ребёнку.

Мама стригла его каждый месяц дома перед трельяжем – складывающимся тройным зеркалом со сколотыми уголками и хаотичными чёрными пятнами ободранного серебрения на задней стороне. Очередной сеанс стрижки пришёлся аккурат перед августовской поездкой на дачу к Бруно, которую мы планировали всё лето. Именно там мы должны были окончательно собрать воедино факты и составить план дальнейших действий.

– Я там зарплату тебе перевёл. Только чуть меньше, чем обычно, – будничный тон Бора в такие моменты сменялся виноватым. Он всегда чувствовал вину, когда хотел чего-то для себя. – Мне нужно будет Максу подарок на день рождения купить.

– Опять твой Максим? Я уже говорила, что он мне не нравится. – Тётя Алёна, мама Бора, замерла с ножницами в руках, строго глядя на сына через отражение.

– Раньше-то всё нормально было…

– Вот именно, что было. Раньше. Теперь нет. – Она тяжело вздохнула и старательно стала отвлекать себя на стрижку. – Этот твой Максим без пяти минут уголовник малолетний. И родители у него один другого краше. Мать усвистала к любовнику, а отец ребёнка кинул и в другую страну свинтил. Неудивительно, что у таких родился чертёнок какой-то…

– Но мы уже столько лет дружим… – Оправдания Бора звучали жалобно. Он понимал, что не выкрутится. Кого угодно мог вокруг пальца обвести своими складными речами, но там, где он учился, его мама могла бы преподавать. – Я, кстати, к нему на выходные на ночёвку собирался…

– Не стоит тебе таких друзей привечать. Если хочешь стать хорошим врачом, тебе нужно очень много времени тратить на учёбу, некогда с друзьями развлекаться. Тем более с этим бедовым. – Тётя Алёна тяжело рассматривала падающие на пол возле отогнутого ковра светлые волосы сына. – Ты должен быть ответственным и серьёзным. Ты уже большой, кормилец и главный мужчина в семье. Пора с этими играми завязывать.

– Я всё успеваю. Учиться, работать, гулять… Правда. – Бор вздохнул и запрокинул голову, отвлекая мать от процесса молящим взглядом. – Пожалуйста. Я уже пообещал. Это очень важно.

– Я сказала своё слово. Я против того, чтобы ты общался с этим мальчиком. – Тётя Алёна насильно вернула голову сына в удобное положение и продолжила стрижку. – И про деньги. Сколько там тебе надо на подарок?

Можно было подумать, что вот-вот она согласится и даст добро хотя бы на день рождения, но интонация говорила совсем об обратном. Это был упрёк за часть суммы.

– Тысячу я взял, но нужно будет три. – Бор опустил глаза и сжал кулаки в карманах домашней толстовки. – Заранее копить начал, чтобы это не так сильно повлияло…

– Ну ты молодец. – Не скрывая иронии и раздражения, женщина брякнула ножницы на стол и взялась за машинку, гудение которой создало усиливающий напряжение фоновый шум. – Подешевле что-нибудь придумать не мог? Артёму пуховик надо новый, а Антона в школу собирать к сентябрю. Я на какие шиши должна всё им купить?

Бор чувствовал, как металлическая насадка машинки непривычно сильно давила на заднюю поверхность шеи, но не пикнул.

– Я возьму дополнительные смены, – прошипел сквозь сжатые зубы.

– Когда? Ты же всё свободное время со своими дружками-уголовниками проводишь.

– Разберусь, – рыкнул и сразу недовольно шикнул – мама порезала ему ухо.

– Посмотрите, какой взрослый стал, разбираться вздумал. – Тётя Алёна принялась нервно тереть его ухо залитым спиртом ватным диском. – Не вырос ещё разбираться.

Бор почувствовал её тревожную дрожь и повернулся на табуретке. Взяв мать за руки, чтобы она не расплакалась, он проникновенно заглянул в её глаза снизу вверх.

