Читать онлайн Семь футов под килькой бесплатно
![Семь футов под килькой](/b/img/big/946.jpg)
© Логунова Е.И., 2021
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
– Питт!
Нет ответа.
– Брэд Питт!
Нет ответа. Не считать же за него энергичный скрежет пилочки для ногтей, доносящийся из-за забора.
– Уильям Брэдли Жук Шарик Джульбарс Питт!!!
За забором тяжко вздохнули. Деловитая пилочка смолкла, мучительно скрипнул перегруженный шезлонг, и послышался манерный голосок соседки Галочки:
– Я ва-аще не понимаю, откуда у этих голодранцев собака с та-аким королевским именем?
– Ва-аще дура, – хихикнул мой братец Эмма, он же – для своих – Эммануил, хотя по паспорту просто Виктор. – Назови мне хоть одного короля по имени Джульбарс!
Уильям Брэдли Жук Шарик Джульбарс Питт – это наш четвероногий друг, рыжий собакен неизвестного происхождения. Первое и второе имя, а также фамилия у него от голливудского актера, на которого симпатяга пес удивительно похож, а три промежуточных клички – от разных хозяев.
Жуком зверюгу называет мой любимый Караваев, причем в определенном смысле и c неизменной интонацией: «Где этот жук?!» Шариком собаку дразнит братец, прозрачно намекая, что наш питомец весьма упитан, ибо слишком много ест – у Эммы это вызывает озабоченность и неудовольствие, потому как он и сам не страдает отсутствием аппетита, а провианта слишком много не бывает. Джульбарсом же пса зовет его настоящий хозяин – дед Антон, живущий на краю поселка, откуда точно в соответствии с расписанием завтраков-обедов-ужинов и прибегает к нам Уильям Брэдли Жук Шарик Джульбарс Питт.
А в честь красавца актера пса назвала я сама. Мне очень нравится Брэд Питт. Тот, который настоящий, разумеется. Нашего у меня руки так и тянутся отходить по мохнатой попе хворостиной. Не собака, а наказание какое-то!
Если бы у некоронованного собачьего короля Уильяма Брэдли Жука Шарика Джульбарса Питта имелся официальный девиз, он звучал бы так: «Ни дня без пакости!» Сегодня, например, их четвероногое величество изволили стырить оставленный на крыльце молоток.
– Вот скажи мне, зачем собаке молоток? – вслух задумался Эмма.
– Я кто тебе, Алиса из Гугла? – рассердилась я. – Ты не частил бы с запросами. Скажи мне то, скаже мне это! Могу сказать, зачем этот молоток мне!
– Но-но! Пожалуй, лучше не говори, а то мне уже страшно! – Братец втянул голову в плечи и отодвинулся от меня подальше.
Имеет основания, если честно. Ужасно звучит, но я била его по голове. Не молотком, конечно, – не случилось у меня в тот момент под рукой молотка, – а просто стеклянной банкой в авоське. Но эффект был воистину сокрушительный!
– Я обещала Петрику испечь его любимый торт. А для «Баядерки», ты сам знаешь, требуется много орехов. И чтобы наколоть их, мне нужен молоток! – объясняя, я опять разозлилась.
– Люся, ты что? – Юный самоубийца покрутил пальцем у виска.
– Р-р-р! – сказала я ему почти задушевно.
– Р-гау? – услужливо подсказал продолжение Брэд Питт, явившийся нам из малинника.
Я посмотрела на простодушную собачью морду и вздохнула.
Нечуткий Эмма не унялся:
– Смотри на вещи проще! Чтобы наколоть орехов, нужны орехи! А вместо молотка прекрасно можно использовать… ай! Да, например, этот самый обломок кирпича! Или вот этот. Или тот… Не бросай их все в меня, мы тебе еще пригодимся!
– Кто – мы? – уточнила я, отряхивая руки от рыжей пыли.
– Я и кирпич, разумеется! Мы тебе сейчас целую кучу орехов наколем.
Вот за что я люблю своего сводного брата – он добродушен, незлобив и всегда готов мне услужить.
Братец сбегал на грядки, подобрал просвистевший мимо него обломок и вернулся на крылечко с ним и с доброй улыбкой.
– Ну, показывай фронт работ.
Я молча вынесла полведра орехов и снова скрылась в домике. Мне нужно было хоть немного побыть в полной изоляции. Превентивно. Чтобы не прибить кого-нибудь молотком или кирпичом, в итоге загремев в полную изоляцию лет на двадцать.
Вообще-то вывел меня из себя вовсе не Питт, а Караваев, которого сейчас даже нельзя было за это как-нибудь покарать. Мишаня улетел в Стамбул, а туда мне кирпич при всем желании не добросить.
Ну, ничего. Как говорится, он улетел, но обещал вернуться…
– Отложи один кирпичик на потом! – покричала я Эмме.
Бодрый стук на крыльце прекратился. Скрипнули половицы, в дверной проем на разном уровне сунулись две озабоченные физиономии – человеческая и собачья.
– Люся, я тебя боюся, – сказал братец, и Питт согласно подгавкнул. – Скажи, в чем дело? Я же вижу, что тебя заботят вовсе не хлопоты с подготовкой к юбилею Петрика, явно есть что-то еще. Что-то личное?
– Наличное! – рявкнула я, не собираясь делиться с младшим братом своими взрослыми проблемами.
Не признаваться же ему, что я отчаянно ревную Караваева к новой сотруднице, с которой он и отправился на переговоры в Стамбул. Переводчица ему там, видите ли, понадобится! Мог бы взять с собой Тамару Павловну, она прекрасный переводчик, очень опытный, у нее трудовой стаж почти сорок лет.
– Если ты это из-за Михаландреича… – братец проявил проницательность и неосмотрительность одновременно.
– Эмма, не заставляй меня швыряться посудой, у нас ее и так не хватает!
– Понял, ухожу к кирпичам и орехам…
Брат ретировался, Питт еще немного покрутился у моих ног, понял, что сладкого кусочка не допросится, а горькие слезы показались ему невкусными, поэтому он тоже удалился.
Я осталась одна. Как хотела – в тишине и покое. Ненадолго. Заливистая телефонная трель заглушила бодрый кирпично-ореховый перестук.
– Что? – рявкнула я в трубку, даже не посмотрев, кто звонит.
– Все! – объявила Дора. – Мне надоело дожидаться, пока у тебя проснется совесть, она, я вижу, в коме. Суворова, ты вообще помнишь, что у нас завтра?
– Пятница.
– И-и-и?
– Конец рабочей недели.
– Ну и-и-и?
– И день зарплаты?
– А вот фигушки тебе, Суворова! Зарплату хочешь? А где новый текст на сайт? Анонс в соцсетях? Моя приветственная речь членам клуба? – Начальница перечисляла то, что я сегодня не сделала, и все больше ярилась. – Где это все? И ты сама, кстати, где?
– В моральном упадке и бездне отчаяния, – пробурчала я.
– Да? А что так? – Дора сменила тон.
У нас с ней вообще-то дружеские отношения.
С Дорой Дорониной я училась на журфаке. Тогда мы особо не приятельствовали, потому что нигде, кроме как в аудиториях, не пересекались. Я жила в общаге, а после занятий подрабатывала где придется, Дора же вела роскошную жизнь в трехкомнатной квартире родителей, которые почти безвылазно работали за границей. У Дорониной было вдоволь денег, свободного времени и друзей, у меня – ровно столько же забот и проблем. Друг другу мы были совершенно неинтересны.
Все изменилось год назад, когда медиахолдинг, где я работала, развалился в пыль. Владелец бизнеса, скорбно всхлипывая, объявил, что настали совсем плохие времена для бумажной прессы, после чего, продав все активы, уехал горевать на ПМЖ в Испанию. Сотрудников, разумеется, уволили, причем с долгами по зарплате. Все тут же кинулись искать новые места, конкуренция за вакансии в городских СМИ стала запредельной, и я нашла работу не совсем по профилю, но где-то рядом с ним.
Частной лавочке с претенциозным названием «Клуб ДОРИС: ДОставка Радости И Счастья» требовался эсэмэмщик, копирайтер и пиарщик в одном лице. Владельцем бизнеса оказалась та самая Дора Доронина. На собеседовании мы закономерно встретились, узнали друг друга и решили, что это судьба.
Вернее, это Дора так решила. Меня-то, если честно, подкупила обещанная внушительная зарплата. Я, правда, не думала, что за нее придется пахать днем и ночью, изо всех сил стараясь не скривить борозду и не выпасть из правового поля. Бизнес-леди Доронина виртуозно балансирует на грани закона, и я вынуждена заниматься аналогичной акробатикой вместе с ней.
«Ох, Федор Михалыч, – говорю я иногда начальнице, потому что по паспорту она Феодора Михайловна, а это забавно: имя совсем как у Достоевского, – будешь ты однажды в местах не столь отдаленных писать свои собственные мемуары «Преступление и наказание»!» – «Молчать, Генералюссимус! – огрызается Доронина, потому что меня зовут Люся Суворова и я мастер победоносных кампаний. – Если что, писать там будешь ты, а я – надиктовывать!»
Конечно, ничего по-настоящему криминального мы не делаем, но временами я чувствую себя без пяти минут аферисткой и мошенницей.
Пять минут, пять минут – это много или мало?
Логика утверждает, что рано или поздно мы с Дорой допрыгаемся. Здравый смысл подсказывает, что нет резона думать о морали и этике прямо сейчас, когда мне очень нужны деньги. А коматозная совесть и вовсе сладко похрапывает.
И я продолжаю работать у Дорониной. Мы с ней даже подружились и временами ведем задушевные разговоры.
– Что, неужели Караваев тебя бросил? – предположила Дора, заинтересованно сопя в телефонную трубку.
– Почему сразу бросил? Просто улетел подписывать договор с партнерами в Турции.
– А почему тебя с собой не взял?
– На следующей неделе я должна организовать юбилей Петрика! А завтра – заседание твоего клуба!
– Нашего клуба, – поправила Дора строго, опять меняя амплуа и превращаясь из доброй подружки в строгую начальницу. – Короче, Суворова, чтобы все свои недоделки сегодня закончила и завтра как штык была на работе без опоздания! И не с зареванной мордой, а в полном ажуре! Я Петрику позвоню, чтобы он проследил. – И она отключилась.
Я сделала вдох-выдох, покосилась в старое бабулино трюмо – там и впрямь обнаружилась какая-то зареванная морда, а не то, что хотелось бы.
Так, все! Надо взять себя в руки.
Я еще подышала, стараясь успокоиться, потом протерла лицо тоником и мелкими щипками выправила загнутые вниз уголки губ, вылепив себе подобие улыбки. Она получилась странноватой и малость пугающей, но все же была определенно лучше, чем страдальческий оскал.
Решив, что в таком виде и настроении меня уже можно выпускать к добрым людям и собакам, я вышла на крыльцо и поинтересовалась:
– И что у нас с орехами?
– Лучше бы ты спросила, что у нас с пальцами, – пожаловался Эмма, баюкая правой рукой левую.
«Вот! – укоризненно сказала мне совесть, неожиданно пробудившись. – Пока ты там растравляешь свои воображаемые душевные раны, ребенок тут получает реальные физические!»
