Читать онлайн Загадка Эндхауза бесплатно
![Загадка Эндхауза](/b/img/big/6439.jpg)
© Екимова Н. В., перевод на русский язык, 2015
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015
* * *
Идену Филлпотсу с вечной благодарностью за дружбу и поддержку, оказанную мне много лет назад
Глава 1
Отель «Маджестик»
Нет на юге Англии городка более симпатичного, чем Сент-Лу. Его слава короля английских курортов вполне заслуженна, и он очень напоминает Ривьеру. Побережье Корнуолла в моих глазах вообще ничем не уступает югу Франции.
Я поделился этим наблюдением со своим другом, Эркюлем Пуаро.
– Так было написано вчера в меню вагона-ресторана, mon ami[1]. Ваше замечание не оригинально.
– Но разве вы не согласны?
Он улыбался своим мыслям и не сразу ответил на мой вопрос. Я повторил его.
– Тысяча извинений, Гастингс. Мои мысли блуждают. Причем по той самой части света, которую вы упомянули только что.
– По югу Франции?
– Да. Мне вспомнилась прошлая зима, которую я провел там, и события, которые тогда произошли.
Я тоже вспомнил. В «Голубом поезде» было совершено убийство, и его тайну – запутанную и непостижимую – Пуаро разрешил с присущей ему непогрешимой проницательностью[2].
– Как мне жаль, что я не был тогда с вами, – сказал я совершенно искренне.
– Мне тоже, – ответил Пуаро. – Ваш опыт мог бы оказаться неоценимым.
Я бросил на него косой взгляд. Наше многолетнее знакомство приучило меня не доверять его комплиментам, однако на этот раз он, казалось, говорил абсолютно серьезно. С другой стороны, почему бы и нет? Я ведь и впрямь давно уже наблюдаю методы его работы.
– Чего мне особенно не хватало тогда, так это вашего воображения, Гастингс, – продолжал он мечтательно. – Легкий контраст часто идет на пользу. Мой слуга Жорж – прекрасный человек, и я иногда позволял себе обсудить с ним ту или иную проблему, но он совершенно лишен воображения.
Это замечание показалось мне совсем не идущим к делу.
– Скажите, Пуаро, – начал я. – Неужели вы никогда не испытываете соблазна вернуться к вашим прежним занятиям? Такая монотонная жизнь…
– Полностью меня устраивает, друг мой. Просто сидеть на солнышке – что может быть лучше? Сойти с пьедестала в зените славы – что может быть грандиознее? Обо мне говорят: «Ах, этот Пуаро! Великий, уникальный! Такого, как он, никогда не было и не будет!» Eh bien[3] – я удовлетворен. Я не прошу большего. Я скромен.
Что до меня, то я вряд ли назвал бы моего маленького друга «скромным». Похоже, прошедшие годы нисколько его не изменили. Вот и сейчас он откинулся на спинку стула и гладил себе усы, едва ли не мурлыча от самодовольства.
Мы сидели на одной из террас отеля «Маджестик». Это самый крупный отель в Сент-Лу, он стоит посреди большого сада, на мысу, откуда открывается прекрасный вид на море. Под нами тут и там шелестели кроны пальм. Море приятно синело вдали, небо было ясным, а солнце светило и припекало истово, как ему и положено в августе (правда, в Англии такое бывает далеко не всегда). В парке деловито жужжали пчелы, лаская наш слух, – словом, настоящая идиллия.
Мы приехали в отель накануне, и это было наше первое утро из семи запланированных. Если погодные условия останутся столь же благоприятными, то отпуск удастся на славу.
Я поднял газету, выпавшую из моих рук, и возобновил чтение утренних новостей. Политическая ситуация – неудовлетворительная, но скучная; беспорядки в Китае; большой отчет об афере в Сити, слухи о которой ходили уже давно… в общем, все было как всегда.
– Любопытная штука эта попугайная лихорадка[4], – заметил я, переворачивая страницу. – Очень любопытная.
– Еще два смертельных исхода в Лидсе, как я вижу.
– Очень прискорбно. – Я перевернул страницу.
– Все еще никаких новостей об этом парне, Сетоне, и его кругосветном перелете… Летчики – храбрый народ. Да и его самолет-амфибия, «Альбатрос», – изобретение не из последних. Жаль будет, если он погибнет. Хотя надежда еще есть. Считается, что он мог дотянуть до какого-нибудь архипелага в Тихом океане.
– Жители Соломоновых островов, кажется, все еще каннибалы? – приятным голосом осведомился Пуаро.
– Замечательный парень. Глядя на таких, как он, поневоле испытываешь гордость за то, что родился англичанином.
– И даже поражения на Уимблдоне кажутся уже не столь страшными[5], – произнес бельгиец.
– Я… я вовсе не хотел, – начал было я.
Но Пуаро изящным жестом пресек мои попытки принести извинения.
– Я, – заговорил он, – конечно, не амфибия, в отличие от машины бедного капитана Сетона, но я космополит. И англичане, как вам хорошо известно, мой друг, всегда вызывали мое глубочайшее восхищение. Например, той тщательностью, с которой они просматривают газету.
Мое внимание привлекли новости внутренней политики.
– Похоже, министра внутренних дел совсем затравили, – с усмешкой заметил я.
– Бедняга. Да, у него крупные неприятности… О, вот оно! Настолько крупные, что он ищет помощи в самых неподходящих местах.
Я удивленно вскинул на него глаза.
Чуть заметно улыбаясь, Пуаро достал из кармана свою утреннюю корреспонденцию – небольшую стопку писем, перехваченную резинкой, – и, выбрав из нее одно письмо, перебросил его мне через стол.
– Его, наверное, принесли вчера, когда мы уже уехали, – сказал он.
Я прочел письмо с чувством приятного волнения и воскликнул:
– Но, Пуаро, ведь это же огромный комплимент!
– Вы так думаете, друг мой?
– Он с таким пылом расхваливает ваши способности…
– И он не ошибается, – отозвался Пуаро, скромно отводя глаза.
– Умоляет вас взяться за расследование этой истории – просит считать это его личной просьбой.
– Совершенно верно. Нет нужды мне все это повторять. Вы же понимаете, мой дорогой Гастингс, я и сам читал это письмо.
– Какая неприятность, – воскликнул я. – Значит, наш отдых кончился, не успев начаться…
– Нет, нет, calmez vous[6], – об этом не идет и речи.
– Но министр пишет, что дело срочное.
– Возможно, он прав, – а возможно, и нет. Эти политики – такой неуравновешенный народ… Я сам видел, в Париже, в Палате депутатов…
– Да, да, Пуаро, конечно, но разве нам не пора собираться? Экспресс на Лондон уже ушел, он отправлялся в двенадцать. Следующий…
– Успокойтесь, Гастингс, умоляю, успокойтесь! Вечно вы в тревоге, в волнении… Мы не поедем в Лондон ни сегодня, ни даже завтра.
– Но этот вызов…
– Совершенно меня не касается. Я не служу в вашей полиции, Гастингс. Ко мне обращаются как к частному эксперту, с просьбой расследовать это дело. Я отказываюсь.
– Отказываетесь?
– Разумеется. Я пишу письмо, безупречно вежливое, выражаю мои глубочайшие сожаления, приношу извинения, объясняю, что мне мучительно неприятно отвечать отказом, но – чего вы хотите? Я на пенсии – я кончился как детектив.
– Ничего подобного! – горячо возразил я.
Пуаро похлопал меня по колену:
– Слова старого друга, преданного, словно пес… И небезосновательные слова. Серые клеточки еще работают; порядок, метод – всё на своих местах. Но раз я сказал, что на пенсии, друг мой, значит, назад дороги нет! Все кончено! Я ведь не примадонна, чтобы давать по дюжине прощальных гастролей. Со всем великодушием я заявляю: надо дать шанс молодым. Возможно, и они сумеют совершить что-нибудь похвальное. Правда, я в этом сомневаюсь, но вдруг?.. Во всяком случае, на то, чтобы распутать эту скучную историю с министром внутренних дел, их способностей хватит.
– Но, Пуаро, разве вас не трогает даже официальное признание?
– Нет, я выше этого. Министр внутренних дел, будучи человеком здравомыслящим, понимает, что стоит ему заручиться моей помощью, и все сразу встанет на свои места. Но чего вы хотите? Ему не повезло. Эркюль Пуаро уже решил свою последнюю загадку.
Я посмотрел на него, в глубине души горько сожалея о его упрямстве. Расследование такого дела, как то, о котором сообщалось в письме, несомненно, добавило бы блеска даже его поистине мировой славе. С другой стороны, его непреклонность меня восхищала.
Вдруг меня осенило, и я улыбнулся своей догадке.
– Удивительно, – начал я, – как вам только не страшно. Бросаться такими утверждениями – это же напрямую искушать богов.
– Нет ничего на свете, – изрек он в ответ, – что могло бы поколебать решимость Эркюля Пуаро.
– Совсем ничего, Пуаро?
– Вы правы, mon ami, не стоит бросаться такими словами. Eh, ma foi[7], я не утверждаю, что если в стену террасы рядом с моей головой сейчас ударится пуля, я не стану пытаться разузнать, откуда и почему она прилетела! Ничто человеческое мне не чуждо, в конце концов!
Я улыбнулся. В стену террасы позади нас только что ударился маленький камушек, и проведенная Пуаро фантастическая аналогия приятно щекотала мое воображение. Наклонившись, он поднял камушек и продолжал:
– Да, я тоже человек. Я – как спящая собака, которая не лает и не кусает, но ведь спящую собаку можно и разбудить… У вас, англичан, есть пословица на этот счет.
– Да, если завтра вы обнаружите рядом со своей подушкой кинжал, горе тому, кто его подбросил! – сказал я.
Маленький бельгиец кивнул, но как-то рассеянно.
К моему удивлению, он вдруг встал и начал спускаться по лестнице, ведущей с террасы в сад. Тут же на дорожке появилась девушка, которая торопливо шла в нашу сторону.
Только я успел заметить, что девушка эта решительно хорошенькая, как меня отвлек Пуаро, который, не глядя, куда идет, споткнулся о корень и грузно упал. Он как раз поравнялся с девушкой, когда это произошло, и она помогла мне поставить его на ноги. Разумеется, я был занят пострадавшим другом, однако ее темные волосы, шаловливая мордашка и большие синие глаза тоже не укрылись от моего внимания.
