Импульс #Ярость — читать онлайн

Глава 1

Её старания были до тошноты совершенны. Она как кукла, которую научили казаться нужной. Она цеплялась за этот момент, будто от него зависело все её маленькое, жалкое будущее. А у меня от этого вида внутри желудка вдруг резко заскрежетало. И стало так мерзко даже от самого себя, что вообще позволил это сотворить со мной именно ей.

Захотелось отвесить какую-нибудь колкость на этот счёт. Чтобы прекратить это все и дать возможность ей скрыться из моего поля зрения.

И это было бы просто идеально!

Но я не стал. Потому что сейчас нельзя. Ведь я мчался по ночной улице на новой новой тачке, превысив все разумные показатели скорости. Гнал, как в каком-то безумном боевике из категории «только для взрослых». Ветер хлестал по стеклам, город мелькал рваными огнями, дождь лил как из ведра. И эта бешеная скорость на секунду глушила чувство брезгливости, заставляя удовлетворенно улыбнуться.

Я не жалею тех денег, которые неделю назад положил на стол менеджеру в автосалоне. Да, сумма была солидной. Но за неё я получил не просто машину, а настоящего зверя на колесах, который отзывается рычанием на нажатие педали газа. И за эту сумму мне пришлось всего-то пару раз показать себя в ярости.

Пустяк! Могу и больше. Да и сделаю — когда понадобится.

Я уже был близок к финалу. А потому сильнее вжал ногу в педаль газа, намереваясь слиться с этой из черной стали бестией в единое целое. Чтобы стать одним рычащим и летящим вперед механизмом.

Приближающийся всплеск, что втягивал в себя красивое лицо одной из моего личного арсенала подстилок, запредельная скорость и кайф от предстоящей бойни наполняли мою душу парами невозмутимо чистой эйфории. Густой и опьяняющей настолько, что это почти можно было назвать необходимой зависимостью. Я дышал этим, втягивал в себя, как ароматный дым. И ведь на секунду даже поверил, что смогу удержать эту смесь внутри, чтобы не дать ей разорвать меня на куски.

— Да-а-а, давай в ритме! Да, вот так…

Я загнанно шептал, одной рукой управляя новым автомобилем: пальцы впивались в руль, костяшки растягивали кожу, а мышцы вздувались, уже готовясь лопнуть от напряжения. А другой рукой удерживал макушку. За светлую гриву волос, чуть оттягивая назад, я заглядывал в ее покорное лицо. Её глаза были наполнены желанием, словно темный туман.

Тачку заполнили яркие и влажные для милой девушки звуки. Их даже сквозь оглушительный бас музыки было идеально слышно, будто выкрутили громкость на максимум и дали насладиться этой симфонией. Меня это успокаивало на короткое время. Ведь это было необходимо мне, чтобы в первые секунды боя его не закончить одним точным ударом. Сегодня нужно было дать публике шоу. Настоящее, незабываемое представление.

Закусил губу до боли, пытаясь не стонать. Ведь, чёрт, это, что она творила и правда было незабываемо! Именно эта смесь опасности, власти, животного наслаждения и достаточно большое количество влажности.

Вот только девчонке этого знать не дам… Не должна знать. Слабаки показывают слабость. Ну а я не из их числа.

Но я не сдержался:

— Ммм… — с моих губ сорвался стон. И по телу прошла болезненно-сладостная судорога, которая пронзила каждую мышцу, будто электрическая сетка вспыхнула прямо на мне, выжигая остатки самообладания.

Я закатил глаза. И мне даже показалось, что я сейчас рискую потерять управление и вписаться в ограждение. А там уж разлететься на куски…

«Не лучший способ расстаться с жизнью!» — саркастично мелькнуло в черепной коробке.

Когда я, наконецто, притормозил около освещённой неоновыми огнями высотки, что была яркой, как фальшивая улыбка продажника, выдохнул с хриплым смешком.

— Вильям… — блондинка с выдающимися полуокружностями подняла голову и заняла нормальное положение на пассажирском сидении автомобиля.

Она поправила юбку наигранно-невинно, как будто не она только что была занята делом куда более приземленным. И, откровенно говоря, плевым для нее.

Ну потому что я точно понял, что в этих очаровательных устах был не один.

— М-да уж, — хмыкнул я.

Я застегнул ширинку с ленивым щелчком, глядя на неё с откровенной скукой. И чувствовал, как раздражение снова царапает изнутри, смешиваясь с печальной усталостью.

Она невинно хихикнула. А меня этот звук резанул, как царапанье когтей по стеклу. И я поморщился, ведь во рту появился металлический привкус мерзости.

— Слушай, кисунь. Это было хорошо. И, кажется, окончание было тоже ничего, да? — оскалился я, подмигнув ей с явной издевкой. А там уж вытер подушечкой большого пальца уголок ее рта, где осталось последствия ее труда.

Пальцы блондинки дрогнули, будто она хотела перехватить мою руку, но не решилась так поступить. Потому что меня она знала не понаслышке. Наш общий знакомый явно дал понять ей, что от меня хорошего отношения ждать не стоит. Но разве мотыльку не плевать когда он летит на свет?

— Да… — улыбнулась смущённо девчонка, заправляя за ухо светлую прядь волос. Она пожала плечами, раскрасневшись вся целиком и полностью, как невинная после робкого поцелуя.

Смотреть на это было отвратно. Я рефлекторно глаза закатил в такой очередной раз. Ибо у меня на такое всегда отвращение подкатывает, словно ктото сыпанул песка в стакан с дорогим виски. Эта фальшивая скромность, эти попытки казаться невинной для меня были дешевым спектаклем, который я смотрел уже неоднократно.

— Сваливай, — хмыкнул я. Это было уже без какоголибо энтузиазма. Я почти брезгливо посмотрел на неё.

— Что? — хлопнула она своими нарощенными 4Д ресницами.

Она как и все предыдущие сделала вид, будто не поняла с первого раза. В её взгляде даже промелькнуло чтото схожее с растерянностью. И на долю секунды мне почти стало жалко её. Но это чувство тут же растворилось в привычном отвращении.

Я хмыкнул снова, только уже по свою душу. Которую конкретно так убил сейчас за то, что вообще дал этой даме несколько минут назад почувствовать себя особенной. Как будто в ней было чтото, кроме красивого фантика и пустых глаз с густыми ресницами до бровей.

— До тебя так туго доходит? — устало вздохнул я, смотря на лобовое стекло, за которым мерцали неоновые огни ночного города. Они ярко-кричащие, причем такие же фальшивые, как её улыбка. А в отражении я видел своё лицо, что сейчас было жёстким и с тенью усталости в уголках глаз. Это лицо мне тоже не нравилось.

— Но…

— Свали. И не тяни мое время, — резко перебил я.

— Почему? — нахмурилась она. И смотрела на меня так, как будто это я невменяемый, а не она тут корячилась меня присвоить.

Ну почему как? Я есть он — тот, кто не играет по чужим правилам. Тот, кто диктует свои обычные условия. Или же берет, что хочет, а потом выбрасывает наружу за ненадобностью. Обычный ублюдок. Здравствуйте, я Вильям!

— Потому что работа ты усердно! Закончил с непосильным трудом, пытаясь хоть как-то устоять подольше. Но, увы и ах, ты оказалась ужасно превосходным профессионалом, — выдал я. А там уж приподнял одну бровь, смотря на неё выжидающе, без тени шутки.

Ну потому что слышать продолжение её словесного дерьма я не собирался. Вообще этого никогда не делал. Да я терпеть не могу женские сопли и оправдания. Они липнут, как дешёвый сироп, и оставляют после себя только горький осадок. Это мерзко.

— Козёл! — прошипела она. Глаза выпучила так, что сверкнули они ненавистью. Потом бросилась наружу с силой дёрнув ручку двери.

Дверью хлопнула так, что я кулаки сжал, от вдруг воспламенившегося чувства раздражения. Потому и сорвался резко опустить стекло, чтобы высунуться наружу и прорычать ей в спину:

— Эй! У парня своего так хлопать дверями будешь, овечка!

— Да пошёл ты, мерзавец! — бросила она через плечо, уже удаляясь вперёд дальше от машины.

— Живи, — подмигнул я и, оскалившись, отдал ей под козырёк с издевательской вежливостью. А потом вдавил педаль газа, чувствуя, как машина рывком бросается вперёд, как будто сама жаждет выплеснуть нашу ярость.

1.2

Ветер свистел в ушах, а в груди клокотала первобытная жажда разорвать на части весь этот чёртов мир. Потому и вылетел я из машины, как голодный зверь, желая только выпустить поскорее свою ярость.

Закинул на плечо спортивную сумку. Посмотрел на двух охранников, которые в очередной раз увидели меня уже заряженным. И привычно головой покачали с очередным сочувствием.

— Хотя бы пару раундов дай, — хмыкнул Валера, поправляя наушник связи.

— Конечно. Нет! — оскалился я, и клыки будто сами проступили сквозь улыбку. Ввалился внутрь подземного клуба «Кровь и сталь» — места, где правила диктуют кулаки, а репутация строится на сломанных костях.

Сначала меня встретил обычный ночной клуб. Его пестрая мешанина тел, танцующих и толкающих выпивших людей. Под софитами, брызжущими холодным светом, они отплясывали под оглушительные басы музыки. Дергались хаотично и бессмысленно, будто муравьи в стеклянной банке. А у входа в саму обитель крови и сломанных костей встретил меня друг.

Арсений улыбался, обводя взглядом танцпол. Но как только его глаза напоролись на меня, друг выпустил кольцо дыма изо рта и вздохнул угрюмо. Это он уже понял, что я на взводе. А значит, и шоу, как начнется, так сразу и закончится.

— Ну какого черта? Что могло по дороге случиться? Метеорит мимо пролетел и вот так взбесил?

— Девчонка, — бросил я коротко, перед тем как толкнуть тяжёлые двери, ведущие вглубь клуба.

Друг за мной следом пошёл, чтобы очередных нагоняев вставлять. Это уже было привычно.

— Вильям, ты два раунда ему дать должен. Глыбин ведь просил…

— Мне плевать! — отрезал я, даже не оборачиваясь.