– Покажи. – Я потянулась к «ребенку» (двадцать один год, рост сто восемьдесят пять сэмэ) и осмотрела его микротравмы. – Пара ссадин, один ушиб – ерунда, до свадьбы заживет.
– До чьей свадьбы, твоей с Михаландреичем? – встрепенулся Эмма.
«Устами младенца!» – нервно хохотнул мой внутренний голос.
«Ребенок» ткнул не в бровь, а в глаз. Точнее, в мою кровоточащую душевную рану.
Караваев уже дважды звал меня замуж, но я не спешила соглашаться – хотела в полной мере насладиться необременительными добрачными отношениями. И что? Домариновала мужика до того, что он улетел к теплому морю с другой.
Но Эмме я этого говорить не стала, только нахмурилась:
– Тебе, брат, не о свадьбах надо думать, а о завтрашнем представлении.
Братец учится в Академии культуры и подрабатывает приглашенным актером на разных мероприятиях. Разброс ролей у него широчайший – от Винни-Пуха в костюме ростовой куклы до Гамлета в рубашке с кружевами.
– На завтра у меня все готово, – заверил меня юный талант и потянулся за веником, чтобы смести с крыльца ореховую скорлупу. – Нет только денег на такси, но ты же мне дашь?
Я оставила ему деньги и ценные руководящие указания, взяла орехи и отправилась к себе. Вернее, в нашу с Петриком съемную квартиру.
На даче, которую с подачи моей покойной прабабушки Зины все называют милым словом «именьице», я не живу, а только наведываюсь туда иногда. В последнее время – даже реже, чем Эмма, которому я великодушно отдала свой ключ. У моего сводного брата нет собственной жилплощади, а от матушки и отчима очень хочется держаться подальше.
Вечерело, и по-хорошему мне надо было вызвать такси или позвонить шоферу Караваева Косте, которого шеф уже приучил к тому, что он как бы наш общий водитель. Но в свете того, что я подозревала Мишаню в подлой измене, беспокоить Костю решительно не хотелось: от подлого изменщика мне ничего не надо!
А такси в именьице я вызывать не люблю. Может, это и не заметно, но у меня тонкая душевная организация, и она страдает всякий раз, когда таксисты самыми нехорошими словами ругают нашу проселочную дорогу.
Да мне идти-то по ней всего с полкилометра, потом будет мост через реку, а за ним уже – город со всей его инфраструктурой. Сяду там на трамвайчик, еще и денежки сэкономлю…
Размышляя таким образом и посматривая по сторонам, я бодро топала по глубокой колее, продавленной в глинистой почве автомобилями, пока мой взгляд не зацепился за нечто неожиданное.
Опля! Алое закатное солнышко слепящим пламенем отразилось в полированной поверхности. Ну-ка, ну-ка, что тут у нас такое? Я выбралась из колеи и, путаясь ногами в цепких вьюнках, двинулась на манящий блеск.
Неподалеку от нашего дачного товарищества есть небольшой пустырь, превращенный несознательными гражданами в стихийную свалку. Выбрасывают туда преимущественно строительный мусор, поломанную мебель, старый домашний скарб и прочую рухлядь. Иногда на эту свалку истории незаслуженно отправляются вполне годные вещи. К примеру, именно отсюда в нашу с Петриком квартирку перекочевала изящная деревянная консоль – трехногий гримировальный столик, мечта красавицы-кокетки.
На сей раз кто-то, не мелочась, сплавил на помойку целый рояль!
Да, облезлый, поцарапанный, колченогий, в пятнах от стаканов, но – рояль! Самый настоящий, не бутафорский!
Изумляясь, как затейливо у кого-то широта души сочетается со скудоумием, я подобралась поближе к инструменту и подняла крышку над клавиатурой.
Время и идиоты не пощадили благородный инструмент, и его улыбка, когда-то наверняка белозубая, потускнела и сделалась щербатой. Я сокрушенно покачала головой, но все же пробежалась пальцами по клавишам. Прабабушка воспитывала меня как благородную барышню – заставляла учить французский и ходить в музыкальную школу…
Увы, сыграть что-нибудь на этом рояле не представлялось возможным. Даже мелодию «Чижика-Пыжика» исполнить не получалось, потому что клавиши были безголосые. Они послушно проминались под пальцами, а звук не шел, только слабый глухой стук… Или шорох?
Я вспомнила, как в детстве экспериментировала, подсовывая между струнами и молоточками развернутые газеты: это превращало обыкновенное пианино в старинный клавесин. Какая, интересно, начинка в этом инструменте?
Но заглянуть в рояльное нутро и посмотреть, что там, у меня не вышло. Вандалы-идиоты зачем-то прибили крышку инструмента гвоздями!
– Ах так? – Я почувствовала себя задетой. – Это вызов? О’кей, Люся Суворова его принимает!
Я поискала тут же, на свалке, но ничего подходящего для того, чтобы вскрыть заколоченный рояль, не нашла. Ну и ничего страшного, я недалеко ушла от именьица, а там у меня, как в Греции, все есть!
– Мне срочно нужен ломик! – Я ворвалась на свой участок, как фурия.
– То молоток, то ломик… Ты бы определилась, – меланхолично отозвался братец, покачиваясь в гамаке.
Я молча пролетела мимо него в сарай и загремела там инструментами, подбирая наиболее подходящий. Вот эта железная палка с раздвоенной загнутой лапкой, думаю, как раз подойдет!
– Это же не ломик, а гвоздодер, – просветил меня братец, когда я пробегала мимо него в обратном направлении. – Эй, а зачем тебе…
Но я уже снова пылила по проселку.
Я мигом добежала до свалки, чуть ли не с разбегу вонзила под крышку бесхозного музыкального инструмента свой немузыкальный, поднажала, закряхтела. Рояль затрещал.
За этими звуками я даже не сразу услышала сдвоенное заинтересованное пыхтение, но потом по моей голой ноге щеткой прошелся шерстистый бок, а над ухом послышался знакомый голос:
– Это что? Настоящий рояль в кустах?!
– Тяни крышку вверх, – скомандовала я Эмме.
– А что там? – Братец послушно потянул, а я еще поднажала.
– Вот откроем – и узнаем!
Кра-ак! Крышка чуть приподнялась, и здоровенные гвозди стальными зубами зависли над образовавшейся щелью.
– Там точно что-то есть, – почему-то шепотом убежденно сказал Эмма, заглянув в темные недра рояля.
– Конечно. Там много чего есть – струны, молоточки… Тяни еще, давай откроем полностью.
Палка, призванная удерживать рояльную крышку в поднятом состоянии, отсутствовала, и я пристроила вместо нее свой гвоздодер.
– Молоточки?! – первым посмотрев в значительно расширившуюся щель, возмутился братец. – Да, как же! Блин, зачем мы сюда полезли?!
В рояле в позе зародыша лежал голый человек.
– Он настоящий? – Братец снова перешел на шепот.
– Кто?
– Труп!
– Все тут настоящее: и рояль, и кусты, и труп, успокойся, – пробормотала я автоматически, почти не соображая, что именно говорю. – Хотя, возможно, труп все-таки не настоящий…
– Игрушечный?!
– Витя, ты меня пугаешь, что за детство у тебя было, какой еще игрушечный труп… Я к тому, что он, может, живой еще! – Я потянулась и осторожно пощупала голую лодыжку.
– Пульс надо щупать на запястье или на шее, – тут же раскритиковал мои действия Эмма.
– Я туда не дотянусь… Слушай, а он холодный!
– Значит, настоящий. – Эмма вздохнул.
Я машинально пощекотала голую розовую пятку, и нога слабо дернулась!
– Не настоящий! – обрадовалась я. – Подержи крышку… – Я убрала свою импровизированную распорку в виде гвоздодера.
– Не добивай его, Люся, не надо! – слезно взмолился Эмма.
– Ты совсем уже? – очень трудно нетравматично покрутить гвоздодером у виска, но у меня получилось. Я талантливая! – Говорю, крышку держи! Будем доставать его оттуда…
С большим трудом и немалым количеством ругательств мы кое-как добыли из недр рояля ненастоящий труп. Он нам никак не помогал, но хотя бы не сопротивлялся. Только слабо постанывал, пока мы его тянули, как в сказке: Люся за репку, Эмма за Люсю, собака за Эмму… Жаль, кошки и мышки не было, мы бы быстрее справились.
Брякнувшись на усыпанную мусором траву, выдернутая репка болезненно кхекнула, но сразу оживать не стала.
– Это что вообще такое? – спросил Эмма с неоправданной, на мой взгляд, претензией.
– Понятия не имею, – сердито ответила я.
А мой внутренний голос торжественно возвестил:
«Это дежавю!»
Да, уже было со мной такое: стояла я в полнейшем безрадостном недоумении над распростертым на травке мужиком, то ли живым, то ли вовсе нет, и – главное! – совершенно незнакомым![1]
– Говорят же, что всякая история повторяется дважды: сначала как трагедия, потом как фарс. Или наоборот, не помню точно, – проявил эрудицию братец, угадав, о чем я думаю.
Ну еще бы: он и при той, первой, сцене с телом на траве присутствовал! Как раз в виде тела.
– Так у нас сейчас трагедия или фарс? – задумалась я вслух.
– А это от него зависит. – Эмма осторожно подпихнул мужика носком ботинка. – С виду он вроде целый, но вот очнется или нет…
– Да куда он денется! – Я присела и энергично похлопала голыша по щекам.
Он застонал. Слабо, но отчетливо недовольно.
– Так, Эмма! Дуй в именьице и притащи холодной воды! И что-нибудь из одежды, а то у меня руки не поднимаются реанимировать голого мужика, как-то это очень неприлично…
– Ну да, ну да, ты же у нас без пяти минут замужем. – Эмма умчался, напоследок умудрившись снова больно царапнуть мою свежую душевную рану.
Эх, где сейчас мой любимый Мишаня? И с кем? Может, совсем как я – наедине с чужим голым телом? В лиловых отсветах заката, в душистой весенней ночи…
Мелькнула несвоевременная мысль о том, что надо бы Мишане позвонить, но я прогнала ее. Караваев непременно спросит меня, где я, с кем и чем занимаюсь, а что я ему отвечу? Нагло врать любимому не хочется, а честно отвечать: «Я на свалке оживляю незнакомого голого мужика» – определенно не стоит. У Караваева хорошее чувство юмора, но он ревнив. То есть шутку оценит, но конкурента прибьет. А может, и меня вместе с ним. Так и придушит, хохоча…
С дружным топотом примчались Эмма и сопровождавший его в забеге Брэд Питт.
– Вот! И вот. – Братец сунул мне в руки полуторалитровую пластиковую бутыль и бросил прямо на голыша ворох тряпок.
Очень удачно – самое неприличное прикрыл.
Я благодарно кивнула, открутила крышечку с бутылки, набрала полный рот холодной воды и с громким «П-ф-ф-ф!» брызнула ею в лицо незнакомцу – энергично, как поливалка на парковой клумбе.
Питт, на которого тоже попало – а нечего вечно лезть не в свое собачье дело! – негодующе взвизгнул и отскочил в сторону.
– Твою мать, – не открывая глаз, промямлил незнакомец.