– Тысяча извинений, – пробормотал Пуаро. – Мадемуазель, вы чрезвычайно добры. Я крайне сожалею – ох! – моя нога… так больно… Нет, нет, ничего серьезного – просто подвернул лодыжку, и всё. Через несколько минут все пройдет. А пока не могли бы вы, Гастингс… вместе с мадемуазель, если она будет так добра… помочь мне? Я стыжусь просить ее о такой любезности.
Вдвоем – девушка поддерживала его с одной стороны, я с другой – мы скоро доставили Пуаро на террасу, где усадили его на стул. Там я предложил сходить за доктором, на что мой друг ответил решительным отказом.
– Говорю вам, ничего страшного. Просто подвернулась лодыжка, вот и всё. Сначала больно, потом проходит. – Он скорчил гримасу. – Увидите, через одну маленькую минутку я уже все забуду. Мадемуазель, тысячу раз благодарю вас. Вы очень добры. Присядьте, прошу.
Девушка опустилась на стул.
– Да не за что, – сказала она. – Но лучше бы все-таки показаться доктору.
– Мадемуазель, уверяю вас, это сущий пустяк, bagatelle![8] Удовольствие от вашего общества столь велико, что боль уже прошла.
Девушка рассмеялась.
– Вот и хорошо.
– Как насчет коктейля? – предложил я. – Сейчас самое время.
– Ну… – Она замялась. – Большое спасибо.
– Мартини?
– Да, сухой мартини, пожалуйста.
И я отправился заказывать напитки. Вернувшись, я нашел девушку и Пуаро за оживленной беседой.
– Вообразите, Гастингс, – сказал он, – вон тот дом, на самой оконечности мыса, которым мы с вами так долго восхищались, принадлежит мадемуазель.
– В самом деле? – ответил я, совершенно не припоминая, когда это я выражал подобное восхищение; скорее, наоборот, до сих пор я его почти не замечал. – Да, жутковато смотреть, как он стоит там совсем один, на краю обрыва, хотя вид, конечно, впечатляющий.
– Он и называется Эндхауз[9], – сказала девушка. – Я люблю этот старый дом, хоть он и обветшал порядком. Точнее говоря, разваливается на части.
– Вы – наследница старинного рода, мадемуазель?
– Да так, ничего особенного. Хотя последние две-три сотни лет здесь всегда жили Бакли. Мой брат умер три года тому назад, так что я в роду последняя.
– Печально. И вы живете здесь совсем одна, мадемуазель?
– О, я редко бываю дома, а когда я здесь, то двери у меня не закрываются – толпа друзей, одни приходят, другие уходят…
– Очень современно. А то я уже вообразил вас совсем одну, в таинственном и мрачном особняке, с фамильным привидением для компании…
– Какая прелесть! У вас очень живое воображение. Нет, никакого привидения там нет. А если и есть, то оно хорошо ко мне относится. За последние три дня я трижды спаслась от смерти, так что я, наверное, заговоренная.
Пуаро так и подпрыгнул.
– Спаслись от смерти? Это очень любопытно, мадемуазель.
– Да нет, ничего интересного. Простые случайности, не больше. – Она вздрогнула, когда мимо нее пролетела оса. – Чертовы осы. У них здесь, наверное, гнездо.
– Пчелы и осы – вы их не любите, верно, мадемуазель? Они вас жалили?
– Нет, просто я терпеть не могу, когда они проносятся возле самого лица.
– Пчелка под чепчиком[10] – ваше английское выражение, – сказал Пуаро.
Тут как раз принесли коктейли. Мы подняли бокалы и произнесли все положенные в таких случаях глупости.
– Вообще-то я и так приглашена в отель на коктейли, – сказала мисс Бакли. – Наверняка меня уже заждались.
Бельгиец прокашлялся и поставил бокал.
– Ах, выпить бы сейчас чашечку хорошего густого шоколада… Но в Англии его не подают. Зато здесь есть другие приятные обычаи. К примеру, английские девушки очень легко и беззаботно расстаются со своими шляпками…
Девушка удивленно посмотрела на него.
– О чем вы? Что в этом такого?
– Вы удивлены потому, что вы еще очень молоды – о, так молоды, мадемуазель… Но мне, старику, куда более естественной кажется высокая прическа, и чтобы шляпа была намертво приколота к ней шпильками – là-là-là et là[11].
И он четырежды сделал такое движение, как будто втыкал в воздух небольшой кинжал.
– Но это же ужасно неудобно!
– Да, полагаю, что так, – сказал Пуаро; ни одна дама – жертва подобной моды – не произнесла бы этих слов с большим чувством. – Особенно тяжело бывало в ветреную погоду – у многих начиналась мигрень.
Мисс Бакли стянула с головы простую фетровую шляпу с широкими полями и бросила ее рядом с собой.
– А мы теперь делаем вот так, – сказала она со смехом.
– Очень разумно и мило, – сказал Пуаро и слегка поклонился.
Я смотрел на девушку с интересом. Ее темные волосы немного растрепались, сделав ее похожей на задорного маленького эльфа. В ней вообще было что-то от эльфа. Нежный овал подвижного личика, огромные синие глаза плюс какая-то необычная, чарующая притягательность… Похоже, даже намек на беспутство? Под ее глазами залегли темные круги.
Террасой, на которой мы сидели, редко пользовались постояльцы. В основном гостей отеля привлекала другая терраса, сразу за углом, – она была построена на вершине утеса, обрывавшегося прямо в море.
Вот из-за этого угла и показался человек с обветренным лицом, который шел враскачку, неся по бокам своего тела руки, сжатые в кулаки. В его манерах проскальзывали развязность и бесшабашность, типичные для моряка.
– Понять не могу, куда запропастилась эта девчонка, – сказал он так громко, что мы за своим столиком услышали. – Ник-Ник.
Мисс Бакли встала.
– Так я и знала, что они начнут психовать… Эй, Джордж, – здесь я.
– Фредди умирает, хочет выпить. Пошли, детка.
С нескрываемым любопытством он поглядел на Пуаро, который, должно быть, сильно отличался от обычного окружения Ник.
Девушка взмахнула рукой, представляя их друг другу.
– Это капитан третьего ранга Челленджер… э-э-э…
К моему удивлению, Пуаро не назвал своего имени, как она ожидала. Вместо этого он встал, церемонно поклонился и пробормотал:
– Капитан королевского морского флота… Я испытываю величайшее почтение перед королевским морским флотом.
Надо сказать, что заявления подобного рода обычно застают англичан врасплох. Капитан Челленджер покраснел, а Ник Бакли, воспользовавшись этим, взяла дело в свои руки:
– Идем, Джордж. Нечего тут глазеть. Пойдем, найдем Фредди и Джима. – И она улыбнулась Пуаро. – Спасибо за коктейль. Надеюсь, ваша лодыжка скоро пройдет.
Кивнув мне, она взяла моряка под руку, и они вместе исчезли за углом.
– Так, значит, это друг мадемуазель, – задумчиво протянул Пуаро. – Представитель той самой толпы, которая не дает ей скучать в этом доме… Что вы о нем скажете? Ну же, Гастингс, поделитесь со мной вашим квалифицированным суждением. Он ведь из тех, кого вы назовете отличным малым, не так ли?
Ненадолго задумавшись о том, каково, по мнению Пуаро, мое определение «отличного малого», я неуверенно согласился:
– Да, он, кажется, ничего. Насколько можно судить по одному беглому взгляду.
– Любопытно, – заметил мой друг.
Девушка забыла свою шляпу. Пуаро поднял ее, надел на руку и стал рассеянно крутить на пальце.
– Как, по-вашему, Гастингс, он питает к ней tendresse?[12]
– Мой дорогой Пуаро, откуда мне знать?.. Дайте-ка мне эту шляпу. Молодой леди она еще понадобится. Я ей отнесу.
Пуаро не обратил на мои слова никакого внимания. Он продолжал медленно вращать шляпу на пальце.
– Pas encore. Ça m’amuse[13].
– В самом деле, Пуаро!..
– Да, мой друг, я становлюсь старым и ребячливым, не так ли?
Он так верно выразил мои мысли в тот момент, что я ничего не смог сказать от смущения. Пуаро негромко усмехнулся и подался вперед, приложив к носу сбоку палец.
– Но нет, я еще не настолько выжил из ума, как вы полагаете! Конечно, мы вернем эту шляпу, только позже. Мы принесем ее прямо в Эндхауз, и так получим возможность снова увидеть очаровательную мисс Ник.
– Пуаро, – сказал я, – вы, кажется, влюбились.
– А она хорошенькая, не так ли?
– Вы сами видели. Зачем же спрашивать меня?
– Затем, что – увы! – сам я уже не судья. Все, что молодо, кажется мне теперь прекрасным. Jeunesse-jeunesse…[14] Вот в чем трагедия моего возраста. Но вы – я обращаюсь к вашему суждению. Конечно, оно тоже не современно – вы слишком долго прожили в Аргентине. Вы восхищаетесь фигурками пятилетней давности, и все же ваш вкус, по крайней мере, современнее моего. Итак, она хорошенькая, да? Она привлекательна для разных полов?
– Одного пола вполне достаточно, Пуаро. Думаю, что на ваш вопрос следует дать в высшей степени утвердительный ответ. А почему вы так интересуетесь этой юной леди?
– Разве я интересуюсь?
– А как же – послушайте себя, о чем вы только что говорили.
– Вы неправильно меня поняли, mon ami. Возможно, я интересуюсь и юной леди, да, но ее шляпа занимает меня куда больше.
Я вытаращил на него глаза, но мой друг, похоже, нисколько не шутил. Затем он серьезно покивал.
– Да, Гастингс, вот эта самая шляпа. – Пуаро протянул ее мне. – Теперь вы видите причину моего интереса?
– Миленькая шляпка, – сказал я озадаченно. – Но вполне обыкновенная. Многие девушки носят такие.
– Нет, не многие.
Я посмотрел на шляпу внимательно.
– Видите, Гастингс?
– Совершенно обычная светло-коричневая шляпа. Хорошего фасона…
– Я не прошу вас описывать мне эту шляпу. Совершенно ясно, что вы ничего не видите. Просто невероятно, мой дорогой Гастингс, как редко вы вообще что-либо видите. Каждый раз вы изумляете меня заново!.. Но посмотрите же, мой добрый глупый старина, здесь не нужны серые клеточки, глаз вполне довольно. Смотрите-смотрите.