– Мам. Всё будет нормально, ладно? – Он прикусил язык. Очередное опрометчивое обещание, в которое просто так не поверят. – Я буду стараться и всё успею. Ты же знаешь, я всегда со всем справляюсь. И с друзьями… Раз они тебе так не нравятся, я буду меньше с ними общаться. Но после этих выходных. Мне очень нужно поехать в этот раз, я очень хочу…

– Мало ли чего ты хочешь. – Женщина заглушила чувство вины за нанесённое ранение и раздражённо выдернула свои руки. – Я тоже, знаешь ли, многого хочу. Но ты знаешь, в каком мы положении с тех пор, как папа умер…

– Знаю. – Бор вздохнул и вернул взгляд на своё уставшее отражение. Изучил синяки под глазами.

Он примерно представлял, что происходит с его организмом от переутомления и какие усугубления симптомов его ждут, когда усталость перейдёт в статус хронической. Он очень старательно штудировал книги.

Но Артёму нужен был новый пуховик, а Антон собирался в первый класс.

– Прости. Ты права, я ужасно эгоистичен. Разберёмся так, как ты посчитаешь нужным.

– Спасибо. Ты у меня уже такой взрослый, Андрюш. – Мама поцеловала Бора в подстриженную макушку и одарила утомлённой улыбкой. – Папа бы гордился тобой, если бы мог увидеть.

Бор не был согласен. Потому что, если верить в мистические способности умерших, отец сейчас должен был знать, что он солгал. Но у всех есть обязательства, и проигнорировать свои Бор не мог.

В субботу утром тётя Алёна нашла в детской всего двоих сыновей, а вместо третьего – записку и восемь тысяч наличными.

«Мам, прости. Это будет последний раз, и я стану меньше гулять. Не теряй, я буду на даче у Максима. Обещаю, что вернусь в воскресенье к десяти, до того, как вы ляжете спать. А пока можешь заказать что-нибудь для Тоши, я оставил деньги за дополнительные смены. Прости, но для меня это важно. Я больше не буду тебя разочаровывать».

К нам он опоздал. Мы собрались ещё в пятницу вечером, а Бор приехал после ночной смены в субботу. Тем не менее без него мы о делах не говорили. Тесла, к счастью, всегда умел найти чем заняться, если речь не шла о работе. Он был королём безделья.

Бор скромно и тихо скользнул в дом и бледным призраком материализовался в просторной светлой гостиной. Женёк скакал по пустому пространству у камина с микрофоном от караоке в руке, намотав провод на ладонь, чтобы в своей бешеной агонии танца не потерять, и орал изрядно всех изъевшую «Баблгам бич». Мы хохотали над ним, катаясь по большому дивану, и не сразу заметили появление друга. Первым обратил внимание на него Тесла: тут же застыл и шумно сглотнул от шока. Наша реакция не сильно отличалась.

Бор был на себя не похож: хотя он часто бывал уставшим, теперь болезненность его вида перешла все границы. Он стал хуже анемичного Гаусса.

– Хит ми виз э свит лов, стил ми виз э кис, – тихонько напел призрак, возвращая нас к колыхавшей стены музыке.

Тесла подхватил, легче всех отвлекающийся от ужасов, и допел, тем самым ускоряя и наш приход в себя. Пока Женя орал песню, кряхтящий и едва живой Бор обнял нас всех по очереди, мягко улыбаясь, мол, ничего страшного, но мы остались напуганы.

– Я, если не возражаете, слегка посплю. А то в элке боялся станцию пропустить и глаз не сомкнул.

В тоне его сквозило столько вины и страха, что он подвёл и разочаровал нас, что у меня разрывалось сердце. Но все вели себя будто ничего не случилось, и я тоже принял свой обычный испуганный вид вместо нетипичного особенно испуганного.