Выхожу на балкон, который расположен для ВИП-персон, и, пока прохожу по нему, кошусь на ринг. Вижу, что вокруг него уже толпа отплясывает, возбужденно перекрикивая музыку. Все в ожидании кровавой бойни и в предвкушении зрелища, где бой желали, как дешёвое пиво в этот пятничный вечер.

Мельком замечаю, как посыпают новый песок по рингу, чтобы прикрыть прошлые следы моей расправы над бойцом, который так самонадеянно и громко кричал, что мне жить осталось пару секунд.

Вспоминаю, как этот боец хрипел, задыхаясь, как глаза его расширились от ужаса, — и усмехаюсь, толкнув двери своей раздевалки. Воспоминание греет душу, как глоток крепкого виски, и одновременно оставляет горький привкус, который я давно перестал пытаться смыть.

Бойцы нашего клуба встретили меня со вздохом. Как, впрочем, и все, кого я успел сейчас повстречать.

Бросил сумку с плеча у своего шкафчика. Скинул с себя кожаную куртку, швырнул её на скамью — та легла бесформенной кучей, как поверженный противник. От меня пахло улицей, бензином и чем-то металлическим, и этот запах был абсолютно моим.

Я так пахнуть любил.

— Снова в мясо, Импульс? — усмехнулся Блок, поправляя ленты на кулаках.

— Снова в фарш, — поправил я его и оскалился, обнажая зубы в хищной усмешке. — Разница есть, дружище. Смекаешь? - поиграл я бровями.

Блок, Мешок и Глыба усмехнулись и головой покачали — привычно, почти обречённо, будто уже видели, что будет дальше. А Сеня в голос простонал, закатывая глаза к треснувшему потолку раздевалки:

— Скажите ему, что нам конец, если он не сделает того, о чём просил его Глыбин.

— Да, Вильям. Крёстный деньги терять не любит. А он приличную ставку сделал на твой третий раунд, — говорит Глыба, обматывая костяшки лентой с методичной неторопливостью.

— Не обессудь, но мне на твоего дядю параллельно. Я уже отдельный боец. На меня его угрозы не действуют. Хочу крови — значит, она будет! И плевать мне на его бабло, — прорычал я, стянув с себя одежду с силой, ведь ткань уже мешала мне дышать.

— Ну какая речь! — зарычал Сеня, всплеснув руками. — А на своё бабло тебе, значит, тоже плевать? У тебя в фитнесклубе до сих пор в упаковочной плёнке тренажёры стоят. Они ждут оплаты! Выдержи два раунда, иначе придётся тебе тачку продавать!

— Черт! — резко крикнул я и ударил кулаком по железному шкафу. Удар отозвался резким эхом, заставив всех вздрогнуть.

Каждый в раздевалке дышать перестал. А я чуть с ума не сошёл от того, как все мои мыслительные процессы зашалили, намереваясь реально затушить дикий импульс, что уже сжигал меня изнутри. Он пульсировал в висках, отдавался в пальцах, заставлял мышцы дёргаться, словно само тело хотело вырваться из кожи.

По-хорошему, мне бы в психушку лечь. Ведь ходить такому, как я, по белому свету опасно для самого света. Я с этим чувством биться уже устал. Потому что смысла нет, ведь оно всегда со мной, как пульс необходим.

Но обуздать его я научился. Поэтому я ещё в клубе. И за то самое бабло дерусь с бойцами, что вышли против меня. А мой друг, еще с детского дома, пытается эти деньги направить в правильное русло. Он будто верит, что во мне ещё осталось что-то годное. Хотя там даже крупицы нет из этого- все давным давно сгорело.

Посмотрел на Арсения, который так и стоял позади меня с разведенными в стороны руками. И прорычал:

— Ладно.

Переодевался, дыша как бешеная псина. Даже психовал, что шорты не выворачиваются, будто сама ткань восстала против меня. Пот стекал по спине, и я стискивал зубы, чтобы не сорваться снова. Так же резко намотал ленту на кулаки. А потом, шипя себе под нос проклятия, пошёл на выход.

Плечом толкнул дверь раздевалки, чтобы открыть, так что та ударилась о стену с грохотом, объявляя о моём приближении. А там уж и диктор вещать начал, когда зверь в клетку вошел:

— Ваши ставки приняты! Ваши глазки наблюдают! Ваши крики делают его яростнее и непобедимее! Встречайте! В клетке наш любимчик публики и реальный зверь — Импульс!

И под крики с овациями, под рёв толпы я входил в ринг, усыпанный песком. Смотрел на свою жертву без привычного оскала, ибо в этот раз у меня стояла двойная задача. Нужно было не только выиграть бой, а продержаться два раунда. Дать публике грёбаное шоу, на котором Глыбин заработает, и я тренажеры оплачу.

Песок хрустел под подошвами, впиваясь в кожу сквозь тонкую ткань, и этот мелкий, колючий дискомфорт был мне нужен. Он приземлял, возвращая в реальность, где всё решалось силой и болью.

Ну, погнали!

Глава 2

— Дыши глубже, Виля. Осталось совсем ничего. Всего-то раунд продержаться, — шепчет Сеня.

Он, как и Олег, вытирает кровь с моего лица, промокая ватой сочащуюся кожу. И каждый раз, когда вата касается ссадины, по затылку прокатывается колючая волна боли, будто царапают ногтями. Я чувствую, как тёплая, чуть вязкая жидкость стекает по скуле и скапливается в уголке рта. От этого солоноватый привкус оседает на языке, въедается в зубы, делает каждое шипение друга ещё отвратнее для моего слуха.

Смотрю на него и не могу сдержаться, чтобы не закатить глаза. Ведь это раздражение царапает изнутри, как ржавый саморез, что проворачивается в свежей ране. В груди всё туго стянуто, будто рёбра сжимает стальной обруч, и ведь хочется рявкнуть, чтобы они убрали руки. Чтобы перестали изображать заботу обо мне. Потому что эта показная мягкость злит меня ещё больше.

Но прозвучало бы это как жалость, а жалость я ненавижу.

— Он меня уже раздражает, — рычу я, переводя взгляд на соперника, услышав, что голосовые связки тоже потрескались от ярости.

Он ведь в два раза больше меня. В два раза сильнее в ударах. И каждый его хук словно кувалда, а каждый апперкот — будто удар титана. Только вот неповоротливый и совсем заторможенный. Движения медленные и довольно предсказуемые.

И, как оказалось, получать от него по морде совсем уж невыносимо для меня. Мои лёгкие уже будто с кровью дышат. Ведь я слышу, как они хрипят! И такой вдох царапает горло изнутри, будто по трахее проводят наждаком, оставляя глубокие борозды.

Он мне еще нос с одного удара вынес! И теперь из ноздрей сочится тёплая струйка, что пачкает губы, стекая к подбородку. Я непроизвольно слизываю её, ведь рефлекс требует вернуть себе хоть каплю жизненно необходимой жидкости, чтобы снова почувствовать себя живым, а не куском мяса, который сейчас молотят. И с брови кровь капает, потому что от его силы, которую он приложил, вены решили неожиданно шмальнуть. Тонкая багровая дорожка стекает по виску, щекоча кожу, и эта щекотка бесит до зубовного скрежета!

Но чем больше шкаф, тем он сильнее падает! Эта мысль бьётся в голове, как метроном, задавая мой привычный ритм ярости. Тик-так, тик-так — и каждый удар отсчитывает секунды, когда я смогу наконец выпустить эту дрянь наружу, чтобы дать ошпарить этого бойца.

И пока меня в порядок приводят, в голову просачиваются из ниоткуда воспоминания про детский дом. Когда я себе так каждый раз говорил, вступая в схватку со старшими. Точнее, с теми, кто считал себя королями этого гнилого маленького мирка.

Нет, я не был хорошим мальчиком. Ибо я уже был зол на весь этот мир и его наполнение. На те серые стены, на вечно голодные желудки и на правила, придуманные сильными для слабых.

Поэтому меня не могло ничто остановить! Я бил — и я был вынужден это делать. А теперь это приносит мне облегчение, будто выпускает пар из кипящего котла внутри. Это как будто мне дарует покой, потому что ярость в эти моменты насыщения становится управляемой, как дикий зверь, которого ты наконец заставил лечь у твоих ног. Как у одинокого волка, что доказал всем вокруг, что он годен в этой степи жить. Он альфа, чёрт возьми, хотя сам по себе. Неприкосновенен!

И там мог выжить только сильнейший! А я доказал это не раз.

В детском доме всегда свои порядки. Гдето хорошо — если нашёл себе покровителя, а гдето было как у меня… херово! Когда ты один против всех, когда каждый день был проверкой на прочность. И когда единственный язык, который понимают, это язык силы. И я выучил его в совершенстве до самой последней интонации и до того, как правильно рассчитать удар, чтобы он не просто причинил боль, а сломал.

Возможно, я когдато и был здоровым мальцом с нормальной психикой. Возможно, играл в машинки и пускал из слюней пузыри. Возможно, когдато я радовался жизни. Возможно! Но всего этого я не помню. Потому что моя жизнь начала отсчёт поновому, когда она привела меня в детский дом.

Я этот день помню прекрасно, хотя мне и было всего-то шесть лет. В тот день она была на «синей волне». Шаталась, еле ногами переставляла, но силы находила толкать меня, плачущего, вперёд. Я в сандалиях осенью послушно шлёпал прямо по лужам, не подозревая, что меня ждало впереди.

Было ли мне холодно? Пф! Мне было уже тогда плевать на дождь и холод, потому что я ревел и умолял её этого не делать, когда увидел, куда мы пришли. Хватался за её куртку, цеплялся за подол платья в надежде, что она одумается.

Какой там холод, простите? Когда ты уже понимаешь, что ты стал чьим-то лишним грузом. Именно с этого дня и началась моя новая жизнь. С того самого часа, когда она, несмотря на мои слёзы, подписывала документы. С той самой минуты, когда меня держал за шкварник охранник вместе с директором этого заведения, пока я смотрел ей вслед. Той, что даже не обернулась.

В первый же день это стало принятием моей новой жизни. В тот же день я осознал, что любые чувства — это просто слабость. И со второго дня другие дети мне это доказывали. Я закрылся. Захлопнулся изнутри, как стальной сейф, щёлкнув замком на всём, что могло болеть. Вот тогда я дал просраться каждому. Я просто жрал всех, ломая их уверенность в том, что могут меня сломать. А там уж и понял, что мне хорошо, когда я делаю плохо. И мне нравится видеть, как уязвим человек передо мной, как гаснет огонь в его глазах. Как страх проступает на чужой морде и как она перестаёт казаться уверенным лицом.