И тут я наконец заметил то, к чему он пытался привлечь мое внимание. Шляпа медленно вращалась у него на пальце, а этот палец высовывался наружу из аккуратной дырочки возле тульи. Увидев, что я понял, к чему он клонит, Пуаро снял шляпу с пальца и протянул мне. Дырочка была маленькой и аккуратной, почти идеально круглой формы, но вот ее предназначение было мне по-прежнему непонятно – если оно, конечно, у нее было.
– Вы заметили, как резко отпрянула мадемуазель Ник, когда мимо нее пролетела пчела? Пчелка под чепчиком – дырка в шляпке.
– Но пчела не может оставить такую дырку.
– Вот именно, Гастингс! Какая проницательность. Пчела не может. Зато может пуля, mon cher![15]
– Пуля?
– Mais oui![16] Пуля вот такого размера.
Он протянул руку; на его ладони лежал маленький предмет.
– Пуля, mon ami. Именно она ударилась в стену террасы совсем недавно, пока мы беседовали с вами. Пуля!
– Вы хотите сказать…
– Я хочу сказать, что, пролети она на дюйм ниже, и дырка была бы не в шляпе, а в голове. Теперь-то вы понимаете причину моего интереса, Гастингс? Вы не ошибались, друг мой, когда предостерегали меня от категорических выражений. Да – слаб человек! Но и он, этот несостоявшийся убийца, совершил большую ошибку, решив стрелять в свою жертву, когда та была не дальше двенадцати ярдов от Эркюля Пуаро! Для него это и в самом деле la mauvaise chance…[17] Но вы уже, конечно, поняли, почему нам необходимо попасть в Эндхауз и повидать мадемуазель? Три раза за три дня побывать на волосок от смерти, так она сказала… Мы должны действовать быстро, Гастингс. Опасность очень близка.
Глава 2
Эндхауз
– Пуаро, – сказал я. – Я подумал…
– Прекрасное упражнение, друг мой. Продолжайте в том же духе.
Сидя друг против друга за небольшим столиком у окна, мы ели ланч.
– Насчет выстрела – стреляли ведь где-то совсем недалеко от нас. А мы ничего не слышали.
– А вы полагаете, что в этой мирной тишине, где неумолчно плещет лишь волна, мы непременно должны были его услышать?
– Ну, просто это странно.
– Ничего странного. Есть звуки, к которым так быстро привыкаешь, что даже перестаешь их слышать. Все это утро, друг мой, в бухте катались на моторных лодках. Сначала вы жаловались на шум, потом перестали его замечать. Но, богом клянусь, когда одна из этих штук заводит свой мотор, можно спокойно стрелять из пулемета, и никто вас не услышит.
– Да, это верно.
– А! Вуаля, – прошептал Пуаро. – Мадемуазель и ее друзья. Похоже, они пришли на ланч. А значит, мне пора возвращать шляпу. Но ничего, дело достаточно серьезное и вполне заслуживает отдельного визита.
Легко вскочив со стула, он поспешно пересек зал ресторана и с поклоном вручил шляпу мисс Бакли, как раз когда она и ее спутники усаживались за столик.
Их было четверо: Ник Бакли, капитан Челленджер, еще один мужчина и еще одна девушка. С нашего места их было не очень хорошо видно. Зато мы то и дело слышали раскатистый хохот моряка. Судя по всему, он был простым, открытым человеком, и сразу мне понравился.
За едой мой друг был молчалив и рассеян. Он крошил хлеб, наводил симметрию на столе и то и дело издавал странные, ни к кому не обращенные звуки. Я пытался поддержать разговор, но, не встретив одобрения, скоро сдался.
Сыр был давно съеден, а Пуаро все еще сидел за столом. Однако стоило той компании покинуть ресторан, как он тоже направился к выходу. Они как раз усаживались за стол в салоне, когда Пуаро подошел к ним, по-военному четко печатая шаг и, обращаясь прямо к Ник, сказал:
– Мадемуазель, на одно слово, прошу вас.
Девушка нахмурилась. И неудивительно. Она явно боялась, как бы этот чудной маленький иностранец не навязался в компанию к ней и ее друзьям. Я даже невольно ей посочувствовал. С видимой неохотой она сделала шаг в сторону.
Однако неудовольствие сменилось на ее лице удивлением, едва она услышала торопливый шепот Пуаро.
Тем временем мне самому было очень неловко стоять рядом без всякого дела. Выручил меня капитан Челленджер: он тактично предложил мне сигарету и обронил какое-то незначительное замечание. Обменявшись оценивающими взглядами, мы почувствовали симпатию друг к другу. Мне даже показалось, что я куда ближе ему по духу, чем другой мужчина в их компании, которого я смог наконец рассмотреть. Высокий, светловолосый, элегантно одетый молодой человек, с крупноватым носом, в остальном красивый до безобразия. У него были надменные манеры и голос уставшего от жизни человека. А еще он показался мне чересчур лощеным, и это вызвало у меня особую неприязнь.
Затем я перевел взгляд на женщину. Сидя напротив меня в большом кресле, она как раз сбросила шляпу. Внешность у нее была необычная – утомленная мадонна, вот как хотелось ее назвать. Очень светлые, почти совсем белые волосы были разделены на прямой пробор и собраны узлом на шее, прикрывая уши. Бледное, измученное лицо было на удивление привлекательным. В светло-серых глазах с расширенными темными зрачками застыло выражение отстраненности. Ее взгляд был устремлен прямо на меня. Вдруг она заговорила:
– Присядьте, пока ваш друг не закончил с Ник.
Она говорила словно через силу, с притворными и вялыми интонациями, но ее голос, медлительный и плавный, покорял своей красотой. Мне показалось тогда, что я в жизни не видел человека столь же уставшего, как она. Уставшего не телом, а душой, словно убедившись в том, что все в мире бессмысленно и пусто.
– Мисс Бакли любезно помогла моему другу, когда он подвернул лодыжку сегодня утром, – объяснил я, принимая ее предложение.
– Ник рассказывала. – И она опять посмотрела на меня словно издали. – Надеюсь, теперь с его лодыжкой все в порядке?
Я почувствовал, что краснею.
– Да, обошлось без растяжения, – ответил я.
– А! Что ж… я рада, что Ник хотя бы это не выдумала. Знаете, она так виртуозно лжет, прямо божественно… Такое умение – настоящий дар небес.
Я не знал, что ответить. Мое замешательство, кажется, забавляло ее.
– Ник – моя старинная подруга, – сказала она, – но, по-моему, лояльность – утомительная добродетель, вы так не считаете? Сохраняется преимущественно у шотландцев – как их традиционная бережливость и привычка соблюдать день воскресный. Но Ник ведь лгунья, правда, Джим? Изумительная история про то, как у ее машины отказали тормоза, – Джим потом посмотрел и сказал, что с ними все в полном порядке.
Светловолосый густым баритоном подтвердил:
– Я кое-что понимаю в машинах.
И он повернул голову к окну. Снаружи среди других автомобилей особенно выделялся один: длинный, красный. Казалось, таких длинных и таких красных авто вообще не бывает на свете. Его вытянутый металлический капот так сиял полировкой, что глаза слепли. Превосходная машина!
– Это ваш автомобиль? – спросил я, повинуясь внезапному импульсу.
Он кивнул:
– Да.
Я с трудом поборол искушение сказать: «Сразу видно!»
Тут к нам как раз присоединился Пуаро. Я встал, он взял меня под руку, коротко кивнул всей компании и торопливо поволок меня прочь.
– Все устроено, друг мой. Мы навестим мадемуазель в Эндхаузе в половине седьмого. К тому времени она уже вернется с прогулки на автомобиле. Да, да, вернется обязательно, живая и здоровая.
Его лицо выражало волнение, в голосе звучала тревога.
– Что вы ей сказали?
– Испросил ее согласия на беседу со мной – и как можно скорее. Сначала она не хотела соглашаться – и неудивительно. Она думала – я прямо видел, как мысли мелькали у нее в голове: «Кто он, этот коротышка? Грубиян? Выскочка? Кинорежиссер?» Будь у нее возможность отказаться, она сделала бы это, но я не дал ей шанса, – когда вас застигают подобной просьбой врасплох, легче ответить согласием, чем наоборот. Она сказала, что будет дома к шести тридцати. Ça y est![18]
Я рискнул заметить, что тогда все, кажется, в порядке, но мое замечание не встретило одобрения. Пуаро нервничал, как та самая кошка на раскаленной крыше. Весь день он ходил туда-сюда по нашей гостиной, бормоча что-то себе под нос и переставляя с места на место безделушки. Когда я заговаривал с ним, он только отмахивался от меня и тряс головой.
Едва стрелки часов показали шесть, мы вышли из отеля.
– Невероятно, – заметил я, когда мы спускались с террасы. – Пытаться застрелить кого-то в саду отеля… Только сумасшедший мог пойти на такой риск.
– Я с вами не согласен. При одном условии это вполне безопасное мероприятие. Начать с того, что по саду никто не гуляет. Люди в отелях похожи на стадо овец. Здесь принято сидеть на террасе с видом на море – eh bien, все сидят на террасе и смотрят на море. И только я, единственный оригинал, выбираю террасу с видом на сад. Но даже я ничего не вижу. В саду есть где укрыться, вы ведь не могли не заметить: деревья, группы пальм, цветущие кусты. Кто угодно мог спрятаться среди них и, никем не замеченный, подождать, когда мадемуазель пройдет мимо. А она обязательно должна была пройти этим путем. Идти от Эндхауза по дороге куда дольше… Мадемуазель Ник Бакли наверняка из тех, кто всегда опаздывает, а потому выбирает самый короткий путь!
– И все равно он сильно рисковал. Его могли увидеть, а стрельбу трудно выдать за несчастный случай.
– Несчастный случай тут ни при чем.
– То есть?
– Так, небольшая догадка. Она может подтвердиться, а может, и нет. Не будем пока о ней; вернемся к тому, о чем я говорил раньше, – к главному условию.
– Каково же оно?
– Вы и сами могли бы назвать мне его, Гастингс.
– Ни в коем случае не хочу лишать вас удовольствия блеснуть умом за мой счет!