– Он заговорил! Вот что живая вода делает! Давай еще раз! – обрадовался Эмма.
Я снова набрала в рот воды так, что щеки раздулись, как у хомяка, и организовала голышу повторный душ.
– Да какого хрена… – Мокрая физиономия скривилась, ресницы с красиво повисшими на них каплями задрожали.
– Просыпаемся, просыпаемся! – Я похлопала голыша по мокрым щекам. – Доброе утро, страна!
– Вечер вообще-то, – поправил меня братец.
– Какая? – разлепив один глаз, спросил голыш.
– Какая страна? Россия! – с готовностью ответил ему услужливый Эмма.
– Какая зараза меня намочила? – Неблагодарный незнакомец открыл второй глаз и посмотрел прямо на ту заразу. – Ты кто?
– Во-первых, не ты, а вы, мы с вами еще незнакомы, – обиделась я. – Во-вторых, у меня к вам тот же самый вопрос: вы кто?
– Смотря для кого…
Голыш заворочался, сел, смахнул с себя тряпки, увидел, что под ними, ойкнул и снова прикрылся. Я с удовольствием отметила, что его щеки порозовели.
Надеюсь, не только в результате общего улучшения самочувствия, но и от стыда.
– Для тех, кто вас из гроба вытащил! – с пафосом произнес Эмма.
– Откуда?! А… – Спасенный опять побледнел и сомлел.
Я укоризненно посмотрела на брата.
– А что? Не так, что ли? Он в заколоченном рояле, как в гробу, лежал!
– Суровая правда, высказанная с шокирующей прямотой, – пробормотала я, осторожно, чтобы не угодить на мокрое, присаживаясь рядом с обморочным голышом. – Ладно, давай подумаем, что теперь делать…
– В полицию звонить. Ситуация такая подозрительная…
Голыш несогласно застонал.
– Сдается мне, он не хочет в полицию, – сказала я.
– А кто бы захотел? На ночь глядя, без документов, голый…
– Кстати, да, давай-ка его оденем!
Ворочая голыша, как большого пупса, мы облачили его в футболку и спортивные штаны с крутого плеча и крепких бедер Караваева.
– Ну вот, так он уже похож на человека, – полюбовался делом наших рук Эмма.
– На босяка, – уточнила я.
Принести какую-нибудь обувку братец, конечно, не додумался.
– На полубосяка, – заспорил со мной Эмма. – У него только одна нога голая, на второй есть носок!
– Хороший носок, – оценила я. – Модный. Жаль, что один.
– Я посмотрю в рояле, может, там и второй… – Братец чуть ли не по пояс залез в инструмент и через минуту глухо сообщил оттуда: – Эх, нет тут ничего!
– А ты думал, он разделся прямо в рояле?
– Почему нет? Может, ему там жарко стало? Или он должен был выскочить из него, как стриптизерша из торта…
Я подумала, что надо бы разобраться, на каких мероприятиях выступает мой юный брат-артист, но сказала другое:
– Как бы он выскочил из заколоченного рояля? Вот, кстати… – тут мне в голову пришла важная мысль. – Давай-ка сделаем все, как было. Найди какой-нибудь кирпич, забьем гвозди обратно.
Пока мы, грохоча по гвоздям булыжниками, приводили рояль в прежний вид, незнакомец отчетливо порывался восстать, но его слабые попытки перейти из горизонтального положения в вертикальное не увенчались успехом.
– Может, ему нужно в больницу? – забив последний гвоздь в крышку гро… пардон, рояля, задумался Эмма.
– Ни в какую больницу его без документов не примут. По-моему, ему просто нужно отлежаться…
– Но не в именьице! – живо возразил братец.
Даже протестующе выставил руки.
– Почему не в именьице? У тебя и раскладушка на такой случай есть, – напомнила я.
– Потому что… я передумал ночевать в именьице, у меня завтра представление, мне будет удобнее ехать на работу из города!
Я вздохнула:
– Тогда звоню Косте, других вариантов нет.
– А такси?
Я посмотрела на обморочного мужика и оглянулась на заколоченный инструмент:
– Нельзя такси. Если те, кто засунул парня в гро… яль, будут искать его, такси наведет их на след. Думаешь, много такси приезжает по вызову в эту глушь?
Эмма только поежился.
А я достала из сумки мобильный и позвонила Косте.
Блестящий чистенький «БМВ» осторожно подполз к нам на брюхе по глинистой колее минут через двадцать.
Хороший у Караваева персонал, вышколенный! Водитель Костя прибыл по моему вызову без вопросов, правда, вид имел хмурый и недовольный, но я не обратила на это внимания – он всегда такой. Ну нет у человека чувства юмора и авантюрной жилки, обидела его природа – мать наша…
– Я вперед, вы назад! – Эмма, завидев красивую машинку, подскочил, торопясь занять лучшее место в салоне.
– Все назад, – возразила я и пояснила шепотом, чтобы не услышал водитель: – А то наш ненастоящий труп на бок завалится, его нужно придерживать с двух сторон.
– А если завалится, то что? Он вон в гро… яле валялся – и ничего, чем ему в «бэхе» хуже? – не понял братец.
– У Караваева будет много вопросов.
– Тогда ладно, – дискутировать с Караваевым Эмма опасается – Мишаня беспардонно давит авторитетом.
Мы подняли с травки ненастоящий труп, уже похожий на полуживой организм – во всяком случае, ходячий, – и затолкали его в машину. Залезли сами подперли тело с двух сторон своими плечами:
– Трогай, Костя!
– Куда?
– Ко мне, в «Баварию».
«Бавария» – это элитный жилой квартал, построенный по образцу и подобию европейского городка. Очень уютный, чистенький, аккуратненький и тихий.
Караваев смеется, что лично я с этим местом сильно диссонирую по стилю – мне, мол, больше подошло бы жить в цыганском таборе, – но я «Баварию» нежно люблю: это наш с Петриком приют спокойствия, трудов и вдохновения.
«Бэха» услужливо доставила нас к самому крыльцу, мы выгрузились так же дружно, как загрузились, и повлекли самоходный полутруп в подъезд. На лифте поднялись к двери квартиры, придавили кнопку звонка – искать свои ключи мне было несподручно, потому как сумка оказалась зажата между моим боком и бедром ненастоящего трупа.
– Иду, иду! – пропел внутри Петрик и распахнул дверь. – Оу? – Красивые брови моего лучшего друга выгнулись арками «Макдоналдса».
– Привет! – сказала я.
– Здоров! – сказал Эмма.
А ненастоящий труп ничего не сказал и даже глаза не открыл, чтобы посмотреть на Петрика. Может, оно и к лучшему: с непривычки это зрелище могло убить наповал.
На Петрике было коротенькое шелковое кимоно, сливочно-белый цвет которого красиво оттенял золотистый загар из солярия, на ногах – шлепанцы-гэта, открывающие свежий педикюр. На голове – писк парикмахерской моды: повязка-солоха из шелкового платка. Выпущенные поверх нее локоны переливались оттенками золота и бронзы.
– Вижу, ты был в салоне, – завистливо отметила я.
– Вижу, ты тоже провела время интересно, – ответил Петрик и посторонился, пропуская наше слитное трио в прихожую. – Откуда дровишки?
– Со свалки, – сказала я.
– Из рояля, – сказал Эмма.
А гость наш опять ничего не сказал.
– По-моему, вы друг другу противоречите, нет? Где свалка – и где рояли? – Петрик строго посмотрел на меня, на Эмму, задержал взгляд на госте и чутко потянул носом: – Хм, а я ошибся, он не пьян. Кто же это тут у нас такой хорошенький? И почему он в состоянии нестояния?
Мы с Эммой синхронно пожали плечами и чуть не уронили нашего хорошенького.
– Давайте-ка его куда-нибудь положим, – озаботился добрый хозяин Петрик.
Мы транспортировали хорошенького в гостиную и уложили его там на диван, а сами пошли в кухню, потому что Петрик авторитетно заявил:
– Я думаю, нам всем не помешает чашечка крепкого кофе.
– Эмма, сбегай за пиццей, – попросила я, и братец охотно унесся в итальянский ресторанчик, который очень удачно расположен на первом этаже нашего дома.
– Ты удалила ребенка, чтобы он не услышал шокирующего признания? – проницательно предположил Петрик.
Он повязал поверх короткого белого кимоно длинный вишневый фартук, переместился к плите и внимательно наблюдал попеременно за бронзовой туркой и за мной.
– Караваев улетел в Стамбул с Эллой! – не стала запираться я.
Петрик мне как лучшая подруга и старшая сестра.
– С той вульгарной особой с ногами владимирского тяжеловоза и грудью нахохлившегося голубя?!
Вот! Сказал всего несколько слов – а мне сразу же стало легче!
– Ты лучше ее в сто миллионов раз, и Караваев это знает, у него не такой уж плохой вкус, так что не спеши в нем сомневаться.
– Петрик, я тебя обожаю!
– А у тебя прекрасный вкус. – Дружище кокетливо поправил локон и вовремя снял с огня турку с кофе. – Тебе с молоком или без? Про сахар даже не спрашиваю, на нервах полезно сладенькое, так что к черту сегодня диеты. И, кстати, о сладеньком: что за прелестное чучелко ты притащила к нам в дом?
Петрик налил нам кофе, устроился за столом напротив меня и поморгал густыми длинными ресницами, торопя с ответом на его вопрос.
– Почему чучелко? – Я оглянулась на зеркало в простенке: в него мне был частично виден занятый гостем диван в гостиной.
– Ну, Люся! – Петрик вздохнул и закатил глаза. – На футболке логотип во всю грудь – это вульгурно! И сколько раз говорить, что модный лук не составить без тонкого чувства цвета! К морковному топу – низ тона пыльной лаванды, ты это серьезно? Нет, я понимаю, пастельный фиалковый – он бы еще как-то сочетался, но тоже не в виде коротких широких штанов, что это вообще такое, я даже не понял – бермуды?
– Это старые застиранные спортивные штаны Караваева. – Я невольно хихикнула.
– А? То есть наше чучелко стройнее и выше ростом, чем Мишель? – Петрик тоже глянул в гостиную через зеркало. – Стоп, а почему оно в одежде Караваева? – встревожился он. – Люся, ты пустилась во все тяжкие?!
– Надеюсь, Костя так не подумает. – Я тоже заволновалась. – Блин, он ведь мог узнать караваевские тряпки… Петя, я нашла это чучелко на дачной свалке. Оно лежало в выброшенном рояле и было голым.
– Совсем голым?!
– Не совсем, – я вспомнила. – В одном носке.
– Где был носок?
– Петя! На ноге, где же еще?!
– Ну, мало ли… Знаешь, как оригинально экипируются стриптизеры…
Тут хлопнула дверь – вернулся Эмма с пиццей, – и мы прервали едва начавшийся разговор о мужском стриптизе. Поели пиццы, выпили кофе, оставив на всякий случай немного того и другого нашему гостю. Потом Эмма поехал к себе, а мы с Петриком стали готовиться ко сну.
Чучелко уже крепко дрыхло, размеренно посапывая и не производя впечатления полутрупа. Щеки его порозовели, суровая складка между бровей разгладилась.