Псих ли я? Нет! Я просто в ярости. В той самой ярости, что родилась в тот дождливый день, когда оставили меня в детском доме.

— Пора, Импульс! — кричит Олег.

Звук гонга врезается в уши, как удар, заставляя мышцы резко дёрнуться в готовности, будто ток прошёл по позвоночнику, заставив каждую мышцу напрячься. Улыбнувшись, коротко киваю Сене и поднимаюсь со стульчика в углу клетки. Прыгаю на месте, чтобы размяться, и чувствую, как по бёдрам плывёт горячая волна напряжения, чтобы выплеснуть всё, что накопилось.

Смотрю на бойца напротив: здоровяк с бычьей шеей и кулакамигирями. Он ухмыляется, вероятно, уже заранее празднуя победу. Ведь в этой ухмылке проскальзывает та самая уверенность, что меня можно сломать. Для него же печально, что это совсем не так.

Разминаю шею резкими движениями, слышу лёгкий хруст позвонков — этот звук успокаивает, напоминая, что я всё ещё здесь. Я заряжен и готов получать ещё пару ударов от него. Всё ведь ради шоу!

И улыбаюсь, как шальной, потому что знаю, что в третьем раунде я его в песок закопаю. Заставлю глотать пыль, вымаливать пощаду. И сожалеть, что вышел против меня. А пока раунд идёт своим чередом, я намеренно пропускаю пару ударов, от которых щека теперь горит, а в виске пульсирует.

Меня не решался никто брать в приёмную семью. Директор — старый козёл с тупым взглядом — явно предупреждал всех: «Этот — безнадёжен. Дикий, неуправляемый, кусается». Поэтому я существовал там до самого выпуска. И за это время у меня был только один друг…

Сеню я выгрыз у шайки шакалов, которые с первого дня, как он поступил, травили его без жалости. Он был худеньким, тихим, с глазами, где горел один лишь страх. Он был идеальной мишенью для тех, кто хотел почувствовать себя сильнее. А я был одиноким волчонком. Злым и никому не верящим. Я и не думал, что этот мальчишка потом окажется моим «хвостом».

Да, в нашем доме имелись шайки, которые издевались как могли и этим доказывали себе, что они не пешки, а ферзи. Я в своё время чётко указал им, что меня стороной лучше обходить, — парой жёстких уроков научил уважать границы. Но однажды, сидя в сквере на скамейке и доедая последнюю конфету, я не смог смотреть, как над Арсением издевается эта самая шайка.

Мне надоело.

Они окружили его, толкали, ржали, тыкали пальцами. А он стоял, сжавшись, и пытался не показать, как ему страшно. В тот момент я впервые испытал чувство жалости. Помню это ощущение до сих пор. Оно было острым, будто нож в груди провернули. Сердце сжалось, и руки задрожали вместе с губами. У меня тогда впервые слеза скатилась по щеке — первая после того, как меня отдали в детский дом. Я не выдержал. Вскочил, отбросил фантик и пошёл истреблять всё то, что мне надоело.

И тогда я даже не догадывался, что перестану быть одиночкой. Не думал, что этого пацана я буду считать своей семьёй. Что он станет тем единственным, кому я подпущу к себе близко. Я подпустил к себе только одного его — и по сей день об этом не жалею.

Резко звучит гонг. Он врезается в сознание и обрывает воспоминания, чтобы вернуть меня в клетку.

— Не думал, что тебя будет так просто размазать, Импульс, — прорычал мой соперник.

Он навис надо мной, как гора мускулов с мордой бульдога, что было похоже на лицо после недельного запоя. Его дыхание обожгло запахом дешёвого табака и чемто прогнившим. Запах только подстегнул ярость, заставляет её пузыриться в венах, как кислота, чтобы разъесть остатки моего самоконтроля.

Я валялся на песке, пытаясь отдышаться, и чувствовал, как меня кроет от ярости. В висках стучало: «Вставай, рви, ломай!»

— Чёрт! Виля, ты только не убей его. Пожалуйста! — шипит Сеня, когда я падаю в свой угол ринга.

Я сейчас уже на друга не смотрел. В голове билась чёткая мысль: «Два раунда истекли. Теперь можно поддавать жару». Каждый нерв дрожал, готовясь взорваться. И это предвкушение было почти сексуально острым, ведь будоражило, заставляя кровь бежать быстрее.

Я смотрел уже только на соперника — с безумной кровавой улыбкой. В глазах не было ни тени сомнения, а только холодная и беспощадная правда, что обещает ему конец. И я прекрасно понимал, куда именно я ударю в следующем раунде.

Этот шкаф с кулаками-гирями просто ещё не знал, что его ждёт.

— Вильям! Приём! — шипит Сеня и трясёт за плечо. Он пытается достучаться до остатков моего рассудка. Его пальцы впиваются в кожу, и эта боль на секунду и правда пробивается сквозь пелену. Но она тут же растворяется, потому что она уже ничто по сравнению с той бурей, что бушует внутри.

Я уже ничего не слышу. Всё вокруг сникло — звуки толпы, голоса секундантов, даже собственное дыхание.

— Бесполезно, Сень, — вздыхает обречённо Олег где-то на периферии моего сознания. — Он и так молодцом сдержался на два раунда. Теперь его не остановить.

— Чёрт! — шипит Сеня. Он вставляет мне новую капу в рот.

А когда звучит гонг, я, коротко улыбнувшись, иду прямо на своего соперника, чеканя шаг, будто каждый шаг — гвоздь в его надуманную победу.

Всегото парутройку ударов даю, уже до этого отметив его несколько уязвимых мест: висок, кадык, солнечное сплетение. Он дышит, как загнанный бык. Смотрит на меня мутными глазами, кулаки стали для него тяжестью, тело и вовсе было для него грузом.

Я двигаюсь быстро и уверенно, танцую вокруг него, как коршун над мышкой. И решающий удар становится моим. Я его наношу в прыжке, с разворотом, точно в челюсть. Слышится резкий хруст, что врезается в мозг, как сигнал, кричащий о том, что точка невозврата пройдена.

Соперник валится, как срубленное дерево, поднимая облако песка вверх. И мне бы остановить себя. Правда, стоило бы. Он уже пал в песок, раскинув руки в стороны… Но я был в ярости!

Я бью и смеюсь. Кулаки врезаются в его лицо, снова и снова. Кровь брызжет на песок, на мои руки, на шорты — алая, липкая, горячая. И её запах, металлический, резкий, только подстёгивает, заставляет бить ещё и ещё, пока руки не становятся тяжёлыми, а костяшки не горят от боли.

Он уже без сознания, только дёргается слегка, как сломанная кукла. А я всё бью — по роже, по скулам, по носу, — пока меня не оттаскивают наши же бойцы. Они хватают за руки, за плечи, кричат чтото в уши…

И я услышал звуки вокруг — те, которых совсем не было, пока я был в этом аду ярости. Затихла даже музыка, басы больше не сотрясают стены, диктор больше не сказал ни слова. Наступила тишина, будто весь клуб затаил дыхание, и в этой тишине каждый шорох звучал как крик.

И в этой мёртвой тишине тихо, с ужасом, шепчет Сеня:

— Твою мать, Виля… Ты ему челюсть изрешетил, нахер!

Глава 3

— Ты совсем уже охренел?! — врывается в раздевалку Глыбин со своими бульдогами — здоровенными лбами, от которых наверняка коленки должны трястись у такого, как я. Но не трясутся. Зато воздух в помещении начинает душить.

Смотрю на владельца клуба и лениво усмехаюсь, потому что мне на всё происходящее плевать с высокой колокольни. Кровь на губе пульсирует, и каждый удар сердца отдаётся в рассечённой коже. Я чувствую, как под рёбрами закипает знакомая дрянь.

— Ты чего ржёшь, недалёкий?! — орёт он в голос, разбрызгивая слюной по сторонам. Его лицо становится лилового оттенка, ведь он тоже сейчас в ярости. Оно наливается, как перетянутый шланг, от этой бесконтрольной злости, поэтому мне становится почти смешно видеть, как он не может её удержать.

Снова импульс передёргивает всё тело, так что мозг туманит — будто ктото включил рубильник дикой, необузданной силы. Чувствую, как мышцы напрягаются сами, как плечи подаются вперёд и как кулаки сжимаются до жара в ладонях. Впрочем, потому я и бросаюсь на Глыбина.

Реакция всегда была быстрее мысли, инстинкт и сейчас был сильнее рассудка. Успеваю ему в челюсть дать — быстро и с хрустом, который отдаётся приятной вибрацией в запястье.

Это было до того, как меня скрутила его охрана. Сейчас же кулаки горят от желания продолжить, и костяшки ноют, чтобы продолжить начатое, дабы дойти до конца.

— Угомонись, Вильям, — шипит Валера, вцепившись в моё плечо жесткой хваткой. Его пальцы впились так глубоко, что на коже наверняка проявятся синяки.

— Ты и так уже в заднице, — добавляет второй, вдавливая меня в стену. Холодный бетон грубо царапает лопатки сквозь ткань футболки, как вся эта ситуация жестоко разрывает мое терпение.

— Вот же сука неблагодарная! Бешеная! — шипит Глыбин, разминая челюсть, и в его глазах мелькает не просто злость — там чистый животный страх пополам с бешенством. Меня это распаляет ещё сильнее, потому что я вижу, как он боится меня.

Черт, да он в ужасе!

Но потом вдруг подскакивает и сам пробивает мне по лицу со злостью и без замаха, а следом в рёбра, рыча о том, какой я прекрасный и самый лучший. Голова дёргается в сторону, в глазах вспыхивает белая искра, но я стискиваю зубы и не издаю ни звука, ведь я не дам ему этого удовольствия.

И когда он заканчивает свою истерику, я уже вишу, поддерживаемый его ребятами, что продолжают держать меня под руки, как мешок с костями, а не бойца, который только что отправил противника в нокаут.

Харкаюсь кровью. Она падает на пол тёмными и почти маслянистыми каплями. И улыбаюсь, смотря на жалостливое лицо Сени и злую морду Глыбина.