– О! Какой сарказм! Сколько иронии! Что ж, пожалуйста: условие прямо-таки бросается в глаза – мотив убийства наверняка не очевиден. Будь оно иначе – вот тогда это действительно был бы риск! Люди стали бы говорить: «Интересно, уж не сделал ли это Такой-то? Где находился Такой-то, когда раздался выстрел?» Нет, убийца – потенциальный убийца, точнее говоря, – в данном случае не очевиден. И вот почему я так боюсь, Гастингс! Да, сейчас я очень боюсь. Я успокаиваю себя. Я говорю себе: «Их четверо». Я твержу: «Ничего не случится, пока они все вместе». Я повторяю: «Только безумец пойдет на такой риск!» И все равно мне страшно. Эти «несчастные случаи» – я хочу знать о них всё!
Он резко отвернулся.
– Еще рано. Пойдемте по дороге. Саду все равно нечего нам предложить. Давайте осмотрим кружной путь к Эндхаузу.
Дорога вывела нас из главных ворот отеля направо и повела вверх по крутому холму. К вершине она сужалась, а на изгороди мы увидели объявление: «ТОЛЬКО К ЭНДХАУЗУ».
Мы пошли по тропе; через пару сотен ярдов она сделала крутой поворот, и мы оказались у покосившихся подъездных ворот, которые явно не мешало бы покрасить.
За воротами, справа от входа, была сторожка. Она пикантно контрастировала с воротами и заросшей травой подъездной аллеей. Небольшой садик вокруг сторожки был безупречно ухожен, оконные рамы и ставни сияли свежей краской, за стеклами висели яркие чистые занавески.
Какой-то человек в линялой норфолкской куртке трудился над клумбой. Едва ворота заскрипели, он выпрямился и поглядел на нас. Это оказался мужчина лет шестидесяти, шести футов росту, могучего телосложения, с обветренным лицом. Он был почти лыс. Его живые голубые глаза сверкали лукавством. Мужчина показался мне добрым малым.
– День добрый, – заметил он, когда мы шли мимо.
Я ответил ему тем же и всю дорогу к дому, пока мы шли по подъездной аллее, спиной чувствовал его любопытный взгляд.
– Интересно, – подумал Пуаро вслух.
Но на этом его мысли вслух и закончились, и я так и не узнал, что именно его заинтересовало.
Дом оказался довольно большим и угрюмым. Он стоял в плотном кольце деревьев, ветки которых ложились прямо на крышу, нуждавшуюся в капитальном ремонте. Окинув строение оценивающим взглядом, Пуаро взялся за ручку звонка – это был старинный звонок, и требовалась воистину сила Геркулеса, чтобы добиться от него хотя бы звука; зато, раз начав звонить, он долго не останавливался, и его переливы наполняли дом горестным эхом.
Дверь отворила женщина средних лет – «приличная особа в черном» – так, по-моему, ее следовало бы описать. В высшей степени респектабельная, довольно мрачная и совершенно равнодушная.
Мисс Бакли, заявила она, еще не возвращалась. Пуаро объяснил, что нам назначена встреча. Ему стоило некоторого труда настоять на своем, ибо особа явно питала некоторую подозрительность к иностранцам. Льщу себя надеждой, что исключительно моя внешность обернула тогда дело в нашу пользу. Нас не только пустили на порог, но и провели в гостиную, где оставили ожидать возвращения мисс Бакли.
В гостиной уже не чувствовалось никакого уныния. Комната выходила окнами на море и была залита солнечным светом. Обстановка выдавала своего рода конфликт поколений: солидная викторианская мебель мешалась с ультрасовременными добавлениями самой дешевой разновидности, отчего комната казалась несколько потрепанной. На окнах висели портьеры из линялой парчи, зато обивка диванов и кресел резала глаз новизной и яркостью, а среди диванных подушек не было и двух похожих. Стены украшали семейные портреты; иные из них показались мне недурными. В комнате был граммофон с горой пластинок и переносное радио; книги почти отсутствовали; на диване лежала одна-единственная раскрытая газета. Пуаро взял ее, но тут же, поморщившись, положил снова. Это оказался «Сент-Лу уикли геральд энд дайректори». Однако что-то побудило его взяться за листок во второй раз, и он как раз проглядывал одну из колонок, когда в комнату вошла Ник Бакли.
– Принесите лед, Эллен, – бросила она через плечо, прежде чем обратиться к нам. – Ну, вот и я, от остальных избавилась… Умираю от любопытства. Может, я – та самая героиня, которую давно ищут киношники? Вы так серьезно говорили со мной тогда, в отеле, – сказала она Пуаро, – что я и представить ничего другого не могу. Ну же, сделайте мне выгодное предложение.
– Увы! Мадемуазель… – начал Пуаро.
– Только не говорите, что всё совсем не так, – перебила она его. – Не говорите, что вы пишете миниатюры и горите желанием продать мне одну из них. Но нет – с такими усами, да еще живя в «Маджестике», где еда гадкая, а цены такие, что во всей Англии выше не найдешь, – нет, вы просто не можете промышлять чем-нибудь в таком роде.
Женщина, открывшая нам дверь, вошла в комнату с подносом, на котором стояли бутылки и лед. Не переставая болтать, Ник принялась ловко смешивать коктейли. Однако молчание Пуаро (столь нехарактерное для него обычно) произвело на нее наконец должное впечатление. Она осеклась, не долив бокал, и резко бросила:
– Хорошо, говорите.
– Это и есть моя цель, мадемуазель – чтобы все было хорошо. – Он принял из ее рук коктейль. – За ваше здоровье, мадемуазель, за ваше долгое и доброе здравие.
Девушка была отнюдь не глупа. От нее не укрылась значительность, с которой он произнес эти слова.
– Что-нибудь случилось?
– Да, мадемуазель. Вот…
Он протянул ей ладонь, на которой лежала пуля. Озадаченно нахмурившись, девушка взяла ее.
– Вы знаете, что это такое?
– Конечно, знаю. Это пуля.
– Совершенно верно. Мадемуазель, сегодня утром мимо вас пролетела вовсе не оса – это была пуля.
– Вы хотите сказать… какой-то псих с криминальными наклонностями стрелял в саду отеля?
– Похоже, что так.
– Черт меня побери, – сказала Ник, не выбирая выражений. – Похоже, я и впрямь заговоренная. Это уже четвертый раз.
– Да, – сказал Пуаро. – Четвертый. И я хотел бы, мадемуазель, услышать все о первых трех.
Она уставилась на него.
– Я хочу убедиться в том, что это были случайности.
– Ну конечно, случайности! А что же еще?
– Мадемуазель, наберитесь мужества. Я могу вас шокировать. Что, если кто-то покушается на вашу жизнь?
Но Ник только прыснула в ответ. Похоже, сама мысль об этом сильно ее забавляла.
– Что за чуднáя идея! Дорогой вы мой, да кому, скажите на милость, нужна моя жизнь? Я же не юная наследница миллионов, чья смерть открывает дорогу к несметному богатству. Я бы порадовалась, попытайся кто-то меня убить, – все разнообразие, – но, боюсь, на это нет ни малейшей надежды!
– Так вы расскажете мне об этих случайностях, мадемуазель?
– Разумеется, но в них нет ничего особенного. Обычные глупые совпадения. Над моей кроватью висит картина в тяжеленной раме. Ночью она упала. По чистой случайности прямо перед этим я услышала, что где-то в доме хлопает дверь: я встала и пошла закрыть ее, только поэтому меня и не убило. А так мне, наверное, размозжило бы голову. Это был номер первый.
Пуаро не улыбнулся.
– Продолжайте, мадемуазель. Давайте перейдем к номеру второму.
– Ну, этот еще слабее. От дома к морю ведет крутая тропа. Я хожу по ней купаться. Там, в самом низу, есть скала, с которой удобно прыгать в море. Так вот, один валун расшатался и, когда я спускалась, покатился за мной – и тоже чуть не убил. В третий раз все было по-другому. Что-то стряслось с тормозами моей машины – не знаю, что именно; механик в гараже говорил, но я не запомнила. Короче, если бы я проехала через ворота и стала спускаться по холму вниз, то не смогла бы остановиться до тех пор, пока не врезалась в ратушу. Ратуше, конечно, ничего, а от меня осталось бы мокрое место. К счастью, я тогда уже на ходу вспомнила, что опять забыла кое-что дома, и повернула назад, а потому только врезалась в лавровую изгородь.
– И вы не знаете, в чем там была проблема?
– Спросите в гараже Мотта, там знают. Кажется, что-то простое… открученная гайка, что-то в этом роде. Я даже подумала, может, это сынишка Эллен покопался… у моей горничной, которая открыла вам дверь, есть сын. Мальчишек ведь хлебом не корми, дай заглянуть в нутро автомобиля. Но Эллен, конечно, клянется, что он и близко не подходил к машине. Думаю, что бы там ни говорил Мотт, а в ней просто что-то разболталось.
– А где ваш гараж, мадемуазель?
– С другой стороны, за домом.
– Он обычно заперт?
От удивления Ник сделала большие глаза.
– Ой! Нет. Конечно нет.
– То есть кто угодно может подойти к автомобилю незамеченным и пошарить в нем?
– Ну… да… наверное. Но это же так глупо.
– Нет, мадемуазель. Это вовсе не глупо. Вы не понимаете. Вам грозит опасность – серьезная опасность. Это говорю вам я. А вы знаете, кто я?
– Нет, – ответила Ник затаив дыхание.
– Я Эркюль Пуаро.
– А! – отозвалась Ник довольно невнятно. – А, ну да.
– Мое имя вам что-нибудь говорит, а?
– О, да.
Она беспокойно заерзала. Взгляд у нее сделался затравленный. Пуаро пристально наблюдал за ней.
– Вам неловко. По всей видимости, это означает, что вы не читали книг обо мне.
– Нет… ну… читала, но не все. Однако ваше имя я знаю.
– Мадемуазель, вы вежливая маленькая лгунья. – (Я вздрогнул, вспомнив слова, которые прозвучали в отеле «Маджестик» после ланча в тот день.) – Я забыл – вы ведь еще совсем дитя – вряд ли вы слышали. Так проходит мирская слава… Мой друг – он все вам расскажет.
Ник посмотрела на меня. Я смущенно покашлял.
– Месье Пуаро был… есть… был великим детективом, – объяснил я.
– Ах, мой друг! – воскликнул Пуаро. – И это всё? Mais dis donc![19] Почему вы не расскажете мадемуазель о том, что я уникальный, непревзойденный, единственный в своем роде детектив?
– В этом нет необходимости, – холодно ответил я. – Вы уже сами все сказали.