– Завтра будет как огурчик, – напророчил Петрик и облизнулся – такой любитель свеженького. – Нет, как редисочка – розовенький и крепкий! Иди уже спать, моя бусинка, у тебя сегодня был трудный день.
Разбудила меня громко пискнувшая эсэмэска.
Плохо соображая, где я, кто, когда, почему и зачем, я уронила руку под кровать, нащупала там мобильник, поднесла его к подслеповатым спросонья очам и посмотрела на экран.
Оказывается, у Доры тоже были вопросы. «Где тексты? Когда уже пришлешь?!» – гневно интересовалась она.
На часах было начало шестого, за окнами едва начинало светать.
– Тексты ей, – проворчала я, но все же села, перетащила ноутбук с прикроватной тумбочки себе на колени и в диком темпе – пальцы чуть не задымились – застучала по клавиатуре.
Минут за двадцать я доделала все, что задолжала со вчерашнего дня, отправила Доре и тут же написала ей сообщение: «Все у тебя в почте». Срочно докладывать об этом было необязательно, но меня тихо радовала мысль о том, что Доронину, как и меня, потревожит эсэмэска. Она же наверняка пульнула мне свое грозное сообщение и завалилась безмятежно спать дальше, а тут ей – на, получай! Симметричный ответ.
Злорадно улыбаясь, я вылезла из кровати, накинула поверх ночнушки халат и побрела в ванную. День мне предстоял непростой, начать его следовало красивой и бодрой, каковой я себя вовсе не чувствовала, после вчерашнего-то…
Ой!
Я уже миновала диван в гостиной, когда вдруг вспомнила, что как раз вчера на нем был устроен на ночлег подозрительный незнакомец.
Ойкнув, я спешно запахнула халат, оглянулась и тихо выругалась.
Диван был пуст.
Более того – накрыт покрывалом, поверх которого помещалась пирамидка из свернутого одеяла, подушки и разноцветных матерчатых квадратов, в которых я не сразу признала аккуратнейшим образом сложенные изделия одежно-бельевой группы: белую простыню, оранжевую футболку и сиреневые штаны. Вишенкой на торте это сооружение венчал красный клубочек, сделанный из одинокого носка.
Я заглянула в кухню, посмотрела в санузле и в прихожей – везде было пусто.
«То есть либо наш вчерашний гость среди ночи ушел по-английски…» – затянул мой внутренний голос.
– Голый?! – усомнилась я.
«Либо он переместился с дивана в гостиной на кровать в спальне Петрика, – не сбившись, продолжил мой внутренний логик, – где одежда им обоим как раз не нужна».
Я смущенно кашлянула. С Петриком у нас был железный уговор не водить в дом своих мужиков. До сих пор он неукоснительно соблюдался…
«Но, строго говоря, это не сам Петрик, а ты привела ему в дом мужика», – напомнил мой внутренний голос.
– Это казуистика! – возмутилась я.
– Где казуистика, почему казуистика? – Дверь, которую я сверлила недобрым взглядом, открылась, явив мне Петрика в милом утреннем неглиже – лиловых шортиках и розовом топе на бретелях.
Оправив перекрутившуюся маечку, дружище шагнул за порог и сразу же посмотрел на диван:
– Всем доброе у… У-у-у… – Его радостный голос сделался разочарованным. – Чучелко смылось? Вот так всегда. – Петрик тяжело опустился на диван и резким ударом локтя развалил аккуратную пирамидку. – Подберешь мужика на помойке, накормишь, отмоешь, приоденешь – тут-то он и тю-тю!
– Приоденешь? – отметила я. – То есть он от нас не голым ушел?
– Обижаешь! – надул губы дружище. – Конечно, не голым! Я ему дал свой трикотажный костюмчик цвета беж, белье, носочки в тон, тапочки для бассейна…
– Когда успел-то?
– Когда ты спать легла. – Петрик потупился, и я поняла, что не только забота обо мне, любимой, сподвигла его уложить меня спать пораньше. – Я вспомнил правила гостеприимства, завещанные тебе любимой бабушкой Зиной: накормить, напоить, в баньке попарить и спать уложить…
– Это правила гостеприимства Бабушки-яги!
– Тем более – заветы старины, освященные временем! – Петрик рассердился, вскочил, побежал в кухню, достал из холодильника нарзан и стал пить его – невиданное дело – прямо из бутылки. – Я подогрел ему пиццу, сварил кофе, выдал чистую одежду и полотенце, после душа предложил лосьон для тела и фен для волос, а он! Он…
– Ты чем-то напугал его? – осторожно спросила я, избегая беспощадной формулировки «Ты к нему приставал?».
– Ни словом, ни делом! – Петрик замотал головой, разлохматившись в одуванчик. – Он принял душ, от фена с лосьоном вежливо отказался, лег и уснул. А я пошел к себе…
– Но вы поговорили? Ты узнал, кто он такой и как оказался в заколоченном рояле?
– Конечно нет! В заветах гостеприимства наших бабушек что сказано? – Дружище вскинул руку и принялся демонстративно загибать пальцы, сверкая свежим лаком на ногтях. – Накормить, напоить, в баньке попарить и спать уложить! Пункт «расспросить и выпытать все шокирующие подробности» в плане первоочередных действий отсутствует!
– Понятно. – Я повернулась и пошла в ванную.
В нашей маленькой коммуне право первоочередного приема водных процедур – у меня. Я привыкла жить на бегу и без фанатизма выполняю ежеутренние ритуалы по наведению красоты, а вот Петрик…
– Я тебя ждать не буду! – покричала я под дверью ванной, когда уже вышла оттуда и мы совершили рокировку. Дружище заперся в ватерклозете, и там сразу же начался концерт со спецэффектами: загудела ударившая в ванну струя воды, запел сам Петрик, в щель под дверью пополз ароматный пар. – Мне сегодня нельзя опаздывать, иначе Дора уволит!
– Не жди, я подъеду позже, – донеслось из-за двери.
На кухне уже дымился кофе – бесценный Петрик сварил, пока я плескалась. Я торопливо сгрызла печенье, запила его горячим кофе, быстренько собралась и побежала на трамвайчик, на ходу прикидывая, ехать ли мне в офис или прямиком в Городской сад.
Сегодня у нас с Дорониной был особенный день – мы принимали в женский клуб «Дорис» новых участниц. Это торжественное мероприятие, которое проводится ежемесячно и всякий раз – в каком-нибудь необычном месте.
Клуб «Дорис» – это вам не старорежимный колхоз, для собраний которого вполне годится деревенский клуб с рассохшимися лавками и чахлой геранью на подслеповатых окошках.
Клуб «Дорис» – это добровольное объединение передовых гражданочек, шествующих в персональное светлое будущее по пути позитивизма. Да не босиком или в лапоточках, а в дорогущей обуви – туфлях от Эрме, Маноло Бланик, Лабутена и прочих Дольчей с Габбанами. Произвести впечатление на таких дам непросто, и мы с Дорой очень стараемся.
В прошлом месяце наше торжественное заседание проводилось в пентхаусе единственного в городе небоскреба. Мероприятие прошло во всех смыслах на высоте, но после, подсчитав расходы, Дора настоятельно попросила меня впредь выбирать места без поистине заоблачной аренды. Поэтому для очередного заседания я предложила ей на выбор колокольню заброшенного монастыря или беседку-ротонду на холме в Городском саду. Дора выбрала беседку – в конце апреля из нее открывался роскошный вид на свежие газоны и цветущие деревья.
– Такая красотища – и практически даром! – сказала моя начальница, потирая свои загребущие ручки.
У администрации Городского сада не было расценок на сдачу внаём парковых площадей, так что мы договорились на скромную оплату мимо кассы: пять тысяч в кармашек директрисе Горсада и по пятьсот рублей двум работягам, которые должны были перекрыть подъемы на нашу горку для посторонних.
Я поняла, что работягам мы даже переплатили, когда один из них попытался воспрепятствовать моему проходу к беседке. Второй в это время красил белой известью переносной заборчик из штакетника. Очевидно, директрисе тоже показалось, что пять тысяч ни за что – это многовато, так что она раскошелилась на изготовление специальных заграждений.
– Это свои! – покричала сверху Дора, увидев, что я вступила в дискуссию с работягами. – Вася, Федя, запомните Люсю и пропускайте ее!
– Век помнить будем, – пообещал Вася, с которым я уже почти успела поругаться, но все же отступил с моего пути.
Пыхтя и проклиная парадные каблуки, я взбежала на горку по винтообразной песчаной тропке и только наверху увидела, что могла бы красиво взойти по широкой прямой лестнице, которую уже накрыли красной ковровой дорожкой.
– Не дорожишь ты этой работой, я вижу! – с ходу упрекнула меня начальница.
Она была при полном параде: упакована в элегантный брючный костюм на порядок дороже моего собственного, обута в пресловутые лабутены, загримирована и щедро украшена бриллиантами. Два прозрачных камешка сверкали у нее в ушах, третий игриво прятался в ложбинке декольте, четвертый фонтанировал радужными искрами на пальце. В левой руке Дора держала кожаный блокнот ручной работы, пальцами правой искательно шевелила. Я вытянула у нее из-за уха золоченый карандаш, забрала себе блокнот и хладнокровно отбила претензию:
– Пусть эта работа дорожит мной!
После чего сразу же показала, какой я ценный сотрудник, бегло пройдясь по списку.
– Так, интерьер готов, кейтеринг будет через полчаса, клининг заказан на двенадцать, цветочники уже здесь, я видела, они выгружаются на входе в парк. Музыканта и видеооператора еще ждем… Между прочим, грим у тебя сегодня отличный, а вот с брюликами, по-моему, перебор: гарнитуры уже не в моде, это тебе и Петрик подтвердит.
– Я пожилая дама, мне простительна некоторая консервативность. – Дора кокетливо поправила натуральный седой локон.
– А, то есть с бриллиантами – это ты нарочно?
– По-моему, очень изящный способ подчеркнуть мой почтенный возраст. – Доронина вздохнула, как бы печалясь о своих годах – своем богатстве, и бриллиантовая горошина на упругих грудях задорно подпрыгнула.
Доре вообще-то всего двадцать семь, ее седые локоны – превосходный дорогой парик, а редкие морщинки старательно нарисованы визажистом, но – тсс! Клубным дамам об этом знать не следует.
По легенде госпожа Феодора Доронина разменяла уже восьмой десяток, но превосходно выглядит – максимум на пятьдесят! – благодаря собственной уникальной антивозрастной программе.
Цементную крепость этой версии придает тот факт, что семидесятитрехлетняя госпожа Феодора Доронина – вовсе не выдумка. Это родная бабушка Доры, которая официально является собственницей бизнеса, а на самом деле сидит себе в родной сибирской деревне, не мешая делам любимой внучки.
– Речь свою выучила? – спросила я строго.
– Когда бы я успела, ты ее только в шесть утра прислала! – Дора полезла в свою сумку «Биркен» и зашелестела бумажками. – Но тут вроде все как обычно, я смогу и своими словами близко к тексту…
Она надела очки в оправе от Диора и уткнулась в распечатку, шевеля губами и кивая. Я без помех огляделась и тоже удовлетворенно кивнула: декораторы постарались.