– Пойдём, я постелю тебе. – Бруно развернул потяжелевшего и вязкого во времени Бора, толкнул к узкой лестнице. Пока тот поднимался, главарь хмуро осмотрел оставшуюся троицу и особенно стрельнул глазами на Теслу. – А вы все – тишину создали.

– Одну песню ещё можно? – вечно раздолбайский Женька не понял наезда. Он вообще никогда не парился. Прохладный такой был.

– Нельзя.

– Шо, даже прям одну? Типа честно одну.

– Даже честно одну нельзя, – непреклонно заявил Бруно и ускользнул на лестницу.

Бор клялся, что придёт к обеду, немного вздремнув, но мы, откровенно говоря, не ждали от него такого подвига. Потому и не обиделись, когда он явился лишь с закатом.

– Доброе утро, спящая красавица, – спокойно поприветствовал его Бруно, вливавший в свою чашку кофе остаток энергетика из жестяной банки. – У нас чайник горячий. Чего-то налить тебе?

– У Гаусса крутой персиковый чай! – тут же встрял Тесла, не дав Бору начать извиняться и оправдываться за долгий сон.

– Он для обмена веществ хорош, – быстро заключил Гаусс и, будто это значило безоговорочное согласие, принялся химичить для товарища улун.

Я отодвинул пустой стул рядом с собой, приглашая Бора присесть.

Никто ни взглядом, ни звуком, ни делом не упрекнул, и Бор улыбнулся растерянно-виновато, прежде чем сесть. Расположившись на стуле, он подтянул колени к груди.

– Мы тут немного всё структурировали без тебя, но пока не начинали планировать, что с этим сделать. – Бруно глотнул своего адского пойла и, недовольно морщась, принялся замешивать в него ещё три ложки сахара. – Сейчас Фейнман введёт тебя в курс дела.

– Есть, генерал. – Бор хмыкнул и благодарно глянул на поднёсшего чай Гаусса.

Тот заодно передал ему коробочку сахара, и, слушая меня, Бор жевал рафинад, макая кубики в персиковый улун.

А я радостно излагал положение дел, исполняясь гордостью от случайно пойманных одобрительных взглядов Бруно. Как и хотелось, я становился на них похожим. Перенимал чью-то одержимость, чью-то чувствительность, чью-то весёлость и чье-то спокойствие. Мне нравилось.

Тем временем в делах братства наметилось существенное месиво. Шифр символов на круглой плитке превращался в мозаику, если перевернуть и сдвинуть составляющие кольца, а рисунок, который мог получиться, при дешифровке дал ключ – читалось sanguis, «кровь» на латыни. Такое вампирское, отлично вписывающееся в остальную картину, которую мы себе нарисовали. Замок, аристократы, убийство, мистика и кровь. Мы считали, что угадали мелодию с нескольких нот.

Кстати об убийствах и мистике. Несколько дел о пропавших в нашем районе мы подшили после увиденного Гауссом во время слежки: пьяница решил помочиться на колонну дворца и вдруг провалился под землю, как его не бывало. Жертв как раз объединяла тяга к алкоголю. Одного нашли позже в дальнем конце заповедника обескровленным и изувеченным. Списали на зверьё, ведь травмы были посмертными. Но нас не так легко было обвести вокруг пальца.

Кроме того, существование вампиров в замке Царицына объясняло мистические ночные балы и освещение посреди парка после закрытия. Нам нужно было только последнее доказательство – личное свидетельство.

Кодовое название операции – «Следственный эксперимент».

Глава 5

Дачное стихоплюйство

Воскресным утром поле за дачным посёлком заливало белое солнце, не скрытое редкими полупрозрачными облаками. Мы, молодые и красивые, хоть в гроб клади, шагали неровным строем по засушенной колее, поросшей сорняками и высокой резучкой.

Тесла горланил матерные частушки.

Бор был непривычно медленным, пусть и отдохнул. Он хмуро рассматривал нас, идущих впереди, и тоскливо вздыхал, но это слышал лишь отстающий Гаусс.