– О, да, но мне было бы куда приятнее сохранить скромность. Нельзя же петь дифирамбы самому себе.
– Действительно, зачем же лаять самому, когда есть собака, – с притворным сочувствием поддержала его Ник. – Кстати, как зовут пса? Доктор Ватсон, я полагаю?
– Мое имя Гастингс, – ответил я также холодно.
– Битва в тысяча шестьдесят шестом году[20], – ответила Ник. – Ну, и кто сказал, что я не образованна?.. Ой, нет, это все так чудесно! Неужели вы правда думаете, что кто-то хочет со мной разделаться? Вот было бы здорово!.. Но нет, такого ведь не бывает. Только в книжках. Наверное, месье Пуаро – как хирург, который придумал какую-то хитрую операцию и теперь непременно хочет прооперировать всех, или как врач, который открыл новую болезнь и хочет, чтобы она оказалась у всех и каждого…
– Sacré tonnerre![21] – рявкнул Пуаро. – Да будете вы говорить серьезно или нет? Вам было бы совсем не до шуток, мадемуазель, лежи вы сейчас в саду отеля мертвая: очаровательный маленький труп с аккуратной дырочкой в голове, а не в шляпке. Уж тогда-то вы вряд ли стали бы смеяться, а?
– Во время спиритического сеанса раздавался жуткий потусторонний смех, – отозвалась Ник. – Если говорить серьезно, месье Пуаро, то я, конечно, благодарна вам за заботу и все такое, но, по-моему, это была не более чем случайность.
– Вы упрямы, как сам дьявол!
– Поэтому меня и зовут Ник. Про моего деда болтали, будто он продал душу дьяволу. И все вокруг звали его Старый Ник[22]. Вредный был старикан – но такой занятный… Я его обожала. Вечно таскалась за ним повсюду, вот нас и прозвали: Старый Черт и Молодая Чертовка. А по-настоящему меня зовут Магдала.
– Очень необычное имя.
– Да, и тоже семейное. В семействе Бакли всегда были Магдалы. Вон одна из них.
Она кивнула на стену с портретом.
– А! – отозвался Пуаро. Затем, взглянув на другой портрет, над каминной полкой, спросил: – Это ваш дедушка, мадемуазель?
– Да, впечатляет, правда? Джим Лазарус предложил его купить, но я отказалась. У меня слабость к Старому Нику.
– Ага! – С минуту Пуаро молчал, потом очень серьезно сказал: – Revenons à nos moutons[23]. Выслушайте меня, мадемуазель. И, умоляю вас, сохраняйте серьезность. Вам грозит опасность. Сегодня кто-то стрелял в вас из маузера…
– Из маузера?.. – Девушка вздрогнула.
– Да, а что? Вы знаете кого-то, у кого есть маузер?
Она улыбнулась:
– У меня у самой он есть.
– У вас?
– Да – папин. Папа привез его с войны. С тех пор он валяется по дому. Только вчера я видела его вон в том ящике.
Девушка показала на старомодное бюро. Вдруг, словно ее посетила неожиданная идея, она встала, подошла к нему и потянула на себя ящик. Краски сбежали с ее лица. Дрогнувшим голосом она сказала:
– Ой! А его… нет.
Глава 3
Случайные совпадения?
С этого момента разговор принял совершенно иной оборот. До тех пор Пуаро и девушка не понимали друг друга. Пониманию препятствовала бездна разделявших их лет. Его слава, его репутация не значили для нее ровно ничего – она принадлежала к иному поколению, знающему лишь те имена, которые на слуху в настоящий момент. Вот почему все его предостережения были напрасны. Она видела в нем лишь пожилого иностранца, до смешного склонного к мелодраме.
Такое отношение озадачивало Пуаро. Особенно страдало его тщеславие. Ведь он всегда исходил из того, что имя Эркюля Пуаро известно всем. И вдруг он повстречал девушку, не знающую, кто он такой. Поделом ему, невольно думал я, но как некстати для самой девушки!
Однако после пропажи пистолета все пошло иначе. Ник перестала видеть в этой истории лишь смешную шутку. Конечно, легкомыслие не покинуло ее, ведь таково было ее кредо, ее принцип – ничего не принимать близко к сердцу, – но ее поведение заметно изменилось.
Вернувшись к нам, девушка присела на ручку кресла и наморщила лоб.
– Странно, – произнесла она.
Пуаро тут же накинулся на меня:
– Помните, Гастингс, я говорил об одной маленькой идее? Так вот, она оказалась верна! Предположим, мадемуазель обнаруживают в саду отеля мертвой. Не сразу – там ходят редко. А рядом с ней, на земле, лежит ее собственный пистолет. Достойная мадам Эллен, вне всякого сомнения, узнаёт его. Тут же начинаются разговоры о бессоннице, тревоге…
Ник беспокойно заерзала.
– Это правда. Я сейчас ужасно нервная… Все твердят мне, что я прямо сама не своя. Да – именно так бы все и объяснили…
– И вынесли бы вердикт – самоубийство. На пистолете отпечатки пальцев самой мадемуазель, и ничьих больше – удобно, просто и убедительно…
– Чертовски забавно! – воскликнула Ник, но по ее тону я с облегчением понял, что на самом деле забавно ей не было.
Пуаро воспринял ее слова в традиционном смысле.
– N’est ce pas?[24] Неужели вы не понимаете, мадемуазель, что этому необходимо положить конец? Четыре раза убийца ошибался, но на пятый его расчет может оказаться верен.
– И тогда готовьте катафалк на резиновом ходу, – прошептала Ник.
– Нет, мы с моим другом здесь, и мы не допустим этого! – Я был благодарен ему за это «мы». Пуаро имеет привычку иногда забывать о моем существовании.
– Да, – вставил я. – Вам не о чем беспокоиться, мисс Бакли. Мы вас защитим.
– Ужасно мило с вашей стороны, – сказала Ник. – И вообще, все это просто восхитительно. Жуть, до чего интересно.
Говорила она по-прежнему весело и легкомысленно, но в ее глазах, как мне показалось, была тревога.
– И первое, что нам надлежит сделать, – сказал Пуаро, – это провести консультацию. – Он сел и улыбнулся ей в самой дружеской манере. – Для начала, мадемуазель, банальный вопрос: у вас есть враги?
Ник с сожалением покачала головой.
– Боюсь, что нет, – ответила она, как будто извиняясь.
– Bon[25]. Тогда рассмотрим иную возможность. Зададим вопрос из кино и детективных романов – кому выгодна ваша смерть, мадемуазель?
– Даже не представляю, – сказала Ник. – Потому-то все и выглядит так нелепо. Конечно, есть этот старый амбар, но он заложен-перезаложен, крыша протекает, а на участке под ним точно нет ни угля, ни еще чего-нибудь стоящего.
– Так, значит, дом заложен?
– Да. Другого выхода не было. Налог на наследство пришлось платить дважды, причем почти подряд. Шесть лет назад умер дед, потом брат. Мои финансовые дела накрылись медным тазом…
– А ваш отец?
– Его комиссовали с войны домой, потом он подхватил пневмонию и в девятнадцатом году умер. А мама умерла, когда я была еще ребенком. Я жила здесь с дедом. Они с па не ладили – что совсем не удивительно, – и па подкинул меня старику, а сам отправился по свету куда глаза глядят. Джеральд – мой брат – тоже был с дедом в контрах. Наверное, так было бы и со мной, будь я мальчишкой. Но я была девочкой, и это меня спасало. Дед часто говорил, что я вся в него, характером тоже. – Она рассмеялась. – Сам-то он был настоящим повесой. Но отчаянно везучим. О нем говорили, что он превращает в золото все, к чему ни прикоснется. Однако он был игрок и сразу спускал все в карты. Когда он умер, то оставил только этот дом да участок. Мне было тогда шестнадцать, а моему брату Джеральду – двадцать два. Три года спустя Джеральд погиб в автокатастрофе, и дом отошел ко мне.
– А после вас, мадемуазель? Кто ваш ближайший родственник?
– Мой кузен, Чарльз. Чарльз Вайз. Он здешний юрист. Хороший и достойный человек, но ужасно скучный. Он снабжает меня дельными советами и пытается обуздать мои экстравагантные привычки.
– А также ведет все ваши дела, а?
– Ну да, если можно их так назвать. Какие уж у меня дела… Кстати, это он помог мне получить залог за дом, и он же заставил меня сдать сторожку.
– Ах да! Сторожка. Я как раз хотел расспросить вас о ней. Так она сдается?
– Да – каким-то австралийцам. По фамилии Крофт. Невероятно сердечные, и всё в таком духе. Прямо тоска берет. Вечно таскают мне всякую всячину – то сельдерей, то молодой горошек… Их, видите ли, шокирует, как я запустила сад. И вообще, они слишком часто путаются у меня под ногами – по крайней мере, он. До того дружелюбен, что сил нет. Она-то калека, бедняжка, и целыми днями лежит у себя на диване… Но ничего, зато они платят ренту, это главное.
– И давно они здесь?
– О!.. С полгода.
– Понятно. Итак, кроме этого вашего кузена… кстати, по какой линии он вам родня, по материнской или по отцовской?
– По материнской. Мою мать звали Эми Вайз.
– Bien! Да, я хотел спросить, помимо этого кузена у вас есть родственники?
– Есть, очень дальние – Бакли из Йоркшира.
– И больше никого?
– Никого.
– Вам здесь одиноко.
Ник вытаращила на него глаза.
– Одиноко? Скажете тоже. Я здесь вообще редко бываю. Обычно я живу в Лондоне. И потом, с родичами всегда такая морока. Вечно лезут не в свое дело, советы дают… Нет, одной веселее.
– В таком случае не стану терять время, выражая вам свое сочувствие. Я вижу, вы девушка современных взглядов, мадемуазель. Поговорим лучше о ваших домочадцах.
– Хорошо звучит!.. Эллен – вот и все мои домочадцы. И ее муж, он садовник… кстати, никуда не годный. Я почти ничего не плачу им обоим, зато позволяю держать здесь ребенка. Эллен прислуживает мне, когда я одна, а когда с гостями, мы нанимаем ей в помощь кого и где только можем. Кстати, в понедельник я устраиваю вечеринку. На той неделе ведь начало регаты.
– В понедельник – а сегодня суббота… Так, так… А теперь, мадемуазель, поговорим о ваших друзьях – о тех, с кем вы были сегодня за ланчем, к примеру.