Круглый стол был накрыт белоснежной скатертью с аккуратно расправленными складками, стулья облачены в бледно-голубые полотняные чехлы, в проемах между колоннами парусили крылья полупрозрачных занавесей – все, как заказывали, в средиземноморском стиле.
Внизу загомонили. Я выглянула, увидела, что Вася с Федей преградили путь цветочникам, и велела их пропустить.
Цветочники вознеслись к нам с тележкой, из которой извлекли горшки с цветущей лавандой, готовую композицию из мелких белых роз и гирлянду плюща. Горшки расставили на полу и перилах балюстрады, плющом увили колонну, розочки водрузили на середину стола. Управились за четверть часа и укатили вместе с опустевшей тележкой, сдав пост сотрудникам службы кейтеринга.
Эти пришли с корзинами и подносами, мигом сервировали стол, оставили на пятачке у ротонды переносную стойку с бутылками и бокалами, а также идущего в комплекте с этим добром улыбчивого юношу в черных брючках и белой рубашечке – официанта и бармена, два в одном, – и тоже удалились.
Пришли музыкант и видеограф.
– Мы разве не скрипку заказывали? Гитарист – это как-то не по-итальянски, – Дора с сомнением глянула на длинноволосого парня со струнным инструментом.
– У него не гитара, а мандола. Она идеальна для исполнения итальянских песен, – объяснила я.
– А он и петь будет?
– «Санта-Лючию», например.
– Шикарно! – Начальница успокоилась и снова уткнулась в бумажки.
Я еще раз обсудила с музыкантом репертуар и последовательность его номеров, проинструктировала оператора-видеографа и посмотрела на часы в айфоне – было десять сорок, мы шли четко по графику.
В десять сорок пять явился Петрик. Красивый – глаз не оторвать!
– Дарлинг! – Дружище подошел приложиться к ручке Доры.
– От дарлинга слышу, – огрызнулась та, не отрывая взгляда от бумаг, но потом все-таки посмотрела на Петрика и смягчилась. – Хорош, чертяка! На гитариста только не зыркай, а то выдашь себя.
– Маловат у него инструмент, меня таким не пленить, – нашептал ей Петрик. И тут же по-хозяйски полез в Дорино декольте, поправляя бриллиантовый кулон. – Дарлинг, цепочка длинновата, давай ее чуток укоротим, чтобы все самое красивое у нас было на виду…
Они завозились, укорачивая цепочку, поправляя локоны парика, о котором все думали, будто это настоящие волосы Доры-Федоры, и заменяя белым шелковым платком черный брючный ремень, некрасиво разрывающий, по мнению Петрика, четкую однотонную вертикаль.
Наконец без пяти одиннадцать все было готово. Дора собственноручно позвенела серебряным колокольчиком, и по этому сигналу дрессированные Вася и Федя убрали заграждения у основания лестницы.
– Добро пожаловать, милые дамы! – звучно провозгласила Дора, встав на верхний край ковровой дорожки.
Снизу она должна была смотреться эффектно, даже величественно. Рослая, крупная, вся в белом, только подошвы туфель красные – в тон ковровой дорожке.
– Сдвинься в сторону, не замусоривай кадр! – напряженно улыбаясь, прошептал Петрик и не выдержал – самолично оттащил меня подальше от начальницы.
– Чем это я его замусориваю? Собой? – обиделась я.
– Своим костюмчиком в клеточку!
– Нормальный твидовый костюмчик, ты сам его одобрил!
– Да, но не в комплекте с Дориной роскошной «двойкой» из белоснежной альпаки! Этот твой твид – одно название, страшный сон Шанель и Лагерфельда, от него за версту разит синтетикой и китайским вещевым рынком! – Петрик уволок меня за колонну, там расстегнул на мне пиджачок, освободив все пуговки, кроме средней, поправил воротничок рубашки и примирительно сказал: – Ну, не дуйся, моя бусинка. Все мы сегодня тут статисты, наша прима – королева Феодора.
Я перестала хмуриться. В самом деле, что это я? В сегодняшнем спектакле у каждого из нас своя роль, и надо сыграть ее так, чтобы потом не было мучительно больно за урезанную Дорой зарплату.
Я примирительно улыбнулась Петрику, скользнула в беседку и еще раз прошлась по ней, проверяя, нет ли где какого беспорядка.
Ой, а таблички-то, таблички забыли!
Я бесцеремонно покопалась в Дориной сумке, нашла заранее приготовленные карточки и спешно рассовала их по подносам и блюдам с угощением.
Эти карточки – собственное изобретение Доры, на них указано количество калорий, которое можно получить, съев пирожное, канапе или фруктовый салатик. Цифры на карточках написаны нереально маленькие – специально, чтобы побудить гостей есть с аппетитом, сколько влезет, без боязни испортить фигуру. Дора считает, что дамы, вдоволь наевшиеся вкусного и сладкого, становятся добрее и сговорчивее. В начале мероприятия она обязательно подчеркивает, что все наше угощение до смешного низкокалорийное, приготовленное по суперсовременным технологиям здорового питания. Конечно же, это вранье, но кто проверит?
Я еще раз огляделась, подобрала забытые Дорой на стуле бумажки, поправила скрутившуюся плеть плюща. Все готово.
Парень с мандолой – как его? Мандолист? – заиграл что-то легкое, приятное, отчетливо итальянское. Официант-бармен выстрелил в воздух пробкой шампанского и принялся наполнять бокалы.
По красной ковровой дорожке величественно, как айсберг из тумана, выплыла первая гостья – тоже в белом, как и Дора. Она ревниво оглядела нашу королеву, чуть поморщилась досадливо, но тут же расплылась в улыбке и подошла к Ее Величеству Феодоре Первой-но-не-единственной лобызаться в румяные щечки.
– Принимай тело, – шепнула я Петрику.
Он ловко выдвинулся вперед, галантно подхватил даму-айсберг под пухлый локоток и переправил ее к официанту с велком-дринком, освобождая доступ к королевскому телу следующей гостье.
Мероприятие шло по плану. Нарядные радостные гости явились, расселись и зазвенели бокалами и приборами, наваливаясь на «низкокалорийное» угощение.
Дора встала во главе стола и, не мешая дамам наслаждаться едой и напитками, непринужденно произнесла речь, которую я сама написала, а потому не слушала. Так, улавливала краем уха знакомые фразы и рассматривала новых членов нашего клуба.
Тут надо сказать, что к названию «Дорис» у меня есть претензии. Что за Дорис, кто это? Понятно, что Доронина так затейливо сократила фантазийный формат своего бизнеса: «ДОставка Радости И Счастья», но все же Дорис – это женское имя, так кто же она такая?
– Единственная Дорис, которая мне вспоминается, это одна из сводных сестер Золушки, уродливая хозяйка таверны «Отравленное яблоко» в мульте про Шрека, – объясняла я подружке-начальнице. – Тебе с твоим клубам нужны такие ассоциации?
– Не критиканствуй, – отмахивалась Доронина. – Небось это не единственная Дорис в мировой литературе и кинематографе.
– Есть еще рыбка Дори из доброго диснеевского мультика…
– Ну, вот видишь!
– …Но она совершенно чокнутая, хотя и славная.
– Я бы сказала иначе: она милая и необычная, – не вняла моим увещеваниям непробиваемая Доронина и даже изобразила голубую рыбку на эмблеме своего клуба.
Караваев, которого очень забавляет то, чем мы с Дорой занимаемся, так и называет ее детище: клуб «Килька»!
Задумавшись, я пропустила большую часть Дориной речи. Застала уже самый финал.
– Счастье неуловимо! – вдохновенно вещала королева Феодора. – Ему невозможно позвонить, пригласить в гости или послать открытку, его нельзя увидеть или пощупать, зато в полной мере можно ощутить. У счастья нет адреса, зато он есть у счастливых людей. У счастья нет лица, но его можно увидеть на лицах тех, кто нашел его. У счастья нет половых признаков, однако оно приходит и к мужчинам и к женщинам. У счастья нет желудка, но его надо постоянно подпитывать.
Тут Дора бросила в рот виноградину, отсалютовала слушательницам бокалом, глотнула шампанского и повторила:
– Да, да! Я считаю, что его, это чудесное ощущение счастья, нужно в себе растить, беречь и всячески подпитывать.
Она сделала паузу, выразительно оглядела охотно подпитывающихся дам и закончила:
– Добро пожаловать в клуб «Дорис» – высокое собрание знатоков и ценителей простых и действенных рецептов женского счастья!
Дамы зааплодировали. Шустрый официант рысцой пробежался вокруг стола, наполняя бокалы, и члены клуба выпили за женское счастье.
Я незаметно покосилась на наручные часики. Доронина, прикрывась бокалом, вопросительно глянула на меня. «Тяни время» – показала я ей условленным жестом. Доронина кивнула и предложила присутствующим проявить гендерную толерантность – выпить и за мужское счастье тоже.
– То есть – за нас, прекрасных! – весело объявила она.
Дамы оживились, захихикали, снова зазвенели бокалами.
У меня в кармане беззвучно вздрогнул мобильник – пришла эсэмэска от Эммы: «Попали в пробку, будем через минуту». Я жестом изобразила эту минуту, подняв указательный палец. Дора понятливо кивнула и вальяжно молвила:
– Вот тут мне коллеги подсказывают, что в народе бытует мнение, будто у каждой женщины есть один-единственный суженый, ряженый, на роду написанный мужчина. Это, конечно, не так.
Дамы завозились, одобрительно кивая и заинтересованно блестя глазами. Я расслабилась. За Дору можно не беспокоиться, она умеет и любит заговаривать людям зубы. Минуту уж точно продержится.
– Частенько можно услышать: как мало нужно человеку для счастья! – разливалась наша королева. – По моим наблюдениям, тот, кто так говорит, обычно имеет в виду не себя, а какого-то другого человека. И скорее мужчину, чем женщину. Сразу оговорюсь: я не принадлежу к растущей армии воинствующих феминисток! – Дора вскинула руки, как бы отбивая возможные нападки. – Я всегда любила, люблю и, надеюсь, буду любить мужчин…
– Одного конкретного мужчину, я надеюсь! – подал голос Петрик, сидящий по правую руку Ее Величества и играющий роль юного принца-консорта.
Королева-бабушка ласково улыбнулась ему и подмигнула дамам.
– Мужчины достойны нашего женского восхищения как создания более искренние и простодушные. Для сиюминутного счастья им действительно может быть достаточно сущей малости: качественной телевизионной трансляции футбольного матча, жестоко покоренного Эвереста, разгаданной тайны Бермудского треугольника или победы над мировым злом.
– Горячего борща с салом! – вставил Петрик, печально оглядев сладкий стол.
Дамы захохотали. Королева похлопала принца по плечу:
– Крепись, любимый! – И вновь с улыбкой обратилась к дамам: – С нами все не так просто. Женщине для полного и безоговорочного счастья нужно то, что обозначается словом из трех букв.
– Правда?! – показательно обрадовался принц Петрик, провоцируя новый взрыв смеха.
– Вы о чем сейчас подумали? – притворно нахмурилась Дора. – Неверно. То есть верно лишь отчасти. Правильное слово – «всё»!
Хохочущие дамы забили в ладоши. Петрик в напускном отчаянии помотал головой, красиво разлохматив сияющие кудри.