— Так! Ладно! — Глыбин ходит из угла в угол, держится за переносицу, шипя себе под нос. — Я всё-таки на тебе деньги немалые делаю, и ты всё же обогатил меня сегодня. Но, твою ж мать, Ярышев! У этого бойца крыша больше моей будет в два раза! Я-то примерно понимаю риски, а ты, ублюдок, сечешь?

— Убьют? Или сяду за решетку? — усмехаюсь я, сплевывая кровь. Во рту металлический привкус, который уже въелся в язык, чтобы стать частью меня.

— Тебя и тут, и там грохнут! — рычит он и снова бросается на меня, чтобы ударить в живот без жалости. Воздух с хрипом вырывается из лёгких, а я складываюсь пополам. Но я не падаю, потому что его охранники продолжают держать.

— Тварь! — рычу я, пытаясь отдышаться.

— Сама такая! — шипит он мне в лицо.

Глыбин схватил меня за волосы, дёргая голову вверх, чтобы я посмотрел на его морду и видел, как в его взгляде плещется смесь страха и бешенства. И снова получал капли его яростных слюней, пока он ими извергался, шипя мне в лицо:

— Слушай меня внимательно, если ещё жить хочешь! Сейчас ты из города валишь, сразу, как из клуба выходишь. На связи будешь только с Арсением. Я же попробую решить вопрос, ведь опять же ты, сука, для меня золотая жила! Я не планирую такого лишаться. И я не знаю, насколько тебе затаиться придётся, но сделай услугу? Сгинь на дне, пока я не решу этот вопрос!

— Так я уже там, — хмыкаю я, несмотря на боль.

— Ты меня достал! Я серьёзно, Вильям! Тебя грохнут или, куда хуже, отрабатывать заставят за этого бойца. В рабах я тебя вообще не вижу, ибо понятно, что с тобой устанут спорить и всё равно грохнут! Так что ищи дно! И вали туда, Ярышев, — рычит он мне в лицо, встряхивая за волосы.

— Есть дно, — вдруг врывается в диалог Арсений.

Глыбин кивает мужикам, и меня отпускают. Падаю на пол и хриплю, пытаясь отдышаться. Каждая кость болит, в ушах звенит, но сознание остается ясным — единственное, что не пострадало.

— Пусть туда валит. И не высовывается. Иначе нас тут всех порешают, — говорит Глыбин и, бросив на меня последний тяжёлый взгляд, уходит из раздевалки, оставляя после себя запах дешёвого одеколона и несбывшейся угрозы.

Я же начинаю хрипло смеяться. Потому что сразу понял, о каком «дне» вещал мой друг. И в этом смехе больше горечи, чем веселья.

— Я туда не вернусь, — задыхаюсь я от смеха, но это уже не смех, а сухой, горький выдох.

— Большего дна и нет, Вильям, — вздыхает Сеня, устало потирая переносицу. — Тебе только там залечь можно. Безопаснее места сейчас не найти.

— Твою мать, — хриплю я и спиной облокачиваюсь на скамейку, чувствуя, как холодный металл впивается в спину, пробираясь сквозь ткань. — Ненавижу этот город. Каждый его угол, каждую улицу, каждый проклятый фонарь, который там видел.

— И я, — вздыхает друг, уже садясь рядом. — Там квартира от бабушки у меня осталась. Я в ней ремонт сделал в том году, чтобы на продажу выставить. Но знаешь ведь, что район — дно, так что до сих пор на продаже стоит. Типичный отстойник: серые дома, разбитые тротуары, дети, которые уже в десять лет смотрят на мир так, будто видели всё самое худшее.

— Я туда не вернусь. Что не ясно-то? — фыркаю я.

— У тебя выбора нет! — резко повышает голос Сеня, и в его глазах мелькает что-то новое — не страх даже, а отчаяние. — Ты бойца разнес, у которого крыша есть! Ты видел, на чём он приехал? Нет? А я видел! Чёрный «Майбах» с тонировкой, как у министра. Знаешь, какое бабло сейчас летит на счёт Глыбина? Такое, благодаря которому тебе возможность жить дают! Поэтому поднимаешь свою задницу, Виля, и ныряешь в это дно!

Хмыкаю, смотря устало на друга. Его штормит в разные стороны — то он мой защитник, то мой судья. Видно, как боится за меня, как сжимаются его пальцы, будто он хочет схватить меня за плечи и встряхнуть: «Очнись!» А я… Я боюсь только на то дно возвращаться, откуда мы ноги сделали с ним, как только средний палец детскому дому показали.

Это страх не за жизнь — за то, что дно затянет, засосёт, и я снова стану тем, кем был: одиноким волчонком, который кусает всех подряд, потому что не умеет иначе.

3.2

Здравствуй! В моей группе ВК вышел клип первой встречи Вильяма с Агатой! Предупредила. Едем дальше...

Вспомнил, как мы с Арсением получили квартиры от государства, которые оказались двумя тесными коробками с видом на промзону. И как мы сразу продали их, чтобы перебраться в центр страны. Мечтали начать нормальную жизнь. Нормальную… Ха! Я вот морды бью, а Арсений будущее нам строит. Причем на те деньги, которые я за эти раскрошенные морды получаю.

Парадоксально.

Друг верит, что можно отмыться, что где-то есть другая реальность, где мы не звери в клетке, а люди с планами, мечтами и будущим. Эта вера в нём горит, как слабый, но упрямый огонёк, и иногда она раздражает меня до зубовного скрежета, потому что я в такие вещи не верю.

— Ладно, — хмыкаю я. В горле першит, но я заставляю себя криво улыбнуться. — Ключи-то дашь от квартирки бабули?

— В тачку свою садись и вали, — проводит по лицу руками Сеня. Он выглядит так, будто разом постарел на десять лет. — Сброшу адрес и скажу риелтору, чтобы тебя встретил.

— Приезжать-то будешь в гости? — смеюсь я, пытаясь подняться с пола.

— Я с фитнес-клубом здесь останусь, Вильям, — цокает устало Сеня. — Нам пора чистые и без крови деньги зарабатывать, пока ты в ещё большее дно нас не затянул.

— А то ведь и верно, — подмигиваю я и иду в душ. Шаги даются с трудом, но я держу спину прямо.

— Виль, затаиться — это значит… — начинает Сеня, поднимаясь следом.

— Закройся, Сеня. Я понял, — фыркаю я и закрываю за собой дверь душевой.

Стою под струями, позволив горячей воде смывать кровь и пот, чтобы смыть не только грязь, но и остатки того, кем я был ещё час назад. Закрываю глаза и вижу тот район — серые многоэтажки, детские площадки с ржавыми качелями, магазин с вывеской «Продукты 24 часа», где продают прозрачную смерть в три раза дороже, чем в супермаркете.

Одним словом — дно.

А потом грузанулся по полной, когда осознал, что сейчас впервые оказался на грани. Я стоял под водой и смотрел на свои руки, на костяшки, сбитые до мяса, и не мог понять — то ли мне всё равно, то ли я просто разучился чувствовать что-то, кроме ярости.

И когда я дал на прощание краба своему другу и отдал под козырёк Глыбину, что стоял и дымил на балконе, как паровоз, смотря на меня убийственно, я упал в свою новенькую машину. Включил скорость, вдавил педаль газа до упора и указал пункт назначения — то самое дно, где я родился и где я вырос тем, что оно создало.

Чёртов город Демидов!

— Ладно, блядь. Выбора у меня нет, — шиплю я себе под нос и наваливаю тяжёлый рок, который сразу же рвёт тишину салона. Бас отдаётся в груди, как второй пульс, и этот ритм хоть както заглушает мысли, чтобы не дать им сожрать меня изнутри.

А там уж, после восьми часов пути, я приезжаю в район, который мне до рези в кишках знаком. Останавливаюсь у нужного мне дома, который похож на бетонную громаду с облупившейся краской и антеннами, торчащими, как кости скелета, и выхожу из машины.

Как и говорил по телефону Сеня, риэлтор уже ждал меня у подъезда на лавочке в раннее летнее утро. Солнце только вставало, небо было бледнорозовым, птички щебетали, ветерок лёгкий гулял по улицам, шевеля сухие листья… И вся эта мирная картина казалась издевательством над тем, что творилось у меня внутри.

С разукрашенной и разбитой мордой, покрытой синяками и ссадинами, я уставший, как собака, подошел к мужчине в джинсах и бежевом пиджаке. Как только он заметил меня, его охватила дрожь, и он заметался на месте, словно уже пытался отыскать, к кому обратиться за помощью. Его глаза испуганно бегали из стороны в сторону.

Мне было забавно. Ему нет.

— Расслабься. Я просто после ринга, — хмыкаю я и протягиваю ему руку для рукопожатия.

— Так вы Вильям Ярышев? — хмурится он, но руку всё же протягивает в ответ. Пальцы у него тонкие, мягкие, и это несоответствие царапает, как чужеродный элемент в привычной картине моего мира.

Черт. И как он здесь выжил?

— Ага. Арсений сказал, вы квартиру покажете и ключики вручите, — цокаю я и нагло иду в подъезд первым, чувствуя на себе его растерянный взгляд.

— Да! Конечно, — восклицает он, поспевая за мной. — Машина, конечно, у вас огонь, — хмыкает он, бросая взгляд через плечо на мой черный спорткар.

Я устало улыбаюсь с ноткой вызова, которая не дает никому забыть, кто здесь страшный и ужасный. Закидываю спортивную сумку через плечо и открываю двери подъезда.

— Этаж какой?

— Так, самый верхний, — кивает риэлтор наверх, нервно поправляя пиджак, ведь он боится и не знает, как себя вести со мной. Мне его почти жалко, но жалость — это слабость, которую я не могу себе позволить.

Иду дальше по лестнице, а когда добираюсь до третьего этажа, из-за угла на меня налетает девчонка. Врезается со своей скоростью мне в грудь и плюхается на задницу прямо передо мной. Удар несильный, но неожиданный и отдаётся в теле не болью, а странным, колючим импульсом, подобно искре, что пробежала по коже. Девчонка хлопает своими длинными чёрными ресницами, как будто сама не верит, что это произошло. Хмурит брови, переводя взгляд с меня на риелтора и обратно.

— Смотреть по сторонам не учили? — закатываю я глаза и перешагиваю через неё, уже сделав шаг вперёд.