– Ну, Фредди Райс – девушка со светлыми волосами, – она практически моя лучшая подруга. Жизнь у нее не сложилась. Она неудачно вышла замуж – ее муж пьяница, наркоман и вообще тот еще тип. Год или два назад она от него ушла. Но ни к кому так и не пристала. Хоть бы она уже получила развод и вышла за Джима Лазаруса.
– Лазарус? Торговля антиквариатом на Бонд-стрит?
– Да. Джим – единственный наследник. Купается в деньгах, ясное дело. Видели его машину? Он, конечно, еврей, но чертовски порядочный. И предан Фредди. Они везде вместе. Уик-энд они проведут в «Маджестике», а в понедельник переберутся ко мне.
– А муж миссис Райс?
– Эта скотина? О нем давно уже нет ни слуху ни духу. Никто не знает, куда он подевался. Фредди в жутком положении. Разве можно развестись с кем-то, когда не знаешь, где он?
– Évidemment![26]
– Бедная Фредди, – задумчиво продолжала Ник. – Как ей не везет… А ведь все уже почти сладилось однажды. Она нашла его и все ему выложила, и он был совсем не против, только вот денег, чтобы привести в отель женщину, у него не оказалось. Кончилось тем, что раскошелилась она, а он взял денежки и скрылся, и никто с тех пор о нем ничего не слышал. Ну, не мерзость ли, я вас спрашиваю?
– Святые небеса! – воскликнул я.
– Мой друг Гастингс шокирован, – заметил Пуаро. – Будьте, пожалуйста, осторожнее, мадемуазель. Он отстал от жизни, понимаете ли. Совсем недавно вернулся из дальних краев, где бескрайние просторы и все такое прочее, так что ему еще предстоит обучиться современному языку.
– А что тут особенного? – удивилась Ник, широко раскрыв глаза. – Все знают, что такие люди есть. Хотя, по мне, так это все равно подлость. Бедная старушка Фредди оказалась тогда в аховом положении, она прямо не знала, куда приткнуться…
– Да, неприятно. А ваш другой друг, мадемуазель? Капитан Челленджер?
– Джордж? Его я знаю всю жизнь – ну, последние пять лет по крайней мере. Отличный парень, наш Джордж.
– И хочет, чтобы вы вышли за него замуж, а?
– Да, иногда. За полночь или после второго бокала портвейна.
– Но вы тверды, как кремень.
– Что толку нам с Джорджем жениться? У нас на двоих и стручка бобового нет. К тому же с ним можно умереть от скуки. От него только и слышишь: «надо играть за своих» да «старая добрая школа». А самому уже сорок.
Это замечание заставило меня слегка моргнуть.
– То есть он уже одной ногой в могиле, – сказал Пуаро. – О! Не обращайте на меня внимания, мадемуазель. Я старый дедушка, я никто. Расскажите мне лучше о несчастных случаях. Начнем с картины…
– Ее опять повесили – на новый шнур. Можете посмотреть, если хотите.
Она встала и вышла из комнаты, мы – за нею. В ее спальне прямо над изголовьем висела написанная маслом картина в массивной раме.
– С вашего позволения, мадемуазель, – пробормотал Пуаро, снял туфли и взобрался на кровать. Внимательно изучив и шнур, и картину, он осторожно потянул ее на себя за край рамы, затем, скорчив гримасу, спустился.
– Да, если такая штука упадет кому-то на голову, ничего хорошего не будет… А раньше картина тоже висела на куске электрического провода?
– Да, только потоньше. Теперь я выбрала самый толстый.
– Это вполне понятно. А вы осматривали место разрыва – края были потерты?
– Наверное, да – но вообще-то я не обратила внимания. А зачем?
– Вот именно, зачем… Тем не менее мне бы очень хотелось на него взглянуть. Он еще в доме?
– Был на картине. Но человек, который вешал ее в последний раз, наверное, его выбросил.
– Жаль. Мне бы хотелось его увидеть.
– То есть вы не считаете, что это была случайность? А что тогда?
– Может быть, и случайность. Я ничего не утверждаю. Но вот история с тормозами – определенно не случайность. И камень, скатившийся по склону, тоже… кстати, мне бы хотелось осмотреть место, где это было.
Ник вывела нас в сад, к краю утеса. Внизу под нами сверкало и искрилось море. К нему сверху вела дикая тропа. Ник спустилась по ней туда, где все произошло, и Пуаро задумчиво кивнул. Потом он спросил:
– Сколько путей ведут в ваш сад, мадемуазель?
– Есть главные ворота – у сторожки. Вход для торговцев – калитка в стене примерно посередине дороги. Еще одна калитка – на этой стороне, недалеко от обрыва. Из нее попадаешь прямо на тропу, которая ведет от пляжа к отелю. А еще можно пройти через дыру в заборе, как я и сделала сегодня утром. Дорога через сады отеля – самый прямой путь в город.
– А ваш садовник – где он чаще всего работает?
– Ну, он обычно толчется где-нибудь на огороде или сидит в сарае для инструментов и делает вид, будто точит ножницы.
– То есть на той стороне дома? Значит, если бы кто-нибудь пришел сюда и столкнул с обрыва камень, то его никто не увидел бы?
Ник еле заметно вздрогнула.
– Вы… вы правда думаете, что так оно и было? – спросила она. – Мне как-то не верится. Напрасная трата времени.
Пуаро снова вытащил из кармана пулю и поглядел на нее.
– Видимо, не напрасная, мадемуазель, – сказал он тихо.
– Это наверняка какой-то псих.
– Возможно… Интересная тема для послеобеденной беседы – верно ли, что все преступники ненормальны? Допускаю, что в развитии их серых клеточек присутствуют отклонения. Но об этом пусть думают доктора. У меня другая работа. Я должен думать не о тех, кто виноват, а о тех, кто ни в чем не повинен, не о преступнике, а о жертве. И сейчас меня беспокоите вы, мадемуазель, а не тот неизвестный, что покушается на вас. Вы молоды и красивы, для вас светит солнце и вертится земля, вас ждут впереди жизнь и любовь. Вот о чем я сейчас думаю, мадемуазель. Скажите, ваши друзья – миссис Райс и мистер Лазарус – как долго они были здесь?
– Фредди приехала в эти края в среду. Пару дней провела у знакомой пары где-то в Тэвистоке, здесь же появилась вчера. Джим, кажется, тоже колесил по окрестностям.
– А капитан Челленджер?
– Он в Девонпорте. Приезжает сюда на своей машине, когда может, – обычно по выходным.
Пуаро кивнул. Мы шли назад к дому. Все молчали, когда он вдруг спросил:
– Мадемуазель, у вас есть подруга, которой вы можете доверять?
– Фредди.
– Кроме миссис Райс.
– Ну, не знаю… Наверное, есть. А почему вы спрашиваете?
– Потому, что я хочу, чтобы вы пригласили ее к себе, погостить – немедленно!
– О!
Ник, похоже, сильно удивилась. Минуту-другую она задумчиво молчала, затем с сомнением в голосе проговорила:
– Есть ведь Мэгги. Можно попытаться пригласить ее.
– Какая Мэгги?
– Моя кузина, из йоркширских Бакли. У них большая семья. Отец священник – ну, вы понимаете. Мэгги – моя ровесница, летом я обычно приглашаю ее погостить. Правда, с ней ужасно скучно – слишком уж она правильная, а ее прическа вошла в моду по чистой случайности… Короче, этим летом я надеялась обойтись без нее.
– Ни в коем случае. Ваша кузина, мадемуазель, нам замечательно подойдет. Она как раз тот человек, который нам нужен.
– Ладно, – сказала Ник со вздохом. – Дам ей телеграмму. Все равно я не знаю, кого еще можно сейчас пригласить. У всех уже есть планы. А она наверняка приедет, только пикник церковного хора мальчиков или кулинарный фестиваль для их матушек-вегетарианок могут ее задержать. Хотя что, по-вашему, она сможет сделать…
– Вы могли бы устроить так, чтобы она спала в вашей комнате?
– Да, наверное.
– Она не подумает, что это странная просьба?
– О, нет, Мэгги вообще не думает. Она только делает – и всё на полном серьезе, понимаете? Христианский труд – с усердием и верой… Ладно, телеграфирую ей, пусть приезжает в понедельник.
– Почему не завтра?
– С воскресными-то поездами? Она решит, что я при смерти, если я попрошу ее приехать завтра… Нет, пусть будет понедельник. А вы расскажете ей о злой судьбе, которая подстерегает меня на каждом шагу?
– Nous verrons…[27] А вы все шутите? Вы храбрая девушка, я рад это видеть.
– Все-таки разнообразие, – сказала Ник.
Что-то в ее тоне поразило меня, и я взглянул на нее с любопытством. Мне показалось, что она с нами не откровенна. Мы вернулись в гостиную. Пуаро стал снова листать газету, лежавшую на диване.
– Вы это читали, мадемуазель? – спросил он внезапно.
– «Сент-Лу геральд»? Не всерьез. Так, открываю иногда, взглянуть на таблицу приливов. Ее публикуют раз в неделю.
– Понимаю. Кстати, мадемуазель, а вы когда-нибудь писали завещание?
– Да, писала. Месяцев шесть назад. Перед тем как сделать оп.
– Qu’est ce que vous dites?[28] Какой еще оп?
– Операцию. Мне удалили аппендикс. Кто-то сказал, что лучше написать завещание, я и написала. Сразу почувствовала себя такой важной…
– А каковы условия завещания?
– Эндхауз я оставила Чарльзу. Остальное – Фредди, хотя, кроме дома, у меня все равно почти ничего нет. Да и налоги на наследство, скорее всего, превысят само наследство.
Пуаро рассеянно кивнул.
– Теперь я ухожу. Au revoir[29], мадемуазель. Остерегайтесь.
– Чего именно? – спросила Ник.
– Вы умны. Да, в этом вся проблема – кто знает, чего именно вам следует остерегаться? Кто может сказать?.. Но будьте уверены, мадемуазель: через несколько дней я узнаю правду.
– А до тех пор мне следует остерегаться отравы, бомб, револьверных выстрелов, автокатастроф и стрел, смазанных таинственными ядами южноамериканских индейцев, – радостно закончила Ник.
– Не смейтесь, мадемуазель, – сказал Пуаро серьезно. Дойдя до двери, он остановился. – Кстати, какую цену предлагал месье Лазарус за портрет вашего деда?