– Душевное спокойствие, мир и лад в доме, регулярные купания в любви и обожании. – Дора ласково потрепала Петрика по волосам. – Здоровье и благополучие всех членов семьи, успех в делах и творчестве, тотальный контроль над свободными радикалами – вот наша женская программа-минимум! Обязательных составляющих женского счастья может быть сколь угодно много, и отсутствие хотя бы одной из них непоправимо нарушает гармонию…
Тут гармонию нарушил дробный топот, похожий на цокот копыт. Дора замолчала и оглянулась.
В беседку, стуча по мрамору металлическими набойками на каблуках, влетела невысокая пухлая дама неопределенных лет – в тесных джинсах и балахонистой белой рубашке, под воротником которой пестрел яркий шейный платок, повязанный на манер пионерского галстука. В руке у толстушки был лаковый клатч, на запястьях звенели браслеты.
– Машенька? – удивилась Дора.
Стильные дамы при виде цыганистой Машеньки начали морщиться и переглядываться с видом «это еще кто?». Счесть ее опоздавшей к началу мероприятия не позволяло отсутствие свободных посадочных мест.
– Я на секундочку! – Машенька швырнула на стол свой клатч и кинулась на шею Дорониной. – Дорочка, дорогая, спасибо, спасибо, не знаю, как и благодарить, у меня все получилось!
– Да? – Дора поверх плеча повисшей на ней Машеньки извиняюще улыбнулась заинтригованным дамам. – Присядешь с нами, расскажешь о своих успехах?
Я встала, демонстрируя готовность уступить новой гостье свое место за столом. Машенька отцепилась от Доры и помотала головой:
– Не могу, я на секундочку забежала, меня там ждут.
– ОН? – многозначительно уточнила Дора.
– ОН! – ликующе подтвердила Машенька и щедро рассыпала воздушные поцелуи. – Девочки, всем удачи, верьте Доре, она такая, такая… Люблю! Целую! Вернусь из Греции – позвоню!
Толстушка вылетела из беседки так же стремительно, как и влетела.
– Кто же ОН-то? – Дора шагнула к балюстраде, провожая Машеньку задумчивым взглядом. Дамы моментально повскакивали с мест и кукушечками высунулись меж колонн, чтобы тоже увидеть, кто ОН и какой.
Я тоже подошла и посмотрела. Рядом тут же возник Петрик.
– О, а малыш подкачался, – одобрительно сказал он мне на ухо, – уже не бледный глист – юный мачо!
ОН и впрямь смотрелся очень неплохо. Голубые джинсы подчеркивали длинные стройные ноги, эластичная черная футболка обтягивала широкие плечи и рельефную грудь.
Дамы в беседке заахали умиленно и восторженно.
ОН, увидев, что его рассматривают, просиял белозубой улыбкой и помахал дамам ручкой.
– И бронзант хороший, загар совсем как натуральный получился, – отметил Петрик.
Толстушка Машенька, с необыкновенной легкостью проскакав по ступенькам, влетела в объятия мачо и заливисто засмеялась. Мачо мужественно хохотнул, подхватил даму на руки и унес за поворот, где мы уже не могли их видеть.
– Хоть бы не уронил ее, – пробормотала я.
Как бы мачо не пыжился, он не Геракл.
– Ничего, там кусты мягкие, – успокоил меня Петрик.
Мы вернулись к столу. Дамы с задумчивыми и мечтательными лицами занимали свои места.
– Люся, Маша сумочку оставила! – спохватилась Доронина.
Все уставились на забытый клатч. Я подошла и взяла его, но неудачно – вверх ногами, так что на пол выпали какие-то бумаги. Я подняла их: рекламный буклет элитного жилого комплекса и два билета на самолет.
– Кто-то вьет уютное гнездышко, – с пониманием прокомментировала Дора, щелкнув ногтем по буклету.
– И летит на Санторини, – завистливо добавила я и под тихий стон присутствующих заторопилась на выход. – Догоню, верну ей…
Эмма с Машенькой ждали меня на парковой лавочке с видом на карусели.
Машенька успела стереть косметику, закатала джинсы, сняла с шеи старомодный платочек, повязала его на голову на манер банданы и теперь выглядела на свои честные двадцать. Эмма перестал пыжиться, изображая гренадерскую стать, и вольготно раскинулся на лавочке – долговязый парнишка, похожий на молодого лося. В руке у него был рожок с мороженым – надо полагать, очень вкусным. Эмма сладко чавкал и жмурился от удовольствия.
– А вот и наши денежки! – увидев меня, обрадовалась Машенька.
Я молча вручила ей «забытый» клатч и выдала им обоим по тысяче рублей.
– Ну, как мы сыграли? – явно напрашиваясь на похвалу, спросил Эмма.
– Публика в восторге. – Я отправила в ближайшую урну уже ненужный рекламный буклет и фальшивые авиабилеты, напечатанные на принтере.
– А можно мне в следующий раз роль со словами?
– Со словами роль только у Доры. Шли бы вы отсюда, чтобы наши дамы вас не увидели, они уже скоро будут расходиться.
– Ну и ладно, нет слов – есть деньги. – Машенька, не столь амбициозная, как ее партнер, встала с лавочки и потянула за собой Эмму: – Пойдем, Витек, в пельменную.
– Пелемень! Требуют наши сердца! Пелемень! Требуют наши глаза! – радостно запел вечно голодный братец, послушно топая за подружкой.
Я проводила веселую молодежь добрым родительским взглядом и пошла обратно в беседку.
Дамы во главе с Дорой под руководством оператора выстраивались на лестнице для общего фото. Дело это было непростое, потому как каждая мадам желала оказаться ближе к центру. Оператор проявлял чудеса дипломатии, королева Феодора, вокруг которой группировались ее новые подданные, молчала и улыбалась – она была выше мелочной суеты. Я не стала мешать многотрудному финальному процессу и поднялась к беседке с другой стороны, по тропинке.
За круглым столом сидел один Петрик. Он скинул пиджак, расстегнул рубашку и, мыча от удовольствия, ел пирожные, на которые при дамах вынужден был смотреть с показным отвращением.
Снаружи, за колоннами, звенел посудой, складывая ее в корзины, бармен-официант. По песчаной дорожке со скрипом подъехала тележка цветочников.
– Флористику забираем?
– Забирайте.
Позвонили декораторы, сказали, что уже подъехали за мебелью. Подошел оператор и напомнил, что рабочку с камеры на общаке он сольет, как обычно, в облако, а крупные планы предоставит по запросу. Я кивнула, слегка покривившись: не люблю отсматривать видеозаписи, а придется. Дора требует от оператора фиксировать реакцию дам на ее слова, а от меня – конкретизировать, кого что очевидно зацепило. Это очень помогает нашей августейшей начальнице в дальнейшей работе с новыми вассалами.
Проводив милых дам, в беседку вернулась Доронина. Она скинула туфли, с наслаждением потопала босыми ногами по холодному мрамору и пафосно изрекла:
– Как говорят в Голливуде – я слишком стар для этого дерьма!
– Пора убираться отсюда, – ответила я другим расхожим штампом.
– Сдадим декорации и бутафорию – и уберемся, – согласилась Дора, массируя голени. – Ох, нелегок наш хлеб…
– Нет хлеба – будем есть пирожные, – перефразировала я другую королеву.
– А где сочувствие, не поняла?
– Ты ждешь от меня сочувствия? – удивилась я.
– А ты не ждешь?
– Жду. Зарплату!
– Какая же ты корыстная. – Доронина с кряхтением разогнулась, полезла в сумку, достала пухлый бумажник, посмотрела на меня, покачала головой и пошла расплачиваться с музыкантом и оператором.
Вот так всегда! Кто больше всех работает – тот меньше всех ест.
Сокрушенно вздохнув, я нагребла на тарелку пирожных и села рядом с Петриком.
– Телефончик музыканта дашь? – спросил дружище, наблюдая, как Дора, шевеля губами, отсчитывает гонорар томному длинноволосому мандолинисту.
– Понравился? А говорил, инструмент у него маленький…
– Надо рассмотреть поближе…
– Чего хихикаем? Что замышляем? – вернулась Доронина.
Строгая, сердитая. Не любит расставаться с денежками.
– Да мы тут о своем, о девичьем. Ты скажи лучше, как наши успехи?
– Неплохо. – Складочка на лбу Доры, единственная настоящая среди нарисованных морщинок, разгладилась. – Пять записей на личные консультации, десять броней на майские костры с очищением и созиданием и полный аншлаг на шаманские банные практики.
– Значит, мы в прибыли, – резюмировала я и встала, потому что пришли декораторы забирать стол и стулья. – Гоните мою зарплату, Федор Михалыч, я хочу купить себе новый костюмчик, этот Петрик заклеймил как китайскую дешевку.
– Шопинг, шопинг, мы идем на шопинг! – по-детски обрадовался Петрик.
– Ладно. – Дора открыла бумажник и выдала нам денег. – Но чтобы новость на сайте и посты с фотками в соцсетях были к вечеру, а не завтра на рассвете!
– Да, моя королева! Будет исполнено, моя королева!
Начальница закатила глаза, а мы с Петриком, толкаясь локтями и хихикая, поспешили удалиться.
Предаться разнузданному шопингу не удалось.
Мы с другом еще не успели выйти из парка, как позвонила Доронина.
– Далеко убежали? – грозно громыхнула она.
– Э-э-э… – Я замялась, не зная, как лучше ответить.
– До канадской границы, – шепотом подсказал Петрик, чутко уловив раскаты грома в трубке.
– Как раз выходим из парка. – Я решила не врать, потому что голос у Доры был уж слишком озабоченный.
Должно быть, что-то случилось.
И точно!
– Не выходите пока, пробегитесь по аллеям, поищите одну красавицу из наших новеньких, она из беседки вышла, а к своей машине с водителем не пришла. А он тут волну-у-уется! – По тону чувствовалось, что избыточное волнение потерявшего хозяйку водителя их величество не одобряют.
– Что за красавица?
– Афанасьева Ольга Петровна.
– Приметы дай. – Я не успела запомнить наших новеньких по именам и фамилиям.
– Да такая блондинистая, вся в розовом. Петрик наверняка запомнил, от нее неправильными духами пахло.
– Сейчас поглядим.
Я сунула мобильник в карман и посмотрела на Петрика.
– Неправильно пахнущая блондинка в розовом – тебе это о чем-нибудь говорит?
– Это говорит мне о вопиющем отсутствии вкуса! – Дружище скривился. – К парфюму-то нет претензий, «Розес де Хлое» – композиция две тысячи восьмого года, уже почти классика. Дамасский сорт слегка разбавлен бергамотом, лимоном и личи, воссоздана атмосфера утонченного парижского сада…
– Так в чем проблема-то? – перебила я нетерпеливо.
Петрику только дай порассуждать о чем-нибудь эдаком – успеешь состариться, пока он выговорится.
– Да в том, что никак не подходит к такому парфюму многослойный наряд из розового шелка с оборочками! Пахнешь, как роза – хорошо, но не надо при этом наряжаться царицей цветов, это явный перебор, наряд для карнавала!
– Отлично, значит, ты эту розовую тетку запомнил и узнаешь, если увидишь?