— Быть добрее не получается? — бросает она мне в спину, отчего я застываю на месте, будто кто-то пригвоздил меня к этим ступеням.

Оборачиваюсь и смотрю на неё уже с прищуром, чтобы изучить лучше. Потому что такого ответа я и вовсе не ожидал. Обычно мне так ответить боятся. А она… смотрит прямо и, кажется, не боится.

Девчонка совсем не модно одета. Скорей обычно, словно новостную ленту в телефоне не смотрит и не видит, что сейчас её ровесницы носят. В общем, одежда на ней база: джинсы потёртые, белая футболка, бомбер цвета хаки. Но в этой простоте есть что-то, что цепляет взгляд и не даёт пройти мимо, будто в ней пульсирует не отрепетированная живость. Естественность?

Волосы волнистые и густые, длинные — до задницы, которую она отряхивает, даже не смотря на меня. Она нервно смахивает волосы за плечи и срывается на бег вниз по лестнице, после того как подняла наушник со ступеньки и вставила его в ухо.

А я только сейчас понял, когда дверь подъезда хлопнула, что на какой-то черт запомнил цвет её глаз. Болотный!

Глава 4

Вошёл в квартиру — и будто в другой мир попал. Не в рай, конечно. А в какую-то параллельную реальность, где всё слишком чистенькое, слишком аккуратное, слишком… не по здешнему фэн-шую.

Усмехнулся про себя, прикинув, сколько примерно друг вложил в этот ремонт. И, кажется, никогда он ему не окупится — ни в деньгах, ни в карме. Ведь отделка тут не хуже моей квартиры в новостройке. Такие же ровные стены, идеальная стяжка, техника на месте. Единственное, что отличалось, — так это цвета и окна.

В моей квартире всё в тёмных тонах, чтобы было стильно, брутально, по-мужски. А здесь, черт, всё белое, будто я попал в клинику или на съемочную площадку рекламы эко-стиля. Здесь только техника цвета металлик и диван серый немного разбавляют эту тошнотворную стерильную белизну.

Окна в моей квартире панорамные, которые открывают вид на город и дают ощущение простора. А здесь — чёртовы прямоугольники, будто вырезанные из картона, с видом на двор-колодец и мусорные баки.

М-да уж.

Внутри-то шикарно всё! И за это спасибо хорошему ремонту и квадратуре. Двухкомнатная квартира, но большая. Здесь и кухня с островом, и гостиная с нишей под книжные полки, да спальня с гардеробной. Но снаружи дом — убожество. Серый, обшарпанный, с трещинами по фасаду, будто его бомбили, но не добили. И пока до этой квартиры дойдёшь, уже на второй скрипучей ступеньке передумаешь. А если всё же решишься подняться, то тебя лягушка какая-нибудь с ног собьет и задуматься заставит. Лягушка вроде той девчонки с болотными глазами.

Короче, это дно. Так и есть.

Махнул рукой риелтору на прощание — тот ещё что-то лепетал про правила проживания и контакты управляющей компании, но я уже не слушал. Закрылся наконец и кинулся быстрее в душ. Скинул одежду на пол, и каждый мускул отозвался тупой болью. Рёбра ныли, скула саднила, костяшки пульсировали. Всё было как обычно.

Ванная тоже порадовала тем, что омерзения никакого не вызвала. Плитка ровная, сантехника новая, зеркало без разводов. Я реально с удовольствием отмылся от дороги в стеклянной кабине. Горячая вода била по плечам, стекала по спине, по рёбрам, а я стоял, запрокинув голову, и позволял ей просто течь — не думать, не вспоминать, не чувствовать. Я был просто телом под струями воды.

А там уж рухнул в огромную мягкую кровать с новым матрасом. Зарылся носом в новую подушку, которая ещё пахла этой тошнотворной стерильной новизной, мерзкой фабричной упаковкой и лживым обещанием сна без кошмаров. И отрубился наконец-то — мгновенно, без мыслей, без воспоминаний и без какой-либо ярости. Просто тьма и тишина.

Проснулся от резкого звука ударов по батареям, будто кто-то решил устроить симфонию из ржавого металла, и жутких криков, доносящихся с улицы и из соседних квартир. Огляделся в тёмной квартире, щурясь от тусклого света, который пытался пробиться сквозь щели в шторах. Пары секунд хватило, чтобы вспомнить, что я в чёртовом городе Демидове.

Хмыкнул только на очередной вопль соседей. Ну, потому что это стоило ожидать здесь! Ведь здесь по-другому и быть не может.

Сон уже никуда не шёл. Я реально понял, что отвык от этого… От постоянного шума, что за стеной ктото вечно выясняет отношения на повышенных тонах. В Москве за стеной тишина, а здесь — будто в эмоциональном барабане конфликтов живёшь.

Отжался от пола пятьдесят раз, чувствуя, как мышцы отзываются приятной болью, как кровь разгоняется по венам, будто она горячая и тяжёлая, подобно расплавленному металлу, — взбодрился. Стряхнул остатки сна и поплёлся в ванную.

Ужаснулся, увидев, что вся моя красивая рожа изуродована ссадинами: разбитая губа, синяк под глазом, царапины на скуле. И да, внешностью я в мать свою нерадивую пошёл. Ведь пока она не спилась, Мария Ярышева была очень красивой — высокие скулы, миндальные глаза, улыбка, от которой мужики теряли голову.

Неудивительно, что отец её выбрал…

Грузанулся, смотря на свою внешность в отражении. Тут и мысли полезли сами собой: «А что, если бы отец домой с командировки живым вернулся? Она бы не пила? Или они бы вместе спились? Стал бы я другим?»

Но эти вопросы давно уже стали пустыми, как выбитое окно в заброшенном доме. Сквозняк и ничего больше.

Начал лазить по шкафам, и до моего набухшего мозга начало доходить, что в квартире нет ничего. Ни зубной пасты, ни щётки, ни крошки еды… Достал сменку из спортивной сумки. Натянул чёрные шорты, футболку и толстовку на замке. А там уж отправился, пока сильно не свечерело, за продуктами и хоть какимто себе шмотьём.

Вышел на улицу и сразу нахмурился, смотря на то, как местная шпана окружила мой чёрный спорткар. Удивило ли меня это? Нисколько. Это было ожидаемо, ведь на таком дне подобные подводные лодки вообще не плавают. Здесь привыкли к ржавым «девяткам» и старым «Фордам», а не к блестящему купе с логотипом, который стоит больше, чем годовой бюджет этого района.

Парни окружили машину разных возрастов. Пацаны лет двенадцати с горящими глазами и даже подростки в спортивных костюмах. Ктото фоткался рядом. Ктото кожурки от семечек вокруг моей красотки выплевывал, оставляя следы на асфальте, явно метя эту территорию. Ну или пущей брутальности нагнать…

Я бы распугал тут всех. Вот только занятную картинку увидал. Помимо местной шпаны, здесь ещё и «курвы» местные крутились. Это были девчонки на шпильках и миниюбках, с бровями и губами, надутыми, как спасательные круги. Жвачки на палец крутили, хихикали и переглядывались. И все они стояли неподалёку от моей чёрной красотки кучкой. Смотрели за ней, как охотницы за добычей.

Блять. Мне было уже смешно.

Я не смог сдержать усмешки. Это улыбнуло. Правда. Ну потому что не ожидал я когдато снова это почувствовать. Не ожидал, что окажусь в этих каменных джунглях и займу позицию верхней ступени, снова в этих водах плавая — где каждый шаг надо просчитывать, где уважение добывается кулаками, а слабость съедают, как падаль. И отчего-то внутри резко тряхнуло.

Я пошёл к своей машине под взглядами шпаны и этих разукрашенных змей. Улыбки я своей не скрывал. Ну ведь смешно было пиздец: эти пацаны с серьёзными лицами, эти девчонки с губамипельменями, да весь этот цирк, который они тут устроили вокруг моей чёрной красотки.

И только я открыл тачку и хотел было упасть в машину, как ко мне подошла сначала этакая шпана — компания из трёх молодых удальцов. На них были спортивные штаны с лампасами, будто они только что с тренировки по дворовому футболу, и олимпийки, натянутые до подбородка. Лица — ещё по-детски мягкие, но с претензией на жёсткость: брови нахмурены, челюсти сжаты, кулаки чуть подрагивают.

Они меня уже опасались.

— Ты кто такой? Здорово, — подал мне краба тот, кто посередине. Его голос чуть дрогнул на последнем слове.

Мне было видно, что его нервы уже шалили. И я ведь чуть в голос не рассмеялся. Но всё-таки состряпал серьёзную мину. Ну потому что уважать же должен, как никак…

Умора!

— А ты кем будешь? Местный смотрящий или доносишь? — смерил я его взглядом. Смотрел медленно от макушки до стоптанных кроссовок, и с каждым сантиметром его лица видел, как уверенность пацана тает.

— С кем говорю-то? — сплюнул он мне в ноги и дёрнул подбородком.

Это была идеальная попытка показать свой характер. Но вышло у него жалко. Я бы сказал, по-щенячьи.

4.2

Выбесил. Каюсь. Не сдержался. Внутри щёлкнул привычный механизм, отлаженный до микрона. Ярость вскипела, как масло на раскалённой сковороде, и тело реагировало раньше, чем голова успела сказать «стой». Я схватил его за грудки одной рукой и прижал к своей тачке. Металл машины холодил спину пацана, а я нанёс несерьёзный, но ему нужный удар в живот.

Не хотел покалечить, но хотелось показать, чтобы знал, что могу. Кулак вошёл мягко, под рёбра, и я почувствовал, как его тело сложилось, как карточный домик. От этого ощущения внутри прокатилась волна узнавания: вот оно, вот это я знаю, это умею, это — моё.

Парень согнулся пополам, захрипел и схватился за живот. Глаза его расширились от боли и шока. Я же усмехнулся.

— Не считаю нужным пояснять, кто есть кто, — цокнул я, наклонившись к его лицу. — Если крыше твоей знать надо, то сам придет и спросит. Ещё раз здесь увижу — и порву. Уяснил?

— Да тебе пиздец! — стонет он, чуть ли не плача. Он пытается выпрямиться, но его ноги подкашиваются.

— Ага, — хмыкнул я и отбросил его в сторону, как ненужный предмет.