– Пятьдесят фунтов.
– А! – сказал Пуаро и с любопытством взглянул в темное, угрюмое лицо над камином.
– Но я ведь говорила вам, что не хочу продавать старика.
– Да, – ответил Пуаро. – Да, я понимаю.
Глава 4
Должно быть что-то еще!
– Пуаро, – обратился я к нему, едва мы вновь оказались на дороге. – Есть кое-что, о чем вы должны знать.
– Что же это, mon ami?
Я рассказал ему версию происшествия с автомобилем, которой поделилась со мной миссис Райс.
– Tiens! C’est intéressant, ça[30]. Есть такой тип людей – тщеславные, истеричные; они привлекают к себе внимание рассказами о том, как им удалось избежать верной смерти, и о всяких происшествиях с ними, которых никогда не бывало! Да, этот тип хорошо известен. Такие и увечья себе наносят не моргнув глазом, лишь бы им поверили.
– Но вы же не считаете…
– Что мадемуазель Ник принадлежит к этому типу? Нет, конечно. Вы ведь обратили внимание, Гастингс, сколько усилий пришлось нам приложить, чтобы убедить ее в грозящей ей опасности? Но и потом она продолжала насмешничать… Да, она истинное дитя своего времени, эта малышка. И тем не менее то, что сказала миссис Райс, очень интересно. Почему она это сказала? Даже если это правда, зачем вообще об этом говорить? Совершенно без надобности – даже gauche[31].
– Да, – сказал я. – Вы правы. По-моему, она и к разговору-то это приплела совсем некстати – без всяких видимых причин.
– Это любопытно. Да, весьма любопытно… А я люблю, когда проявляются такие маленькие любопытные несообразности. В них есть смысл. Они как указательные знаки.
– Куда же они указывают?
– Тут, мой милый Гастингс, вы нащупали наше самое слабое место. Куда? Вот именно, куда? Увы, мы узнаем это не раньше, чем сами туда придем.
– Скажите мне, Пуаро, – продолжал я. – Почему вы настояли на том, чтобы она пригласила к себе эту кузину?
Пуаро остановился и возмущенно погрозил мне пальцем.
– Задумайтесь, – воскликнул он. – Задумайтесь хотя бы на одну минутку, Гастингс. Как нас обогнали! Как у нас связаны руки! Найти преступника после того, как преступление совершено, – c’est tout simple![32] По крайней мере, для человека с моими способностями. Совершенное преступление – это как личная подпись убийцы. Но у нас нет преступления – более того, нам оно не нужно. Расследовать преступление, которое еще не совершено, – вот задача уникальной сложности.
Какова же наша главная цель? Обеспечить безопасность мадемуазель. А это нелегко. Нет, это очень трудно, Гастингс. Мы ведь не можем не спускать с нее глаз и днем и ночью, не можем даже прислать полицейского в больших ботинках, чтобы тот сделал это за нас. И провести ночь в спальне молодой девушки для нас тоже невозможно. Так что это дело – просто клубок неразрешимых трудностей.
Но кое-что мы все-таки можем. Мы можем усложнить убийце задачу. Мы можем предупредить мадемуазель, чтобы она была начеку все время, а еще мы можем пригласить незаинтересованного свидетеля. Надо быть по-настоящему умным человеком, чтобы обойти оба эти препятствия.
Он сделал паузу, а потом изменившимся голосом добавил:
– Но я боюсь, Гастингс…
– Чего же?
– Я боюсь… что он действительно умен. И у меня тяжело на сердце. Да, очень тяжело.
– Пуаро, – сказал я, – от ваших слов мне становится не по себе.
– Мне тоже… Послушайте, мой друг, эта местная газетенка, «Сент-Лу геральд». Знаете ли вы, на каком месте она была раскрыта? На маленькой заметке, в которой говорилось: «Среди гостей отеля – месье Эркюль Пуаро и капитан Гастингс». Предположим – только предположим, – что кто-то прочел эту заметку. Значит, ему известно мое имя – оно всем известно…
– Кроме мисс Бакли, – усмехнулся я.
– Она маленькая пустоголовая девчонка, какой с нее спрос. Серьезный человек – преступник – наверняка знает мое имя. Он наверняка испугается. И удивится. Станет задавать себе вопросы. Трижды он покушался на жизнь мадемуазель – и вдруг в окрестностях появляется Эркюль Пуаро. «Что это, совпадение?» – спросит он себя. И испугается, решив, что вряд ли. И как он поступит тогда?
– Заметет следы и ляжет на дно, – предположил я.
– Да; или, если у него есть хоть капля мужества, он может решиться нанести удар немедленно, не теряя времени. Я еще не успею навести справки, а мадемуазель – пуф! – и уже мертва. Именно так поступил бы человек решительный.
– Но кто, по-вашему, мог прочесть эту заметку в газете, кроме самой мисс Бакли?
– Заметку читала не она. Когда я назвал свое имя, оно не произвело на нее ни малейшего впечатления. Она его просто не узнала. У нее даже в лице ничего не дрогнуло. Кроме того, она нам говорила, что заглядывает в эту газету только ради таблицы приливов… Так вот, на той странице ее не было.
– Думаете, кто-то в доме…
– Да, либо в доме, либо вхож в него. А это совсем не трудно – двери открыты настежь, заходи любой. Вне всякого сомнения, друзья мисс Бакли просто приходят и уходят, когда им вздумается.
– У вас есть какие-нибудь догадки? Подозрения?
Пуаро всплеснул руками:
– Никаких. Каков бы ни был мотив преступника, он, как я и предполагал, не очевиден. Именно в этом состоит его алиби, именно это позволило ему действовать с такой решимостью сегодня утром. С одной стороны, ни у кого, похоже, нет оснований желать смерти маленькой Ник. Ее собственность? Дом наследует кузен, и еще вопрос, нужна ли ему эта заложенная-перезаложенная развалюха? Ведь это даже не его фамильное гнездо. Он-то не Бакли, вы же помните? Конечно, этого Чарльза Вайза все равно следует повидать, но идея о том, что он может оказаться убийцей, представляется мне фантастической. Затем мадам, лучшая подруга, с отрешенным взглядом и видом заблудшей мадонны…
– Вы тоже это заметили? – спросил я, вздрогнув.
– Какое отношение имеет она к этому делу? Она сообщает вам, что ее подруга – лгунья. C’est gentil, ça![33] Зачем она это говорит? Возможно, она боится чего-то, что Ник может рассказать о ней? Может быть, это что-то связано с машиной? Или это лишь предлог, а ее страх вызван чем-то совсем другим? И ковырялся ли кто-нибудь в машине, а если да, то кто? И что она знает об этом? Потом шикарный блондин, месье Лазарус. Как он связан со всей этой историей? Он, его роскошный автомобиль и его деньги. Имеет ли он какое-то отношение к покушениям? Капитан Челленджер…
– На его счет даже не сомневайтесь, – поспешно ввернул я. – Pukka sahib[34].
– Вне всякого сомнения, он учился в правильной, с вашей точки зрения, школе. К счастью, я, как иностранец, далек от подобных предрассудков и могу вести расследование, не оглядываясь на них. Но, должен признать, мне и впрямь трудно связать капитана Челленджера с готовящимся преступлением. Скорее даже, у него нет с ним никакой связи.
– Конечно, нет, – одобрительно поддержал его я.
Пуаро внимательно взглянул на меня.
– Вы странно влияете на меня, Гастингс. У вас просто потрясающее отсутствие чутья – стоит вам указать направление, и меня так и тянет в другую сторону. Вы из тех восхитительных людей – честных, доверчивых, благородных, – которые неизбежно попадаются на удочку мошенникам. Это вы вкладываете деньги в сомнительные нефтяные месторождения и мифические золотые прииски. Это вы обеспечиваете пройдохам и аферистам всех мастей верный кусок хлеба… Да, я, пожалуй, займусь этим капитаном Челленджером – вы пробудили во мне червя сомнения.
– Мой дорогой Пуаро, – воскликнул я сердито. – Вы ведете себя безрассудно. Я столько странствовал по свету…
– И ничему не научились, – с грустью ответил мой друг. – Удивительно, но факт.
– Полагаете, мне удалось бы преуспеть на моем ранчо в Аргентине, будь я тем доверчивым простофилей, каким вы меня считаете?
– Не сердитесь, умоляю вас, mon ami. Вы действительно добились впечатляющих успехов – вы и ваша супруга.
– Белла, – ответил я, – всегда руководствуется моим суждением.
– Она столь же мудра, сколь и очаровательна, – сказал Пуаро. – Давайте не будем ссориться, друг мой. Взгляните, вон там, впереди, вывеска, на ней слова: «Гараж Мотта». Полагаю, это о нем говорила мадемуазель Бакли. Несколько вопросов, заданных его владельцу, помогут нам вскоре прояснить одно маленькое дельце.
Мы вошли, и Пуаро представился, сказав, что пришел по рекомендации мисс Бакли. Расспросив владельца о том, можно ли нанять в его гараже автомобиль для дневных прогулок, он плавно перешел на тему поломки машины самой мисс Бакли, случившейся совсем недавно.
Владелец гаража стал вдруг необычайно словоохотлив. Как выяснилось, он в жизни не видел столь странной поломки. Технические термины так и сыпались из него. Я, увы, мало понимаю в механизмах; Пуаро, по-моему, и того меньше. Однако главное мы все же уяснили: в машине действительно кто-то поковырялся. Повреждение было совсем несложным и нанесено быстро.
– Итак, – подвел итог Пуаро, когда мы вышли из гаража. – Малышка Ник оказалась права, а богатый месье Лазарус ошибался. Гастингс, друг мой, все это очень интересно.
– И что же нам теперь делать?
– Мы пойдем на почту и дадим телеграмму, если успеем.
– Телеграмму? – с надеждой переспросил я.
– Да, – ответил Пуаро задумчиво. – Телеграмму.
Почта была еще открыта. Мой друг написал и отправил телеграмму. В ее содержание он меня не посвятил. Я чувствовал, как ему хочется, чтобы я его расспросил, но я сдержался.
– Какая досада, что завтра воскресенье, – заметил он, когда мы повернули назад, к отелю. – Придется отложить визит к месье Вайзу до утра понедельника.
– Вы могли бы найти его и дома.
– Разумеется. Но мне это ни к чему. Я хочу получить у него профессиональную консультацию и составить мнение о нем как о юристе.