– Даже если не увижу, я ее с закрытыми глазами узнаю – по запаху!
– О’кей, тогда я смотрю, а ты нюхаешь.
Мы резко сменили курс и пробежались по Городскому саду, высматривая розовые оборки и вынюхивая дамасский сорт с бергамотом, лимоном и чем-то там еще.
На магистральных парковых аллеях гражданкой Афанасьевой Ольгой Петровной не пахло. На тропки в зарослях соваться не хотелось: обута я была неподходяще для активных разыскных работ. На каблуках по гравию не побегаешь.
– Пройдем еще вон по той асфальтированной дорожке – и этим ограничимся, – с пониманием отнесся к моей проблеме чуткий Петрик. – Больно надо из-за какой-то розы-мимозы обдирать каблуки! Куда пойдем, направо или налево?
– Туда. – Я мудро выбрала путь в направлении выхода из парка.
И трагически ошиблась: за первым же поворотом дорожка почти потерялась в зарослях цветущих кустов. Пришлось буквально продираться через жасминовые и сиреневые джунгли!
Дорожка, как на грех, оказалась отнюдь не прямой – не иначе ландшафтный дизайнер планировал ее с тяжелого похмелья, сильно дрожащими руками.
Я с громким треском и тихим матом петляла среди цепких кустов вслед за Петриком, который мужественно шел первым, протаптывая путь своими более удобными, чем мои каблучищи, оксфордами…
И вдруг я поняла, что слышу треск и шорохи со стереоэффектом! Впереди шумел Петрик, а сзади-то кто?
Я оглянулась через плечо и отчетливо увидела в зеленях за спиной приближающуюся крутую волну. Кто-то еще ломился сквозь недобитый нами жасмин, следуя тем же курсом!
Мое воображение мигом нарисовало злого лесного кабана с маленькими глазками и большими клыками. Моя рассудительность оценила крутизну волны, затронувшей даже макушки кустов, и решила, что кабан для этого маловат. Воображение с готовностью развеяло кабана и нарисовало большого и злого лесного медведя.
– Откуда в парке лесной медведь? – решительно не согласилась я и повысила голос: – Эй, кто там?!
Волна остановилась. Обрадованная, я развернулась и двинулась в обратном направлении. Волна, секунду помедлив, тоже покатилась назад.
– Врешь, не уйдешь!
Я ускорилась, преследуя условного кабаномедведя, и наверняка настигла бы его, не попади мой каблук в глубокую трещину на асфальте.
«Крак!» – сказал мне на прощание каблук.
Я выругалась и вовсе непечатно.
– Что? Почему? Зачем? – примчался Петрик, оценил диспозицию, присвистнул и резюмировал без должной скорби: – На этом поиски пропавшей тетки окончены, не будешь же ты скакать в одной туфельке, как Золушка.
Дружище поддержал меня, проследил направление моего напряженного взгляда и уточнил:
– А ты зачем побежала обратно?
– Затем, что нас кто-то преследовал! Крался в зарослях, пригнувшись. А когда понял, что я его заметила, развернулся и дернул в обратном направлении!
– Это могла быть собака, – предположил Петрик.
– Ага. Скажи еще – кабан или медведь.
– Постой-ка…
Отважный дружище оставил меня в относительно устойчивом равновесии (как, интересно, цапли подолгу стоят на одной ноге и не падают?) и пошел вслед за собакокабаномедведем.
Мы с моей рассудительностью отметили, что Петрик сотрясает кусты отнюдь не так мощно. Значит, тот, кто следовал за нами, покрупнее будет.
– Это была не собака. – Мой друг вернулся, помахивая какой-то тряпочкой, как народная плясунья – платочком.
Тряпочка была черная, маленькая, трикотажная, неправильной формы. Ее будто зубами выдрали… Неуемное воображение снова нарисовало мне собаку, кабана и медведя, любезно предложив разных зубастых на выбор.
– Натуральный хлопок, – так и сяк покрутив лоскуток, сказал Петрик. – С добавкой эластана ткань бы тянулась, а так порвалась на раз-два.
– Чего это она вдруг порвалась?
Воображение, чтоб ему, живо нарисовало батальную картинку «Петрик, терзающий врага, не щадя маникюра своего».
– А там среди жасмина акация прячется, тоже цветущая, но жутко колючая – шипы с мой мизинец, – охотно пояснил Петрик и завертелся, пытаясь заглянуть себе за спину. – Посмотри, моя-то одежда не пострадала?
Я посмотрела и доложила:
– На брюках сзади есть затяжка, но ее можно вправить, а дырок нет, не волнуйся.
– Ну как же не волноваться, если за нами кто-то следит? Это же не к добру?
– Конечно, не к добру. Я вот каблук сломала! – расстроилась я.
– А он футболку порвал, так что пока мы равно несем потери, – попытался меня утешить Петрик. – Давай-ка выбираться из этих джунглей к цивилизации, надо вызвать такси.
Кое-как мы добрели до края парка, вызвали такси. Уже из наемного экипажа я позвонила Дорониной, чтобы сказать ей: по аллеям мы прошлись, но тетку в розовом не увидели.
– Ну и хрен с ней, с этой розой! – припечатала начальница.
Видно, осиротевший шофер уже не стоял у нее над душой и необходимости выбирать выражения не было.
На такси мы с другом доехали до торгового центра. Там я села на мягкий пуфик в салоне обуви и наслаждалась тем, как суетятся вокруг меня бесценный Петрик и активизированные им продавщицы.
Уже в новых туфлях я с Петриком под ручку прошвырнулась по магазинам. Мы прикупили себе обновок, потом выпили кофе, снова вызвали такси и отправились, нагруженные пакетами и коробками, домой.
И все это время мне казалось, что за нами наблюдают! Я озиралась, засматривалась в зеркальные стекла витрин, приглядывалась к окружающим людям и к машинам, следующим за нашим такси.
Какая-то подозрительная темная тачка как приклеенная катилась за нами от торгового центра до самого въезда в «Баварию», и отвязалась, только когда мы проехали за шлагбаум.
Ощущение недоброго взгляда в спину вызывало чувство жжения между лопатками, сильно мешало получать удовольствие от шопинга и вообще изрядно нервировало.
– У тебя нет ощущения, будто происходит что-то странное? – спросила я Петрика, когда мы уже оказались дома и зашли на кухню попить водички.
– Такое ощущение у меня есть, – согласился дружище. – Чего у меня сейчас нет, так это времени на пустые разговоры. Нужно срочно доверстать каталог…
– А мне новость о сегодняшнем мероприятии сделать…
– Значит, не будем сейчас думать о странном.
– Мы подумаем об этом завтра?
– Нет. – Петрик был немногословен – торопился закончить свою работу. – Встретимся на кухне…
– Место встречи изменить нельзя?
– В восемнадцать ноль-ноль…
– Сверим часы?
– Да Люся, кончай уже хохмить! – Дружище вспылил, и я вскинула руки – мол, все, сдаюсь, больше не буду. – За ужином поговорим, океюшки?
Мы разбежались по комнатам, чтобы засесть за компьютеры.
Примерно через час – точно в срок – я вышла из своей комнаты, но Петрик уже хлопотал на кухне. Когда я явилась, в духовке уже что-то аппетитно шкворчало, а дружище снимал с себя фартук.
– И что у нас на ужин? – поинтересовалась я, принюхиваясь в предвкушении.
– Лазанья. Ты моешь овощи и делаешь салат.
Петрик вручил мне переходящий фартук, открыл бутылку вина и устроился на высоком барном стульчике с бокалом красного сухого. Я поняла, что можно начинать отложенный разговор.
– Так вот о странном. Начиная с сегодняшней прогулки по парковым кустам меня не покидает неприятное чувство, будто на меня постоянно кто-то смотрит.
– Конечно, на тебя постоянно кто-то смотрит, – охотно подтвердил дружище. – Ты же у нас красотка, моя бусинка, на тебя всегда приятно посмотреть.
– Мерси за комплимент, но я не об этом. Мне кажется, за нами следят. Ты не заметил, что вслед за нашим такси до самой «Баварии» ехала какая-то подозрительная машина? Мы закатились под шлагбаум, а она осталась за оградой, но пешеходам ведь не нужен пропуск на территорию…
– Ты хочешь сказать, что кто-то может наблюдать за нами прямо сейчас?! – Сообразительный Петрик подхватился, спрыгнул с табурета и кинулся к окну, на бегу скомандовав мне: – Свет погаси!
Я послушно щелкнула выключателем.
На улице еще не стемнело, но в кухне горели точечные светильники над рабочим столом – я очень тщательно перебираю свежую зелень для салата. Не люблю, знаете ли, находить в своей тарелке жучков-червячков.
– И что там?
В отличие от Петрика, я не спешила подойти к окну. Мало ли, вдруг за нами и вправду следят. И не просто так, а с конкретной нехорошей целью. Да я тысячу раз видела в кино, как растяпу у окна снимает вражеский снайпер!
– Вроде все как обычно. Разве что наша пиццерия сегодня расширила свой летник, столы и стулья чуть ли не по всей площади стоят. Народу много, свободных мест мало. О, теперь там будет живая музыка – я вижу подобие деревянной эстрады, а на ней какая-то грудастая брюнетка в жутко пошлом платье из серебряной чешуи страстно тискает микрофон. Но еще не поет. – Петрик приоткрыл, послушал и снова закрыл окно, после чего доложил: – Пока еще Челентано разливается.
В пиццерии «Адриано» постоянно крутят одни и те же песни старых добрых итальянцев – лучшие хиты с фестиваля в Сан-Ремо. Хорошо, что у нас тройной стеклопакет и отличная звукоизоляция, иначе я спятила бы, день-деньской слушая Тото Кутуньо, Андреа Бочелли, Джанни Моранди и Аль Бано с Роминой Пауэр.
– То есть среди сидящих за столиками в новом летнике может быть и тот, кто сейчас наблюдает за нами, – сделала вывод я. – С площади прекрасный вид на наши окна…
Свистнули, съезжаясь вместе, крылья плотных штор.
– Даже так? – Я неприятно удивилась.
Мой друг-дизайнер обожает воздух и простор во всем, не только в верстке. В общих помещениях нашей квартиры – в кухне и гостиной – мы даже на ночь не задергиваем шторы. Петрик утверждает, будто в закрытом пространстве у него начинается клаустрофобия. Как же он проникся моими пугающими рассуждениями, если сам занавесил окно!
– Не нравится мне все это, – сказал дружище, вернувшись на барный стульчик и жадно глотнув винишка.
Я ничего не успела сказать – зазвонил мой мобильный, оставленный на барной стойке. Петрик покосился на подрагивающий аппарат и почему-то шепотом сообщил:
– Незнакомый номер.
У меня руки были мокрые, и я глазами показала другу – возьми, мол, телефончик.
Петрик послушался, принял звонок и тихо, таинственно прошелестел в трубку:
– Слушшшаю…
Я качнулась к нему, вытягивая шею. Секунд на двадцать установилась немая сцена с участием двух персонажей – кривобокого жирафа (я) и вспугнутого суслика (Петрик). Потом суслик шевельнул лапкой, сбросил звонок и насвистел мне:
– Ни звука…
– В смысле?