Пацан едва устоял на ногах, схватился за плечо товарища, чтобы не упасть. Двое других замерли, переглянулись настороженными взглядами. Один из них сделал шаг назад, а другой нервно сглотнул.

Но на этом представление не кончилось. Меня ведь уже яростью штормить начало так, что внутри всё кипело и адреналин гулял по венам, как бродяга по району. Каждая клетка тела гудела, требуя продолжения. Требуя ещё этого всплеска...

В общем, в дело пошла тяжёлая артиллерия. Местная представительница данных особей — с явными почтениями этой шпаны и, вероятно, хорошими связями с членами из местной «крыши» — вдруг оказалась передо мной. Высокая, размалёванная, в миниюбке, которая едва прикрывала то, что вообще стоило прикрывать. И она была на шпильках.

Она нагло ладонью коснулась моей груди. Пальцы с длинными ногтями, покрытыми фиолетовым лаком, скользнули по ткани толстовки. Я же принял это прикосновение каждой клеткой кожи, посчитав его нужным для меня разрядом.

— Привет, — заулыбалась она своими 3Дгубами, надутыми, как спасательные круги. В улыбке — расчёт, в глазах — холодный блеск профессионала.

Признаюсь, трахнуть захотелось сильно. Ярость, напряжение и злость требовали выхода, ведь тело гудело, и нужен был кто-то, кто этот гул выключит. Поэтому я и кивнул ей прыгать в тачку.

Пусть будет так — быстрый разряд. Или минута забвения, чтобы сбросить пар.

И пока я гнал в местный магазин за продуктами, она хорошо работала своим ртом. Движения уверенные, отработанные, будто это её ежедневная традиция. Я смотрел на дорогу и думал: «Вот он, Демидов. Здесь всё на продажу: честь, тело, душа — если она ещё хоть у кого-то здесь была».

Внутри о себе дала знать усталость — та самая, которая накрывает, когда понимаешь, что весь мир вокруг тебя устроен по одним и тем же гнилым правилам. И ты — часть этих правил, хочешь ты того или нет.

Зная местный контингент, я, конечно, документы её посмотрел — дабы удостовериться в её совершеннолетии. Не хватало ещё проблем с законом поверх всего этого дерьма.

Так, это была Лера Чернышова, и ей был двадцать один год. И в эти года девчонка уже незнакомым ей парням «члены в рот брала», а ещё семя глотала — без эмоций и тем более стыда.

Этой особе я и поведал о своём имени и фамилии. Уже прекрасно понимая, что ко мне придут. Обязательно придут — как мухи на мёд или как шакалы на запах крови. Здесь же так: выделяться — значит заслужить внимание. А внимание — это деньги. Крыше надо крепиться, а как не на «богатеньких дурачков» это делать?

Только вот я совершенно новое звено в их дне. Да и совсем ненадолго. Я здесь не для того, чтобы стать их дойной коровой. Хотя можно немного развлечься. Да и признаться… Самому интересно стало. Здесь парочкам морду по разбивать, окунуться в это дерьмо с головой — глядишь, и весело будет. Адреналин, опасность, риск — это то, что я знаю и что умею.

Девчонка рот так и не закрывала. Даже когда перестала заниматься своим делом, начала трепаться без умолку. Выдавала о себе информацию, которую я лично мимо ушей пропустил. Знал уже, где заканчивает учиться, с кем дружит, какие клубы посещает по выходным…

Голос у неё звонкий, и слова льются рекой. Но я не слушал, ведь прислушивался намеренно только к собственному дыханию, пока не выдворил её из своей тачки у супермаркета.

Она надула губы, хотела что-то сказать, но встретила мой взгляд и передумала. Вылезла, поправила юбку, стрельнула глазами — может, надеялась, что передумаю, — и пошла прочь, цокая шпильками по асфальту. Я смотрел ей вслед, и внутри было пусто — не от злости, не от разочарования, а от привычного, знакомого до тошноты вакуума, который остаётся после таких, как она.

В супермаркете местные продавщицы то нагло пялились — вероятно, видя, из какой машины я вышел. Одна строила глазки, другая поправила блузку, будто случайно оголив плечо. Третья вообще демонстративно нагнулась у стеллажа, показывая, что под юбкой у неё явно не бабушкины панталоны. Но я смотрел только на одну…

Девчонка, что врезалась в меня сегодня в подъезде, раскладывала упаковки с макаронами. Кивала в такт музыке, что слушала в наушниках. Её волосы волнами падали на плечи, когда она мельком глянула на меня. Это было быстро и совсем без интереса. Странно.

Я же, на какой-то хрен, на неё реально пялился и морщился. Она, несомненно, отличалась от всех, кого я повстречал. Отличалась от своих коллег не только тем, что не строила глазки. Не понимал, чем именно, но отличалась.

Волосы у неё красивые — волнистые, пышные, как грива льва с таким же золотисто-рыжим отливом. Веснушки на носу — мелкие, светлые, будто кто-то брызнул краской. Губы пышные, но натуральные, без всякой этой накаченной ерунды. И отличалась она не этим, нет. Просто она реально была мною совсем не заинтересована — вот что выбивало из колеи.

Я же тут стою как дурак и пялюсь на неё, а ей хоть бы хны. И от этого внутри закипало что-то ближе к раздражению, смешанному с любопытством. Это чувство было мне незнакомо, потому что обычно я — тот, на кого пялятся. Не наоборот.

(клип этой встречи есть в моей группе ВК)

Девчонка покосилась на меня ещё раз. Нахмурилась почему-то и отодвинулась к дальнему стеллажу, будто я заразный. Теперь и я нахмурился.

— Что вам нужно? — резко вытащила она из уха наушник и вылупилась на меня сердито.

Ни хуя себе!

— Ты же меня утром чуть с ног не сбила, да? — не придумал я ничего лучше, чем спросить очевидное.

Девчонка вдруг осмотрела меня всего — медленно, с головы до ног. Потом губу закусила задумчиво, чуть прищурилась и кивнула молча. И в этом молчании было столько спокойного пренебрежения, что оно обожгло сильнее, чем любой удар, который я получал.

— Ты соседка, получается? — сделал я к ней шаг, ведь тело само подалось вперёд. Ибо её молчание было вызовом, который я не мог не принять.

— Нет. Вы, вероятно, с верхнего этажа. Я с третьего. Так что мы не соседи, — пожала она плечами.

Вот так сказала факт, а меня аж передёрнуло. Ну потому что я не знал, как с этим работать.

— Агата! Дуй на кассу! — вдруг горланит какаято женщина с другого конца супермаркета.

— Хорошо! — отвечает девчонка, не повышая голоса.

А потом, бросив на меня ещё один короткий взгляд, уходит в сторону касс. И теперь вместо неё встаёт раскладывать макароны ещё одна местная «курва» — яркая, размалёванная, с декольте до пупа и губами, будто их насосом накачали.

Ужас. Различие налицо! Эта новая особа сразу начала строить мне глазки, улыбаться, поправлять волосы, демонстративно наклоняться вперёд, чтобы я точно оценил её формы.

Смех и грех!

Заполнив тележку продуктами для квартиры, я уже стоял на кассе и смотрел, как Агата, так же не обращая на меня внимания, пробивала мне товары — штрихкод за штрихкодом, без спешки и задержки. Я же глаз от неё оторвать не мог, пытаясь разгадать, почему она ломает систему этого города и моё представление о нём.

— С вас шесть тысяч восемьсот три рубля. Наличные или безналичные? — спрашивает она наконец, взглянув на меня. И смотрит так, будто я для неё — просто очередной покупатель или, куда хуже, очередной штрихкод.

— Наличные, — хмыкаю я. Но тут же решаю подмигнуть ей с улыбкой.

Агата брови вверх взметнула — удивлённо, почти насмешливо, — и взяла купюры из моих рук, более на меня не взглянув. И от этого простого, будничного жеста внутри полыхнуло — ярко, жёстко, как спичка о коробок.

Меня не замечают! Меня пропускают мимо. И это бесило так, будто мне влепили пощёчину.

Я напрягся. Не буду врать… Я охренел!

— Где мне можно здесь шмотки какие-нибудь посмотреть? — вздохнул я, понимая, что дальше стараться понять эту девчонку не собираюсь. Ибо не в моём это репертуаре. Вообще никогда не даю девушке почувствовать себя особенной. Все они — рогатки и бесчувственные «дойки».

— Здесь не советую, — отвечает ровным тоном. — Только на рынке есть одежда на продажу. Да и, судя по вашим покупкам и вот той тачке, — кивает она в сторону окна, — вам лучше в центр съездить. Там шоурумы есть. Можно стоящее чтото найти. Или закажите на маркетплейсе.

— Здесь что ли ПВЗ есть? — удивился я.

— Ну конечно. Мы же не совсем звери, — чуть приподнимает она уголок губ.

Это она улыбнулась?

— Здесь восемь ПВЗ. Кстати, через два дома от нашего такой один и стоит, — пожимает плечами, пока я пытаюсь понять, на кой этому чёртовому городу ПВЗ вообще нужен.

— Понял, — киваю я, принимая сдачу из её руки, и наши пальцы соприкасаются — мимолётно, но я чувствую, какая у неё тёплая кожа.

— Всего хорошего. И спасибо за покупку, — говорит она явно выученный текст, но произносит его так, что звучит не фальшиво, а просто… профессионально.

— Агата! Я подменю тебя. Иди на раскладку, — появляется ещё одна продавщица, средних лет, с ярко-красной помадой и взглядом, который сразу же скользит по мне с явным интересом.

— Да пожалуйста, — хмыкает девчонка и уходит.

Смотрю, как она, даже не обернувшись, идёт вдоль стеллажей и вставляет наушник в свое маленькое ушко. Одета так же, как и утром, в джинсы и футболку. И я только сейчас понял, что она одета всяко намного лучше, чем все остальные здесь.

Не в смысле дороговизны — а в смысле естественности. Потому что на ней нет шпилек, короткой юбки или глубокого декольте. Ресницы у неё явно свои такие густые. Губы тоже от природы пышные, без всякой накачки. Волосы естественно волнистые и постоянно оказываются на плечах. А ещё, кажется, на лице косметики нет — ведь я заметил её веснушки…

— Молодой человек, вам, может, чего-то ещё хочется? — вырывает меня из мыслей дама с хищной улыбкой.