– Понимаю, – глубокомысленно ответил я. – Полагаю, так действительно лучше.
– Например, большое значение имел бы его ответ на один маленький вопрос. Если сегодня в двенадцать часов тридцать минут месье Чарльз Вайз был у себя в конторе, значит, это не он стрелял из пистолета в саду отеля «Маджестик».
– Не следует ли нам проверить алиби и тех троих, кто был тогда в отеле?
– Это значительно труднее. Любой из них мог под тем или иным предлогом покинуть остальных, выйти через террасу в сад – большие окна в гостиной, курительной, кабинете и салоне постоянно распахнуты настежь, – спрятаться там, где должна была пройти девушка, выстрелить и вернуться назад тем же путем – и все это за несколько минут. К тому же, mon ami, мы с вами до сих пор не можем быть уверены в том, что знакомы со всеми действующими лицами этой маленькой драмы. Есть еще почтенная Эллен и ее муж, которого мы даже не встречали. Оба живут в доме, и оба, вполне возможно, втайне обижены на мадемуазель. В сторожке обитают неизвестные нам австралийцы. А могут быть и другие, неведомые нам друзья и знакомые мадемуазель, о которых она не упомянула лишь потому, что ни в чем их не подозревает. Не могу избавиться от ощущения, Гастингс, что мы еще далеко не все знаем, что у этой истории есть второй план, который мы пока даже не видели. А еще я подозреваю, что мадемуазель не все нам рассказала.
– Думаете, она что-то скрывает?
– Вот именно.
– Может быть, она кого-то выгораживает?
Пуаро энергично затряс головой:
– Нет, нет. В этом смысле она как раз была совершенно откровенна. Я убежден, что о покушениях на ее жизнь она действительно рассказала нам все, что знает. Но есть еще что-то, не имеющее, как ей кажется, никакого отношения ко всей этой истории. И мне очень хотелось бы знать, что это. Ибо я – скажу без ложной скромности – куда умнее этой une petite comme ça[35]. Я, Эркюль Пуаро, могу усмотреть связь там, где она ее не видит. Эта недостающая деталь может дать мне ключ, который я ищу. Ибо со всей прямотой и искренностью заявляю вам, Гастингс, что сейчас я подобен кораблю в ночном море. И пока впереди не мелькнет свет маяка, я не буду знать, где берег. Должно быть что-то еще, одна маленькая подробность, которой я пока не постигаю. Какая же? Je me demande ça sans cesse. Qu’est-ce que c’est?[36]
– Вы все выясните, – сказал я, утешая его.
– Возможно, – мрачно отозвался он, – боюсь только, не было бы слишком поздно.
Глава 5
Мистер и миссис Крофт
В тот вечер в отеле были танцы. Ник Бакли обедала там с друзьями и весело помахала нам рукой.
На ней было длинное, в пол, платье из алого шифона. Из шифонового облака выглядывали белые плечи, стебелек шеи и венчавшая его темноволосая головка.
– Очаровательная маленькая чертовка, – заметил я. – И какой контраст с подругой, а?
Фредерика Райс была в белом. Она танцевала лениво, с томной грацией, так не похожей на веселое оживление Ник.
– Она очень красива, – заметил вдруг Пуаро.
– Кто? Наша Ник?
– Нет – другая. Но вот зла она? Или добра? А может быть, просто несчастна? Неизвестно. Она загадочна. Хотя, может быть, и это только кажется. Но то, что она allumeuse[37], – для меня несомненно.
– Что вы хотите сказать? – с любопытством спросил я.
Пуаро, улыбаясь, покачал головой:
– Рано или поздно вы сами поймете. Попомните мои слова.
И тут он, к моему удивлению, поднялся. Ник танцевала с Джорджем Челленджером. Фредерика и Лазарус только что закончили свой танец и вернулись за столик. Затем Лазарус встал и вышел, и миссис Райс осталась одна. Пуаро направился прямо к ней. Я последовал за ним.
Он действовал прямолинейно и точно.
– Вы позволите? – Он положил руку на спинку стула, скользнул на сиденье. – Мне нужно перемолвиться с вами парой слов, пока ваша подруга танцует.
– Да? – Ее голос прозвучал холодно и равнодушно.
– Мадам, не знаю, говорила она вам об этом или нет. Если нет, то скажу я. Сегодня на ее жизнь было совершено покушение.
Ее большие серые глаза широко раскрылись от удивления и ужаса. Зрачки, и без того расширенные, стали еще шире.
– Как покушение?
– В мадемуазель Бакли стреляли в саду этого отеля.
Внезапно она улыбнулась – нежной, сострадательной, скептической улыбкой.
– Это Ник вам сказала?
– Нет, мадам, я видел это собственными глазами. Вот пуля.
Он протянул ей пулю, и она слегка отпрянула.
– Но тогда… тогда…
– Как видите, это не игра воображения. Ручаюсь. Но это еще не всё. В последние дни имели место несколько очень любопытных происшествий. Вы наверняка слышали о них – хотя нет, вряд ли. Вы ведь только вчера приехали, верно?
– Да – вчера.
– А до этого вы гостили у друзей, как я слышал. В Тэвистоке.
– Да.
– Интересно, мадам, как зовут ваших друзей?
Она подняла брови.
– Есть какая-то причина, по которой я должна назвать вам их имена? – спросила она холодно. Пуаро тут же изобразил невинное удивление.
– Тысячу извинений, мадам. Какая maladroit[38] с моей стороны. Просто у меня тоже есть друзья в Тэвистоке, вот я и подумал, может быть, вы случайно встречали и их… Бьюкенен – так зовут моих друзей.
Миссис Райс покачала головой.
– Я не помню. Вряд ли мы встречались. – Ее голос потеплел. – Давайте не будем говорить о разных скучных людях. Поговорим лучше о Ник. Кто в нее стрелял? И зачем?
– Я не знаю, кто, – пока не знаю, – сказал Пуаро. – Но я выясню. Я ведь, знаете ли, детектив. Мое имя Эркюль Пуаро.
– Очень известное имя.
– Мадам слишком добра.
Она медленно произнесла:
– Чего вы хотите от меня?
Думаю, этим она удивила нас обоих. Такого мы от нее не ожидали.
– Я прошу вас, мадам, присмотрите за вашей подругой.
– Хорошо.
– Это всё.
Он встал, торопливо поклонился ей, и мы вернулись к своему столу.
– Пуаро, – сказал я, – вам не кажется, что вы слишком открываете свои карты?
– Mon ami, а что еще я могу поделать? Возможно, моему шагу не хватает утонченности, зато он гарантирует безопасность. Я не могу рисковать. И, по крайней мере, одно теперь совершенно ясно.
– Что именно?
– Миссис Райс не была в Тэвистоке. Где же она была?.. А! это я узнаю. От Эркюля Пуаро ничего нельзя утаить. Смотрите – красавец Лазарус вернулся. Она ему все рассказала. Он смотрит на нас. Он не глуп, да, определенно не глуп. Обратите внимание на форму его черепа… Ах! Хотелось бы мне знать…
– Что? – спросил я его, когда он умолк…
– То, что я узнаю в понедельник, – загадочно ответил Пуаро.
Я посмотрел на него, но ни о чем не спросил. Он вздохнул:
– Вы совсем утратили любопытство, мой друг. В былые дни…
– Есть удовольствия, – холодно заметил я, – без которых вы вполне можете обойтись.
– Вы имеете в виду…
– Удовольствие отказываться отвечать на вопросы.
– Ah, c’est malin[39].
– Вот именно.
– Ага, ну, ну, – пробормотал Пуаро. – Сильный немногословный герой, любимец романистов эдвардианской эпохи…[40]
Его глаза сверкнули, совсем как в старые добрые времена.
Вскоре мимо нашего столика прошла Ник. Отделившись от своей компании, она подлетела к нам, точно большая яркая птица, и беззаботно бросила:
– Танцую на краю гибели.
– Это новое для вас ощущение, мадемуазель?
– Да. И довольно забавное.
И девушка снова упорхнула, взмахнув на прощание рукой.
– Лучше бы она этого не говорила, – медленно сказал я. – Про танцы на краю гибели. Мне это не нравится.
– Мне тоже. Слишком близко к истине. Но у нее есть кураж, у этой малышки. Да, у нее определенно есть кураж. К несчастью, в настоящий момент ей нужно кое-что другое. Осмотрительность – voilà ce qu’il nous faut![41]
Следующий день был воскресным. В половине двенадцатого мы сидели на террасе отеля, когда Пуаро вдруг встал.
– Идемте, друг мой. Проведем небольшой эксперимент. Я точно знаю, что месье Лазарус и мадам уехали кататься в автомобиле, и мадемуазель с ними. Берег чист.
– В каком смысле?
– Увидите.
Мы спустились по ступеням и пересекли неширокий газон. От моря нам навстречу поднималась пара купальщиков. Оживленно болтая и смеясь, они прошли мимо.
Когда они скрылись, Пуаро подошел к незаметной узкой калитке с проржавевшими петлями и еле видной надписью на табличке: «Эндхауз. Частное владение». Поблизости не было ни души. Мы шмыгнули в калитку.
Через минуту мы оказались на газоне перед домом. Вокруг по-прежнему никого не было. Пуаро подошел к обрыву и поглядел вниз, потом зашагал к дому. Французские окна веранды стояли открытыми настежь, и мы вошли прямо в гостиную. Оказавшись внутри, Пуаро, не теряя времени, открыл дверь и вышел в холл. Оттуда он поднялся по лестнице на второй этаж, я – следом. Войдя прямо в спальню Ник, он сел на кровать, кивнул мне и подмигнул.
– Видите, друг мой, как просто. Никто не видел, как мы входили. Никто не заметит, когда мы будем уходить. Мы можем натворить здесь что угодно, и никто никогда не узнает, что это мы. К примеру, перетереть шнур, на котором висит картина, так, чтобы тот со временем лопнул… Предположим, однако, что возле дома кто-то был и видел нас. Что ж, у нас и тогда есть готовое оправдание, если мы друзья дома.
– То есть вы хотите сказать, что это сделал не кто-то чужой?
– Именно, Гастингс. Никакой бродячий маньяк к нашему делу не причастен. Нет, искать надо ближе к дому.
Он повернулся, чтобы выйти из комнаты, я за ним. Мы оба молчали. И оба, как мне кажется, волновались.
Вдруг на повороте лестницы мы остановились. Навстречу нам поднимался какой-то человек.