– Ну, тишина была в трубке. Одно зловещее сопение!
– Давай не будем накручивать. – Я тоже взяла бокал, плеснула в него вина и выпила его залпом. – Мало ли кто позвонил. Может, по работе. И, может, как раз связь оборвалась. Это еще ни о чем не говорит.
«Бум-бум-бум!» – загремела стальная входная дверь.
Мы с Петриком вытаращились друг на друга новыми пятирублевыми глазами – круглыми и лихорадочно блестящими.
«Бум-бум-бум» в дверь повторилось с заметным повышением громкости.
Я тихо, крадучись двинулась в прихожую.
– Куда? Возьми хоть что-нибудь! – яростно прошептал мне вслед Петрик.
Дружище явно не имел в виду хлеб-соль для торжественной встречи. Я еще не подошла к двери, когда он настиг меня со скалкой в одной руке и пустой бутылкой в другой. Надо же, мы успели выпить все винишко?
– Держи. – Петрик отдал мне скалку, оставив себе бутылку, и мы одинаково вздернули их в высоком замахе.
«Бум-бум-бум-бум!» – шумно завибрировала дверь.
Кому-то не терпелось отведать нашего гостеприимства.
– Кто там? – напыжившись, громко и грозно вопросил Петрик.
– Свои, – уверенно ответил неузнаваемый хриплый бас.
– Ну, хлеб да соль вам, коль свои, – пробормотала я, свободной рукой нащупывая дверной замок. – Точнее, скалка вам да бутылка…
Прятаться от неведомой опасности – это не мой стиль. Я Люся Суворова, и славная фамилия обязывает меня бесстрашно принимать бой!
Я широко распахнула дверь.
– Эй, вы чего? – прохрипел неузнаваемый бас. – Ужрались, что ли, и деретесь тут? Как знала, что не надо вам зарплату давать.
Под арку, образованную нашими с Петриком воздетыми руками с бутылкой и скалкой, слегка пригнувшись, отважно шагнула Доронина. Она прошла в прихожую, развернулась и хмыкнула через плечо:
– Ну, прям «Рабочий и колхозница», скульптора Мухиной на вас нет!
Не дожидаясь приглашения, Дора протопала в кухню и громыхнула о столешницу принесенными бутылками.
– Вот почему она не звонила в дверь, а стучала ногами, – глубокомысленно изрекла я. – У нее руки были заняты!
Петрик очнулся и побежал проявлять гостеприимство – не то, которое со скалками-палками, а традиционное, с хлебом-солью. Точнее, с салатом и лазаньей.
– О, коньячок? Очень кстати, мы как раз уже допили вино, – услышала я и тоже побрела из темной прихожей на свет, звук и запах.
Лазанья как раз дошла до кондиции.
Мы сели за стол и поужинали. За едой ни о чем неприятном не разговаривали – Дора, наш видный специалист по правильному питанию счастья, утверждает, что портить себе удовольствие от приема вкусной еды ни в коем случае нельзя. Мол, разрушительные вибрации и негативные флюиды недобрых слов передаются насущному хлебу, салату, лазанье и коньяку, с ними вместе попадают в организм и с удвоенной силой терзают нас изнутри.
Поэтому лишь когда хозяюшка Петрик убрал со стола опустевшие тарелки и выставил рюмки и вазочку с конфетами, я спросила:
– Федор Михалыч, у тебя все в порядке?
– Хочешь знать, чего я приперлась на ночь глядя – так и спроси, – огрызнулась Доронина, наполняя рюмки.
– Я вежливая!
– Так вежливо спроси.
– О’кей. Чему обязаны вашим визитом, уважаемая?
Уважаемая хлопнула рюмашку, развернула конфету, сунула ее в рот и с оттопыренной щекой промычала:
– Хреново мне…
Я отняла у нее конфетный фантик, чтобы она не хрустела им, сворачивая и разворачивая – есть у Дорониной такая дурная привычка.
– Я вижу, ты осипла, дарлинг. Фарингит, ларингит? Слишком много сегодня говорила, да еще это ледяное шампанское… – Сердобольный Петрик погладил Дору по плечу, обтянутому белым хлопком футболки.
Начальница успела сменить наряд и имидж, явившись к нам уже не королевой, а нормальной – или слегка с приветиком – молодой бабой. Теперь на ней были простецкие джинсы с футболкой – кеды она сбросила в прихожей. На лице – никаких нарисованных морщинок, на голове – никаких фальшивых локонов. Стрижка фасона «тифозный барак» – очень короткий ёжик, сегодня – синий. Дора, когда она не в образе августейшей Феодоры Первой, очень любит экспериментировать с цветными тониками для волос.
Я засмотрелась на начальницу и упустила момент, когда опять запел мой мобильный. Вечная командирша Доронина, не дождавшись адекватной реакции на звонок с моей стороны, сама цапнула телефон и сиплым басом выдохнула в него:
– У аппарата!
Будь я на другом конце воображаемого телефонного провода, подумала бы, что речь об аппарате самогонном. По голосу Дору с ее фарингитом-ларингитом запросто можно было принять за сильно пьющего мужика.
Надеюсь, это не Караваев мне звонит.
Я потянулась отнять у Дорониной трубку, но та отодвинулась. Несколько секунд она прислушивалась, морщась, потом с недоумением посмотрела на дисплей, пожала белыми хлопковыми плечами и отдала мне мобильник:
– Фигня какая-то.
Я забрала свой аппарат, посмотрела – снова вызов с неизвестного номера – и спросила:
– Кто это был?
– Никто. Дед Пихто. Мне не представились.
– А что-то сказали?
– Не-а. Молчали, только дышали жарко. – Доронина поставила на стол локти, подперла ладонями щеки и вдруг заныла, застрадала: – Ой, девки… Что за жизнь у меня такая горемычная? Ни мужа, ни деток, ни кошечки с собачкой, никакого бабского счастья, вообще ничего…
Мы с Петриком переглянулись, понимая, что Ее Величество накрыло откатом.
Когда подолгу напоказ притворяешься видным специалистом по счастью, демонстрируя полную безмятежность и нерушимое блаженство, неизбежно случаются такие приступы грусти-печали.
Дора еще молодец – успела прибежать к нам с Петриком, чтобы не страдать при чужих людях. Я-то уже знаю, как надо действовать в подобных случаях.
– Ничего у тебя нет, это точно. Только квартира в центре, дача за городом, домик у моря и банковские счета – рублевый и долларовый…
– И криптовалютный! – встрепенулась Доронина, ревниво отметив неполную ревизию ее имущества. – Я вам говорила, что прикупила кусочек биткоина?
– Да что ты?! – Петрик изобразил повышенное внимание.
Он тоже в курсе, что лучше всего нашу королеву отвлекают от душевных страданий вопросы развития бизнеса и умножения капитала.
– Ну! Купила, да! А биткоин-то все растет! – Доронина перестала кукситься. – Но вы же меня знаете, я все яйца в одну корзину не складываю. Думаю еще недвижки прикупить, клубу не помешает собственный офис…
Тут она снова нахмурилась.
– С клубом-то что не так? – не поняла я. – Ты же сегодня чуть ли не все опции распродала.
– Угу. – Доронина снова потянулась за бутылкой. – С клубом все было бы хорошо, если бы не некстати пропавшая тетка, эта розовая дура…
– Давайте не будем обобщать. – Петрик одернул свою шелковую рубашечку цвета утренней зари. – Любовь к розовому – еще не признак слабоумия.
– Там есть и другие признаки. – Дора щедро набулькала себе в рюмку коньяка. – Во-первых, эта ду… душистых прерий роза, как там ее? Ольга Петровна! Она велела шоферу ждать своего возвращения, а сама куда-то сдернула.
– Мадам не обязана отчитываться перед прислугой, – заметила я.
– Во-вторых, позже днем у нее была назначена деловая встреча, на которую она не пришла, – укоризненно покосившись на меня, продолжила Дора. – В-третьих, в их благородном семействе заведено встречаться дома за ужином, а мадам попрала традиции и не вышла к столу. И, главное, никого не предупредила, что никуда не явится – ни к шоферу, ни к адвокату, ни к ужину!
– А нам-то что? – не поняла я. – Ну, загуляла тетенька. Скандал в благородном семействе. Клуб наш при чем?
– Ну, привет! – Дора выпучила глаза. – Как ты не понимаешь?
– Мы в ответе за тех, кого приручили! – провозгласил Петрик и стратегически отступил к мойке – сражаться с грязной посудой.
– А если с ней действительно что-то случилось? – Доронина продолжала таращиться на меня. – Мы же будем последними, кто ее видел!
– И что? – Я все еще не понимала, в чем проблема. – Постой… Ты, похоже, недоговариваешь. Мы чего-то не знаем?
Я оглянулась на Петрика у мойки – он замер с намыленной губкой в поднятой руке. С нее хлопьями падала пена.
– Когда я покидала парк, его уже прочесывали в поисках пропавшей тетки, – неохотно призналась Дора. – У нее муж не то сильно состоятельный, не то очень влиятельный, не то два в одном. Полиция мгновенно возбудилась – невиданное дело…
Тут, перебив хозяйку, завопил Дорин мобильник. Она нервно выдернула его из кармана и с размаху влепила себе в ухо:
– Ну?!
Смартфон уныло и непонятно заквакал. Дора помрачнела пуще прежнего.
– Ладно. Сейчас пришлю адрес.
Горбясь и хмурясь, она затыкала пальцем в дисплей.
– Чей адрес ты пришлешь и кому? – У меня возникло нехорошее подозрение.
– Ваш и кому надо, – огрызнулась начальница.
Потом она вздохнула и сказала почти виновато:
– Вернее, кому не надо, но он пристал как банный лист – «нужно срочно встретиться, есть важный разговор».
Она приложила руку к разгоревшемуся лбу, пробормотала:
– Пойду-ка я умоюсь, – и, тяжело поднявшись, побрела в ванную.
– По-моему, наша Дорочка заболела, похоже, у нее повышенная температура, – проводив подругу-начальницу озабоченным взглядом, сказал Петрик. – Надеюсь, это не ковид, ведь мы с тобой еще не сделали вторую прививку.
– Нет, это не ковид, – успокоила его я. – Я лучше знаю Дору и помню эти признаки со студенческих лет. Доронина хамит и краснеет от беспомощности, когда теряет уверенность в себе и своей нерушимой правоте, а признаться в этом не может. Она реально встревожена, друг мой Петрик. Вот только чем?
– Возможно, ее гость нам это прояснит.
Но гость, явившийся примерно через четверть часа, не захотел вести свой важный разговор при всей честной компании. А мы-то с Петриком уже и четвертую рюмку на стол поставили, и конфеток в вазочку подсыпали, и лимончик нарезали!
– Где мы можем уединиться для приватной беседы? – вполголоса осведомился вновь прибывший у Доры, которая, зараза такая, до самого его появления так и сидела в санузле.
То ли долго и упорно гасила там холодной водой разгоревшиеся щеки, то ли (что более вероятно!) пряталась от наших с Петриком расспросов.
– Поговорим в гостиной, – даже не спросив нас, хозяев, решила Доронина и, заведя туда своего гостя, со скрежетом закрыла раздвижные двери перед нашими любопытными носами.