Посмотрел на неё и глаза закатил.

— Нет, — сказал коротко и, схватив пакеты, пошёл на выход из супермаркета.

А там уж сел за руль и погнал в центр города — те самые шоурумы искать. Потому что одежда мне была необходима.

Глава 5

К девяти часам вечера я приехал к дому. Путь из центра занял не меньше сорока минут — и каждый километр разбитых дорог Демидова будто специально создан, чтобы испытать мои нервы и подвеску новенькой машины. Перед этим я закупился одеждой. К моему удивлению, шмотьё оказалось нормальным, ведь теперь я не выгляжу как местный гопник в трениках. Пока ехал обратно, время и пролетело.

Припарковался на то же самое место. Заметил, как у подъезда стоит чёрный «Мерс». Не новенький, с царапинами на кузове и слегка запотевшими стёклами. Но он все еще был отголоском роскоши — будто старый аристократ, который разорился, но не потерял осанку.

Меня уже ждали. И это снова было для меня совсем не удивительно. В Демидове ничего не происходит просто так. Каждый шаг, каждый вздох тут на учёте: кто пришёл, кто ушёл, кто сколько денег потратил. Только вот не ясно… По чьей наводке?

Наводка того пацана, которого я прижал к машине? Или той, что в рот меня взяла пару часов назад? В голове сразу защёлкали шестерёнки: «Кто из них слил? Или оба сразу?».

Взял пакеты из багажника, что были с фирменными логотипами, и пошёл к подъезду. Остановился возле этой тачки, потому что услышал мерзкий знакомый голос:

— Ярышев! Какие люди!

Здесь меня яростью заполнило мгновенно — как будто кто-то поджёг фитиль внутри. Кровь закипела, в висках застучало, а пальцы сами собой сжались вокруг ручек пакетов. Челюсть даже свело! Я буквально почувствовал, как эмаль скрипит от напряжения и как она каменеет, будто кто-то залил в неё бетон. По спине прокатилась горячая волна узнавания: вот оно, вот это чувство, которое живёт под рёбрами с самого детства. Оно тлеет угольками и ждёт, когда кто-нибудь дунет. И этот кто-то только что дунул…

Потому что голос и интонацию я узнал сразу же, как только он фамилию мою произнёс. Этот тон — слащавый, с налётом превосходства, будто он уже победил. Будто он уже расставил фигуры на доске и теперь сидит, откинувшись на спинку, с довольной рожей, попивая чей-то кофе.

Сука! Не ожидал.

Краснов Стас стоял и облокачивался на капот своей машины, покуривая сигарету. Дым лениво клубился в вечернем воздухе, а он смотрел на меня с этой самодовольной ухмылкой, от которой у меня сразу полопались вены со злости.

Я не буду врать. У меня каждая костяшка заныла, вспомнив, каково это — входить в чужое лицо. В бонус от этого ноющего предвкушения внутри поднялась густая темная масса тошноты. В голове пронеслось: «Сейчас я тебя, ублюдок, на части разорвал бы — медленно. С наслаждением. Каждый удар выверяя и в каждый хруст вслушиваясь».

Стас всегда был крупным — косая сажень в плечах, шея, как у быка. И старше меня на два года. Но мне было совершенно плевать на эти составляющие. Потому что тормозов для моей ярости не было никогда. Ни тогда в детдоме, ни сейчас.

Сейчас же он только крупнее стал — видно, что из зала не вылезает: бицепсы бугрятся под рубашкой, шея толще стала, взгляд тяжёлый, уверенный. Или, может, это не спортзал его так накачал, а дерьмо, которое здесь и варится — район, банды, крышевание.

До мозгов долетело, что, вероятно, данная особь и есть местная «крыша». И от этого стало только злее внутри.

— Шпану крышуешь? — бросил я, поставив пакеты на скамейку у подъезда. Голос прозвучал ровно, но внутри всё кипело — адреналин уже бежал по венам, как ток по проводам. Каждая клетка тела напряглась, готовая к удару. Да к чему угодно, лишь бы выпустить эту дрянь наружу.

— Ну не только, — хмыкнул Стас, пустив в ночной воздух клубок дыма. — Здесь весь район подо мной, — кивнул в сторону тёмных дворов, где, вероятно, его шакалы сейчас патрулируют. — И пока я не услышал твою фамилию, хотел уж морду тебе поправить. Считай, девушку мою поимел. Берега ведь попутал, — подмигнул мне с издёвкой, явно наслаждаясь тем, как я реагирую.

Понятно. Значит, девчонка всё-таки донесла.

— Сама в рот взяла, — пожал я плечами и оскалился злорадно.

Я видел, как на долю секунды глаз Краснова дёрнулся. Это было от осознания, что я не заглатываю наживку и не нервничаю. И это его сейчас злило. Потому что я видел, как напряглись его плечи, как чуть дрогнула челюсть, хотя лицо осталось расслабленным.

— Да плевать. Веришь или нет? Я тут по другим вопросам к тебе, — выпрямился во весь рост, а я стоял и не шевелился. Потому что знал: кто первый дёрнется — тот и проиграл. — Первый: зачем вернулся?

— Не твоё дело, — цокнул я, демонстративно уводя взгляд куда-то в сторону на тёмные окна дома, за которыми, наверное, кто-то сейчас тоже орал друг на друга и жил этой гнилой, привычной жизнью.

— Второе: откуда бабло на такую роскошь? — кивнул он на мою тачку. — Не по масти тебе такая, Вильям. Или уже поднялся?

— Ответ тот же, — хмыкнул я, стараясь не выдать, как он меня уже раздражает. Внутри всё сжималось от желания врезать ему прямо сейчас — прямо сюда, в эту самодовольную рожу, чтобы посмотреть, как слетит ухмылка, как хрустнет нос, как брызнет кровь на его серую олимпийку. Но я, молодец, держал лицо.

— Ну ты не груби мне. Мы же уже не дети, — усмехнулся он, сжав кулаки. Вена на предплечье вздулась, как канат. — Я теперь по-другому вопросы решаю, и чаще они с летальным исходом.

— Да? Куда мне обделаться от страха? — закатил я глаза, изображая скуку. Но на самом деле внутри бушевал торнадо ярости — мышцы, нервы, каждая клетка ждала удара. Но показывать слабость? Ни за что. Я скорее дал бы себе руку отрубить, чем показал этому ублюдку, что его слова хоть как-то на меня действуют.

— А ты не изменился, Вильям, — вдруг вздохнул он, будто вспоминая что-то старое. — Может, засядем где и порешаем дела? Я бы рад был услышать, что ты из себя сейчас представляешь.

— Не горю желанием, Стас… — начал я, уже мысленно подбирая слова для жёсткого отбоя. Ощущал, как горло сжимается и как слова выходят сквозь зубы, которые так и хотят разжаться, дабы издать яростный рык.

(Клип в моей группе ВК)

И только я хотел продолжить, как вдруг перед нами появилась та самая девчонка-соседка. Она шла, смотря себе под ноги, закутавшись в куртку, и совсем не замечала, мимо кого проходит, — ни Стаса с его угрожающей фигурой… Ни меня, застывшего от неожиданности.

Стас на неё смотрел слишком пристально. Оценивал с прищуром, будто прикидывал, сколько она может стоить в его системе координат. Я же едва сдержался, чтобы не шагнуть между ними, дабы загородить её. Это было странным желанием. И мне стало не по себе. Я не понимал это и не мог объяснить, чтобы загнать в привычные рамки.

Краснов её окликнул:

— Агата! Девочка моя, ну посмотри же ты на меня, — говорил он с улыбкой, смотря ей вслед. Голос — медовый. А мне снова захотелось врезать.

Девчонка взглядом не повела. Но перед тем, как зайти в подъезд, средний палец Краснову успела показать — коротко, чётко, без лишних эмоций, будто отгоняла муху.

Умница.

Это улыбнуло — и даже слегка притушило ярость, кипящую внутри. Я едва заметно хмыкнул, глядя, как Стас на мгновение теряется, а потом снова надевает маску уверенности.

— Вот же львица, — усмехнулся Стас, но в голосе прозвучала нотка уважения.

Меня и это выбесило.

— Твоя? — хмыкнул я, стараясь скрыть интерес, но голос вышел жёстче, чем я хотел. Самому стало ясно, что меня это цепляет.

— Будет моей, — рассмеялся Стас.

Я же увидел, как дрогнул его взгляд, как на секунду мелькнула в нём неуверенность, которую он тут же спрятал.

— Просто пока цену себе набивает. Думает, что особенная, — добавил он. А я вдруг понял кое-что…

Кажется, Агата — местная неприступная девчонка. Раз даже «крыша» на неё слюни пустил. Да и, признаться, девочка реально годна на статус девушки, а не «подстилки». Такие, как Стас, и охотятся за такими, как Агата. Потому что арсенал из «курв» уже набран, а любому уважаемому в кругах пацану нужна нормальная девчонка — та, что не будет виснуть на каждом углу, а будет держать лицо.

Агата — нормальная. Это я теперь понял. В ней нет этой дешёвой показухи, нет жажды внимания любой ценой. Она просто есть — и этого достаточно. И от этого простого факта внутри поднялось нечто незнакомое, что я не мог ни загнать назад, ни назвать, ни придушить — оно просто появилось, пульсировало, как отдельный орган, о существовании которого я раньше не подозревал.

— Ну так как насчёт моего предложения? — спросил Стас, насупившись, пока выбрасывал бычок в сторону детской игровой площадки.

Ублюдок. Каким был, таким и остался.

Я посмотрел на него, снова испытывая импульс врезать — кулак сам сжался. Мышцы напряглись, жилы на шее вздулись, и тело подаётся вперёд, чтобы наконец-то врезать. Но мозг снова начал работать не в ту сторону, ведь вопил изнутри словами Глыбина и Сени: «Залечь и не светиться, Вильям».

Мне пришлось ответил так:

— Можно. Но не сегодня.

Взял пакеты со скамейки и пошёл в подъезд. Ещё бы чуть-чуть — и ублюдок бы харкался кровью. И как бы мне этого не хотелось, себя ещё глубже втоптать, я понимал, что не могу. Каждый шаг давался как через сопротивление — тело не хотело уходить, потому что тело хотело остаться. Оно хотело бить, рвать и ломать.

— Завтра заеду за тобой! — крикнул он мне в спину. Я же только кивнул, прежде чем зайти в подъезд.

А там уж, пока открывал двери квартиры, слушал очередную трагедию всего этого дерьма. Визги и крики разносились по всему подъезду — кто-то орал на кого-то. Хлопали двери, и женский плач прорывался сквозь мат и угрозы. Здесь от каждого звука тело напрягалось, как от удара, ведь я знал этот язык, знал эти интонации и знал, что за ними стоит...

Знакомая симфония Демидова: жизнь здесь — как плохой сериал, где все герои уже давно проиграли, но пытаются отыграться.

Я вздохнул глубже, стиснул зубы и резко закрыл за собой двери.

— Дно демидовское! — прошипел я, бросив пакеты на пол и прислонившись спиной к двери.

Я стоял, дыша тяжело, с шумом, чувствуя, как сердце колотится в рёбра, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя пустоту, тупую боль в костяшках и привкус чужого имени на языке — Агата.

Глава 6

(клип в группе ВК)

Вставил в уши наушники. Зашнуровал туго кроссовки. Накинул капюшон на голову. Вышел из подъезда и вдохнул утренний летний воздух, который обязан был быть свежим, пусть и с лёгкой примесью выхлопных газов. Но я же был на чёртовом дне, где воняло жареными семечками с рынка и этими самыми выхлопными газами.

Черт.

Солнце только-только поднималось, обливая город золотистым светом, а улицы ещё пустовали — редкое для Демидова мгновение тишины.

Мне бы уже побежать трусцой, чтобы кровь разогнать, но я замер, потому что мимо прошла Агата. Она вышла следом за мной и даже не взглянула на меня. Только поправила наушник и пошла широким шагом, чуть покачивая бёдрами. Направлялась явно в сторону своего супермаркета.

Нахмурился, обведя её взглядом. Бровь дёрнулась вверх, когда глаза предательски скользнули к её заду…

Нет, конечно, я бы пялился на этот шедевр и дальше, если бы не одно «но»… Агата не для меня.

Да, блять! Ладно. Я продолжал смотреть ей вслед.

На ней сегодня были джинсы темнее, с высокой талией, и короткий чёрный топ на бретельках — простой, без всяких принтов или страз. Сидел так, будто его шили специально под неё.

Волосы, волнистые, красиво играли с утренними оранжевыми лучами солнца. Каждая прядь будто подсвечивалась изнутри. Ткань топа чуть натягивалась на лопатках при ее шаге, открывая полоску кожи между джинсами и бретельками, и я поймал себя на том, что глаза сами скользят по этой полоске. Они скользили по изгибу спины, по тому, как мышцы ягодиц работают — ровно, мерно, как механизм.

И от того, что я это заметил, внутри коротко царапнуло так, будто кто-то провёл ногтем по нерву, чтобы в очередной раз напомнить о табу: хороших девочек не порчу.

Но нахмуриться заставило не её безразличие — это-то как раз было даже ожидаемо. А то, какая у неё красовалась синева на предплечье.

Я завис на тёмный, почти лиловый синяк, протянувшийся от локтя к плечу. Чёткие контуры, как будто кто-то ее очень крепко схватил. Это были отпечатки пальцев, а не кулака или удара. Значит, кто-то хватал, тянул к себе и держал ее, пока она явно вырывалась.

От такой картинки меня феерично полыхнуло. Это было даже не жалостью, нет, ибо я не умею жалеть. Я разучился давно.

Это была моя глухая ярость, направленная непонятно на кого: на того, кто это сделал, на город, где такое возможно, или даже на себя — за то, что вообще об этом думаю. И за то, что синяк на чужой руке вдруг стал важнее, чем собственные огромные проблемы.

Вдохнул резко, стиснул зубы — так, что скулы свело, будто кто-то стянул их струбциной, — и отмахнулся от вдруг накатившего желания залипать на неё дальше. Прибавил громкости в наушниках, чтобы тяжёлый бит ударил по нервам, заглушив мысли, звуки улицы и этот синяк, который почему-то въелся в сетчатку, как паразит.

Размял плечи, чувствуя, как хрустят суставы, как мышцы натягиваются и отпускаются, сделал пару резких наклонов и побежал трусцой в другую сторону.

Я бежал вдоль домов, мимо гаражей, в сторону старого парка, где асфальт ещё не успел раскалиться под солнцем. Шаг за шагом, удар сердца за ударом — ритм бега помогал выбросить из головы всё лишнее: и синяк на её руке, и её равнодушный взгляд, и то, как она шла, будто весь мир вокруг неё — просто декорации, а она — единственный живой человек в безжизненном кадре.

Пока бежал, слушал музыку, смотрел на обшарпанный район. Хмыкнул, заметив очередную шайку «представителей местной интеллигенции». Которые, похоже, ещё со вчерашнего вечера сидели на детской площадке и глотали прозрачный яд. Бутылки валялись вокруг, как мусор, а они ржали над какими-то своими дебильными шутками. Один, с багровым лицом и трясущимися руками, тянулся к другому, и от этого зрелища внутри поднялась тошнота, ведь я видел такое тысячи раз, и каждый раз оно пахло одним и тем же: перегаром, дешёвыми сигаретами и безысходностью.

Смотрел на то, как женщины с хмурыми взглядами вели плачущих детей в детский сад. Лица усталые и давно уже потухшие, будто жизнь выжала из них все краски, оставив серые, безразличные маски.

Так держать, дамочки!

Видел, как мужики, что «более внятные в этом дерьме», вытаскивали свои тела из домов и садились в тачки, отправляясь на работу. Но и на их лицах были знаки «синей эйфории» — мешки под глазами, седые пряди, согнутые плечи. Каждый день они не живут, а выживают, цепляясь за нить судьбы с лозунгом «хотя бы не хуже, чем вчера».

Бесило меня всё, что я видел. Приводило в ярость абсолютно всё, что пробегал мимо: разбитые тротуары, граффити на стенах, пустые бутылки у подъездов… Даже дети, которые уже в десять лет смотрят так, будто повидали ад.

И ведь всё это было до боли близко мне — и до омерзения родным. Это дно вырастило меня, выкормило своей гнилой кашей. Я ненавижу его. И даже шанса не оставлю на прощение.

Добежал до супермаркета и остановился перед входом, чтобы перевести дух. Пот катился по спине, сердце молотило в рёбра. От такого ощущения стало чуть легче. Но еще прекрасней станет, когда я пополню запасы кефира.

Мне нужно было купить кефир. Потому что тот, что я за вечер вылакал, закончился слишком быстро.

Я открыл стеклянные двери и пошёл вперёд, к холодильному стеллажу. И пока доставал упаковку кефира, краем глаза заметил, как Агата на кассе улыбалась какой-то девчонке.

Агата смеялась беззаботно, запрокидывая голову, и в этот момент выглядела по-настоящему. Не на продажу, не напоказ — просто смеялась. Этот смех заставил внутри кипеть сильнее.

Это не было похоже на похоть. Хотя не буду скрывать, что Агата мне сегодня приснилась именно в этой атмосфере. Но все же это был даже не интерес. Скорее, какое-то странное узнавание: будто мы оба из одного теста, в котором я уже успел изгваздаться, а она ещё нет.

Хмыкнул, заметив, что улыбка у неё красивая — с ямочками, как у меня. И стало резко не по себе, будто кто-то ткнул пальцем в место, за которое я бы уже сломал напополам.

Потому и выключил музыку, подойдя к кассе. Сделал это только из любопытства. И сам же не понимал, с чего бы вдруг. Но было интересно, почему именно она попала в поле зрения Стаса Краснова? Что он в ней увидел? Что такого в этой девчонке, что и «крыша» на неё слюни пускает. И почему я тут стою, как дятел, отключив плейлист, чтобы лучше слышать?

— Кстати, вчера он опять про тебя интересовался! — говорила Агате девчонка. — Лера с ума от ревности сходит! Она намеревается тебе уже стрелку назначать, прикинь?

Я, услышав это, не выдержал. Каюсь. Я закатил глаза. А потом уголок рта приподнял, заметив, что Агата тоже глаза закатила. У нее вышло это коротко и даже выразительнее. Но у меня от этого жеста, казалось бы, такого пустякового и естественного, внутри потеплело на долю градуса.

Я тут же разозлился на себя за это.

— Мне плевать, Ира. У меня своих проблем хватает, — отмахивается она уже без улыбки и устало. Будто ей уже надоело объяснять одно и то же.

Я тоже знал, как звучит эта усталость — изнутри, из костей, из каждого дня, когда ты просыпаешься и уже хочешь, чтобы день закончился.

В этот момент та самая Ира замечает меня. Она ошарашенно хлопает глазами, затем щурится пристально, словно оценивая. А я ей подмигиваю — просто чтобы посмотреть, как она отреагирует.

— Доброе утро, — улыбается кокетливо девчонка, растягивая губы в приторной улыбке. В глазах — расчёт, в позе — готовность понравиться.

Все. Меня от этой готовности передёрнуло. Ибо я видел её сотни раз, в сотнях лиц, и каждый раз одно и то же: улыбка на заказ, взгляд — как сканер: «Что ты можешь мне дать?»

Мой ответ уже был на лице: ни одним чертом даже не поделюсь.

Впрочем, только поэтому она себя в моих глазах потеряла. Сразу. Такая же, как и все здесь: одета прилично, на внешность не сказать, что «курва», но внутри — та же схема.

— Дерьмовое. Долго ждать буду?

Она нахмурилась, явно не ожидая такой реакции. Отвернулась от меня наконец-то и попрощалась с Агатой. Та слегка приподняла уголок рта — почти незаметно, будто усмехнулась про себя, — и начала сканировать мой кефир.

А у меня внутри снова остро кольнуло, как укол в плечо поставили. Мне казалось, будто она видит меня насквозь и знает, что я сейчас сделаю. Поэтому заранее посмеивалась над моей предсказуемостью.

Я смотрел на её лицо и не понимал, чем именно вызвал такую реакцию. Что ей понравилось? Это ведь значило, что понравилось? И от этого вопроса внутри поднялось раздражение — на себя, на неё, на весь этот разговор, которого не должно было быть.

Да что за бред происходит?